Свет во тьме

Who are you to me?

Who am I supposed to be?

Not exactly sure anymore

Where's this going to?

Can I follow through?

Кто ты для меня?

Кем должен быть я?

Я больше не уверен,

К чему всё это движется.

Смогу ли я довести дело до конца

Queens Of The Stone Age –

The Vampyre of Time And Memory

Отряд расположился на ночлег в одном из боковых помещений храма. Судя по высоким, от пола до потолка, полкам из потемневшего дерева, эта просторная комната когда-то служила библиотекой или архивом. Стеллажи были завалены пыльными свитками, истлевшими молитвенниками и толстыми фолиантами в потрёпанных кожаных переплётах.   Лагерь разбили молча, слаженными движениями. С глухим стуком падали на каменный пол тяжёлые рюкзаки, натягивались веревки палаток, с тихим шуршанием раскатывались походные спальники, и лишь Шкряб неугомонно носился между спутниками, радостно тявкая и обнюхивая каждый угол нового пристанища.   Элис и Карлах взяли на себя сооружение костра. Недолго думая, девушки принялись стаскивать с ближайших полок охапки древних текстов, безжалостно сбрасывая их в бесформенную кучу прямо по центру комнаты.   — Твою мать, вот уж не думала, что когда-нибудь буду разводить костры священными писаниями, — проворчала тифлинг, с хрустом сминая ломкие, исписанные рунами страницы. Она запихивала их в самое основание будущего костра. — Это ведь... ну, типа, богохульство, да? Как думаете, Хозяйка Ночи не спустится с небес, чтобы надрать нам задницы?   Элис хихикнула, подбрасывая сверху ещё несколько свитков:    — Ну, технически — да, богохульство. Но сомневаюсь, что Шар будет сильно возражать. Она ведь богиня забвения и утрат. Ей, наверное, даже польстит тот факт, что её священные тексты навсегда исчезнут в огне.   — А ты умеешь видеть плюсы! — расхохоталась Карлах, с энтузиазмом подкидывая в кучу толстенный справочник по тёмным ритуалам. — Значит, будем считать, что мы воздаём ей высшую почесть! Гори оно всё синим пламенем!   Астарион стоял поодаль, лениво прислонившись плечом к резной каменной колонне, скрестив руки на груди. Он наблюдал за суетой с привычным видом скучающего аристократа, который совершенно случайно оказался на крестьянской ярмарке.   Бросив в кучу очередной увесистый том, Элис выпрямилась и одарила белокурого эльфа раздражённым взглядом.  — Не стой столбом, Астарион, — процедила она, подхватывая с ближайшей полки массивный фолиант, окованный потемневшим металлом. — Сделай милость, принеси хоть какую-то пользу.   Не дожидаясь ответа, она с силой швырнула книгу прямо в него. Рука эльфа взметнулась вверх, и длинные пальцы перехватили летящий снаряд в нескольких сантиметрах от переносицы.   — Осторожнее, радость моя, — протянул он с нарочитым, бархатным возмущением, элегантно взвешивая пойманную книгу на ладони. — Ты едва не испортила мне лицо. А это, смею заметить, наше главное и единственное по-настоящему ценное достояние в этом отряде.   — Какая жалость, что я промахнулась, — безэмоционально отозвалась Элис, отворачиваясь к стеллажам.   Астарион недовольно цокнул языком и небрежным жестом зашвырнул фолиант в общую кучу.   Карлах тихо присвистнула и многозначительно переглянулась с Даммоном, который неподалеку раскладывал свои кузнечные инструменты.   — О-о-о, — протянула она с ухмылкой. — кажется, кто-то сегодня спит на коврике у входа. Прощение ещё нужно заслужить, клыкастик.    Астарион застыл, сверля взглядом спину Элис, а затем издал тяжёлый вздох:    — Боги, и за что мне это... Ладно. Чем ещё я могу услужить в этом акте вопиющего вандализма?   — Можешь, пожалуйста, притащить свитков с верхних полок, — попросила эльфийка, по-прежнему не оборачиваясь. — Я до них не дотягиваюсь.   Закатив глаза и всем своим видом выражая величайшую муку от эксплуатации столь скромной персоны, эльф всё же плавно отделился от колонны и направился к самым высоким стеллажам.   — Я тоже помогу. Вместе управимся быстрее, — отозвался Даммон. Отложив в сторону точильный камень и стерев с ладоней металлическую пыль, он подошёл к стеллажам с другой стороны.   Мужчины принялись опустошать верхние ярусы древней библиотеки, сбрасывая вниз покрытые вековой пылью манускрипты. Работали почти молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами, когда нужно было передать особенно тяжёлую стопку Элис или Карлах.   Когда внушительная гора богословских трудов была готова, Элис опустилась перед ней на колени. Сосредоточенно прикрыв глаза, она вытянула ладонь над бумагой и шёпотом сплела заклинание. С кончиков её пальцев сорвался крошечный, пульсирующий сгусток пламени; стоило ему коснуться иссохшего пергамента, как костёр вспыхнул, наполняя мрачное помещение тёплым оранжевым светом.   Древние трактаты горели на удивление хорошо, весело потрескивая и выбрасывая в воздух снопы ярких искр. Магические чернила на страницах вспыхивали ядовито-зелёными и насыщенными синими всполохами, словно сами слова отчаянно сопротивлялись гибели, прежде чем навсегда обратиться в серый пепел.   — Ну, за уют! — с притворной торжественностью провозгласила Карлах. — Нам правда нужно было согреться и приготовить пожрать, так что, надеюсь, старушка Шар поймёт и простит.   Вернувшийсь к инструментам Даммон мягко улыбнулся:   — Да брось, Карлах, не бери в голову. Эти тексты пролежали здесь сотни лет, пожираемые сыростью. Они уже никому не принесут пользы. Уж лучше пусть послужат делу, согрев нас, чем продолжают гнить на мёртвых полках.   — Вот именно, — согласилась Элис. Она без тени сожаления подтолкнула сапогом в самый центр пламени толстый фолиант, на обложке которого сквозь копоть едва угадывалось тиснение в виде раскрытых ладоней богини.   Внезапно со стороны дальних стеллажей раздался заливистый, азартный лай.    — Эй, смотрите на нашего пушистика! — просияла Карлах, указывая пальцем в тень. — Он тут крыс гоняет по углам! Вон как носится!   Пёс метался вдоль дальней стены, яростно облаивая прячущихся в тени крыс и пытаясь засунуть мордочку в узкую щель между полками, откуда доносилось испуганное шуршание и писк. Астарион передёрнул плечами и отвёл взгляд от тёмного угла. Звук этого копошения всё ещё отдавался на его языке фантомным привкусом гнили.   — Давай, Шкряб, задай им жару! — радостно подбодрила пса Карлах. — Покажи этим блохастым, кто тут в лагере главный!   — По крайней мере, хоть кто-то здесь искренне счастлив, — с мягкой, чуть грустной улыбкой произнесла Элис, наблюдая за игрой пушистика. Тщательно отряхнув ладони от въедливой книжной пыли, она повернулась к подруге:   — Давай я помогу с ужином, Карлах.    — О, давай! Буду только рада, — с готовностью отозвалась тифлинг, протягивая ей часть припасов: несколько морковок, луковицу и завёрнутое в ткань вяленое мясо. — А то я своими ручищами скорее раздавлю эту несчастную луковицу в пюре, чем смогу нормально нарезать.   Выудив из походной сумки короткий нож, Элис устроилась поближе к свету и принялась нарезать овощи на деревянной дощечке. В её скупых, выверенных движениях читалась доведённая до автоматизма многолетняя привычка к суровому быту. Пытаясь заглушить роящиеся в голове тяжёлые мысли, девушка тихонько напевала себе под нос какую-то незамысловатую мелодию.   Карлах тем временем с грохотом водрузила закопчённый котелок на импровизированную подставку над огнём и щедро плеснула туда воды из фляги. Порывшись в недрах своего бездонного рюкзака, она с победным видом извлекла на свет небольшой кожаный мешочек.   — О, вот они! — обрадовалась она. — Гейл всучил мне их на прошлой стоянке, заявив своим поучительным тоном, что употребление пресной пищи — это варварство, недостойное цивилизованных существ.   Она неловко развязала тесёмку и, сунув нос в мешочек, блаженно прикрыла глаза:    — М-м-м… розмарин, тимьян, сушеный чеснок… Пахнет так, что можно язык проглотить вместе с ложкой.   — О, да, Гейл знает толк в еде, — поддержала Элис, сгребая нарезанные овощи и вяленое мясо с дощечки прямо в кипящую воду.   Карлах щедрой горстью сыпанула специи в котелок. Густой, пряный, обволакивающий аромат настоящей домашней еды сразу же заполнил пространство храма, вытесняя затхлый и горелый запах. Элис принялась размеренно помешивать булькающее варево длинной деревянной ложкой, смеясь над очередной шуткой тифлинга.   Отойдя в сторону, Астарион прислонился плечом к каменной стене. Он молча наблюдал за Элис: за ловкими движениями её рук, за улыбкой, адресованной Карлах, за бликами огня, делавшими черты лица мягче и теплее. Что-то в этой обыденной картине — такой пронзительно живой и оттого недоступной отзывалось тянущим, саднящим чувством где-то под рёбрами.   «Я извинился, — раздражённо билась мысль в его голове. — Я признал свою неправоту. Так почему она продолжает возводить между нами эту глухую стену?»   К нему подошёл Даммон. Тщательно вытирая перемазанные сажей руки куском грубой ткани, кузнец проследил за неотрывным взглядом эльфа и понимающе хмыкнул.    — Она всё ещё держит тебя на расстоянии, да? — негромко спросил он.   Ответил Астарион не сразу, лишь едва заметно стиснул челюсти. — Я принёс извинения, — сухо, с тщательно отмеренной долей яда произнёс он. — Признал, что вёл себя как идиот. Чего ещё она от меня ждёт? Крови?   — Ну, учитывая твою специфическую диету, это прозвучало бы весьма иронично, — философски заметил Даммон.   Белокурый эльф метнул на него испепеляющий взгляд, но предпочёл промолчать. Кузнец, ничуть не смутившись этой враждебности, спокойно продолжил:   — Знаешь, извинения — это правильно. Но иногда слова оставляют шрамы похуже, чем раскалённый металл. Особенно если бить точно в уязвимое место.   — Надо же, какой мыслитель завёлся в лагере, — проворчал Астарион, отводя взгляд.   — Я просто ремесленник, привыкший смотреть на вещи трезво, — невозмутимо ответил Даммон. — Ты ранил её, и довольно сильно. Одного небрежного "прости" недостаточно, чтобы чудесным образом всё исцелить.   Пальцы Астариона с силой впились в собственные предплечья, сминая тонкую ткань рубашки.   — Тогда что, во имя всех кругов Ада, мне делать?! — его голос сорвался, прозвучав гораздо более растерянно, чем он намеревался. — Я уже сказал, что сожалею! Я не умею... играть во всё это благородство.   — Дай ей немного времени. И докажи свои слова делом. Покажи, что тебе действительно не плевать.   — Делом, — скептически, кривя губы, повторил эльф. — И что ты предлагаешь? Нарвать ей букет могильных поганок? Сочинить сонет о любви при луне?   — Нет, — кузнец покачал головой. — Просто... будь рядом. Не отталкивай её, даже когда она злится. Не прячься в свою привычную броню из яда и безразличия.   Он кивнул в сторону костра:   — Она из тех, кто умеет прощать. Но ей наверняка важно знать, что ты искренне сожалеешь, а не просто бросил подачку в виде правильных слов, чтобы она поскорее отстала.   Астарион замолчал и снова перевёл взгляд на Элис: она как раз зачерпнула немного похлёбки на пробу и забавно сморщив нос, потянулась за дополнительной щепоткой соли.   — Я действительно сожалею, — тихо признался он, скорее самому себе, чем кузнецу. — Я не хотел причинять ей боль. Я лишь пытался вбить в её упрямую голову, что далеко не все в этом проклятом мире заслуживают подобной жертвенности.   — Я знаю, — отозвался Даммон. — И, поверь, она тоже это прекрасно понимает. Но услышать подобную жёсткость от тебя... да ещё в тот самый момент, когда она только что поставила на кон собственную жизнь ради переговоров с ортоном...   Он не договорил, но в этом и не было нужды. Астарион понял всё предельно ясно.   Кузнец ободряюще, по-дружески хлопнул его по плечу:   — Просто наберись терпения. Раны затягиваются, но для этого нужно время.   С этими словами Даммон развернулся и зашагал к своей походной кузне, оставляя эльфа в покое.   Астарион медленно выдохнул.   «Терпение. Доказать делом».   Он никогда в своей бесконечно долгой жизни не отличался терпением. А фраза "доказать делом" в его извращённом словаре всегда означала лишь одно: манипуляцию, соблазнение, использование чужого тела. Но здесь... с ней... правила были иными. Он не знал, как играть в эту новую игру. Эльф был слеп и безоружен. И всё же, глядя на то, как свет костра играет в её каштановых волосах, он подумал, что, возможно, ему стоит попытаться выучить эти правила. Хотя бы ради того, чтобы однажды она снова посмотрела на него так, как смотрела раньше.  

🦇🦇🦇

  Когда скромная трапеза подошла к концу и спутники начали разбредаться по палаткам. Карлах ушла первой, широко зевая и бормоча что-то о том, что её двигателю требуется перезарядка. Даммон, пожелав всем спокойной ночи, последовал за ней. Элис тоже поднялась, потянулась, хрустнув затёкшей спиной, и направилась в свой укромный уголок, бросив через плечо короткое "Спокойной ночи" в ответ. Астарион же к спальнику не пошёл. Отряхнув штаны от въедливой пыли, он медленно побрёл вглубь древней библиотеки, прочь от света костра и чужих глаз, погружаясь в спасительное одиночество.   «Эта девчонка доведёт меня до безумия» — пронеслось в его мыслях, пока бледные пальцы скользили по корешкам фолиантов.   Остановившись у одного из стеллажей, эльф наугад вытащил массивный том. Стоило открыть обложку, как ветхие страницы осыпались трухой прямо в ладони. «Чёрт… С ней... я просто не знаю, что сказать. Потому что впервые за двести лет мне важно не соблазнить, не использовать. Мне важно просто поговорить. Быть честным».   С раздражением он швырнул остатки книги обратно на полку.   Он постоянно думал о ней — так, как не думал ни о ком другом. Касадор незримо присутствовал в его разуме из-за животного страха, бесчисленные жертвы из-за кровавой необходимости. Но Элис… она заполняла собой все мысли просто потому, что существовала. Его это пугало настолько, что порой хотелось залезть голыми руками прямо в грудную клетку и вырвать это чувство.    Поплутав по храму ещё какое-то время в попытках упорядочить мысли и подобрать хоть какие-нибудь правильные слова, Астарион наконец набрался решимости и зашагал обратно к лагерю. У самого входа в её палатку он замер. Помедлил секунду, борясь с желанием развернуться и уйти, а затем негромко окликнул:   — Элис? Ты не спишь?   Из-за плотной ткани донёсся шорох, затем её голос:   — Не сплю. Чего тебе?   — Можно войти?   Некоторое время она молчала. Он уже приготовился услышать отказ, когда изнутри донеслось глухое:   — Заходи.   Астарион откинул полог и шагнул внутрь, тут же забыв всё, что собирался сказать. Элис лежала на животе поверх разложенного спальника; скрещенные в лодыжках ноги были беззаботно приподняты и слегка покачивались в воздухе. На ней была его рубашка — та самая, из белого льна, которую он отдал ей после срыва в Доме Исцеления. Вещь была безнадёжно велика: рукава закатаны, широкий ворот распахнут, открывая хрупкую линию ключиц. Один край льняной ткани небрежно сполз, обнажая гладкую кожу плеча. Каштановые волосы рассыпались мягкими волнами, вбирая в себя тёплые блики походного фонаря. В руках эльфийка держала потрёпанную книгу.   Сейчас она казалась до невозможности уютной и расслабленной. Такой Астарион не видел её почти никогда: без верного посоха под рукой, без той постоянной, звенящей готовности к бою, которую Элис носила днём вместо щита. В этой внезапной незащищённости, в мягкой игре света на изгибе шеи и обнажённом плече крылось нечто такое, от чего внутри у эльфа всё замерло.   «Боги».   И тут же с той же скоростью, с которой вспыхивает спичка, почувствовав её живой пульс, в нём проснулось нечто иное: знакомый, неконтролируемый голод. На долю секунды два разных желания столкнулись с такой силой, что эльф перестал дышать: потребность бережно коснуться и инстинкт хищника, требующий впиться клыками. Нежность и жажда крови. Невозможность отделить одно от другого всегда была его личным, изощрённым проклятием.   Сглотнув вязкую слюну, он заставил себя сфокусировать взгляд на её лице, а не на бьющейся под тонкой кожей венке на шее.   — Что читаешь? — спросил он, приложив все усилия, чтобы голос прозвучал беззаботно и легко.   Элис холодно взглянула на него поверх пожелтевших страниц:    — А тебе-то что? — резко бросила она, тут же возвращая взгляд к тексту.   — Просто... — Он замялся, не ожидая такого тона. — любопытно. — Пытаюсь поддержать светскую беседу.   — Очередную балладу, — сухо ответила она.    Сделав шаг вперёд, Астарион плавно опустился на колени рядом со спальником, но благоразумно сохранил дистанцию.   — Элис... ты всё ещё злишься? Из-за... из-за того, что я наговорил тебе у Юргира?   Эльфийка захлопнула книгу и повернулась к нему, приподнявшись на локтях. Её глаза сверкнули:   — Вау, — протянула она. — Какой ты проницательный, Астарион. И как только догадался?   — Я же извинился...   — Ага, извинился, — перебила она, рывком садясь и скрещивая ноги. Ткань рубашки скользнула ещё ниже по плечу, но девушка этого даже не заметила. — И что дальше? Считаешь, что брошенного "прости" всегда достаточно, чтобы стереть всё, что ты наговорил?   Астарион нахмурился.   — Тогда... что ты хочешь от меня? — его голос дрогнул, едва не сорвавшись на крик, но он вовремя взял себя в руки, нацепив фирменную порочную усмешку. — Ах, хочешь, чтобы я... компенсировал нанесённый ущерб? Что ж, я могу быть очень убедительным в...   — Боги, нет! — Элис возмущённо закатила глаза, её щёки слегка порозовели. — Перестань! Почему ты любую проблему пытаешься решить сексом?   — А что мне остаётся? Встать на колени? Умолять о прощении, размазывая слёзы? Может, ещё и подол твой мантии поцеловать? — продолжал он, уже не в силах остановить этот словесный поток.   — Да прекрати ты паясничать! — девушка раздражённо провела ладонью по лицу, откидывая назад мешающие пряди.   Астарион осёкся. Фальшивая улыбка медленно сползла с его лица. Он выдохнул, опуская взгляд на свои бледные руки, лежащие на бёдрах.   — Я не умею иначе, Элис, — признался он. — Понимаешь? Я не знаю, как это делается. Как правильно... говорить с кем-то… искренне.   Он поднял на неё глаза. Красные радужки сейчас казались почти тёмными:   — Да, я не умею подбирать слова. Да, я сорвался и наговорил лишнего. Но... — его голос стал ещё тише с лёгкой хрипотцой, — но я беспокоился о тебе. Когда ты пошла к этому громиле, когда начала с ним торговаться... я смотрел на тебя и боялся, что всё закончится так же, как с двергарами. Что тебя снова ранят. Или убьют.   Элис удивлённо приоткрыла рот. Черты её лица заметно смягчились: гнев медленно отступал, уступая место совершенно иной эмоции.   — Ты... боялся за меня? — недоверчиво переспросила она.   — Разумеется, боялся, глупышка, — он фыркнул, отворачиваясь, чтобы скрыть непрошеное смущение. — Ты же постоянно лезешь в самое пекло. Пытаешься всех спасти, со всеми договориться, подставить свою изящную шейку ради чужих проблем. Рано или поздно это тебя погубит.   — Но в этот раз сработало. Юргир стал нашим союзником.   — Да, сработало, — неохотно признал Астарион. — И я был неправ, когда набросился на тебя. Ты... ты справилась. Гораздо лучше, чем я мог ожидать.   Элис подвинулась к нему поближе. Тепло от её тела ощутимо коснулось его плеча.   — Знаешь... — начала она, задумчиво разглядывая потёртую обложку книжки, — я ведь тоже не всегда понимаю, как общаться с кем-то. После всего, что мне пришлось пережить... я привыкла закрываться, выстраивать стены. Мне тоже страшно довериться кому-то, как и тебе. Куда проще быть лидером. Хотя и тут куча подводных камней…   Астарион осторожно, словно боясь спугнуть, протянул руку и накрыл её пальцы своими.   — Я хочу... узнать тебя получше, — признание сорвалось с губ прежде, чем он успел его обдумать. — Настоящую. Не ту, что командует отрядом, планирует засады и принимает решения, от которых зависят наши шкуры. А просто... тебя.   Элис удивлённо подняла брови, глядя на его ладонь поверх своей:   — Узнать меня?   — Представь себе, — эльф позволил себе лёгкую полуулыбку. — Мы ведь толком и не общались нормально. О чём-то обыденном, не связанном с выживанием, мозгоедами или культами. Я понятия не имею, что тебе нравится. Склонив голову набок, он добавил: — Например... какой твой любимый цвет?   Элис не выдержала и тихо рассмеялась. Вопрос звучал до абсурда нелепо в таких-то условиях, когда вокруг полно опасностей и проблем.    — Зелёный, — ответила она без долгих раздумий. — Изумрудно-зелёный. Как-то с детства меня тянет к этому цвету.   Взгляд Астариона потеплел, скользнув по её лицу.    — Отличный выбор. В точности как твои глаза.   — Льстец. А у тебя какой? — она смутилась, отводя взгляд в сторону.   — Чёрный, как моя насквозь испорченная душа.   Элис фыркнула и несильно толкнула его кулаком в плечо:    — Так, а ну-ка выключай давай свой любимый режим "королевы драмы". Не переигрывай.   Он рассмеялся:   — Хорошо, хорошо. Виновен, признаюсь. — эльф шутливо поднял руки, делая вид, что сдаётся. — На самом деле... красный. Насыщенный тёмно-красный. Цвет хорошего, выдержанного вина.   — Или свежей крови? — с невинным видом подколола эльфийка.   — Вполне допустимое уточнение, — он чуть склонил голову, и в алой глубине его глаз блеснула лукавая искорка. — А ещё, бусинка, я имел удовольствие убедиться, что ты обладаешь весьма недурным голосом. Жаль только, что тогда, в Подземье, ты решила усладить мой слух столь невыносимо сентиментальной балладой.   — О, так значит ты всё-таки слушал? — с возмущением ахнула Элис. — А ведь тогда ты всем своим видом демонстрировал величайшую муку, словно моё пение наносило тебе физические увечья!   — Исключительно по причине моего прескверного расположения духа, смею тебя заверить. В тот момент, терзаемый мрачными мыслями, я был готов проклясть и удавить даже соловья, вздумай он запеть над моим ухом.   — Ага-ага… Я всё помню. Настроение у тебя тогда было и правда паршивое.    — Какая ты, оказывается, злопамятная. Решила добить меня сегодня своими претензиями?  — О да, — Элис сузила глаза в притворной угрозе. — Я всё записываю в свой мысленный блокнотик. Всех, кто когда-то меня обидел. Твоё имя там, кстати, тоже есть. На первых страничках. Правда, пока выведено только угольком, так что у тебя есть кро-о-охотный шанс его стереть.   — Угольком? Фу, как неэстетично, — хмыкнул он. — Уж могла бы раскошелиться на приличные чернила и пергамент. Раз уж ты читаешь эти слащавые баллады... неужели кто-то из писак вроде Волотампа Геддарма вдохновил тебя на ведение списков врагов?   Элис рассмеялась, окончательно откладывая книгу.   — Не-а. Вот тогда сам мне и купишь нормальные чернила и пергамент. А если серьезно... возвращаясь к теме увлечений, я люблю утреннюю тишину. И гулять по городским рынкам, когда там только-только раскладывают свежие фрукты. Готовить тоже нравится. Только, по-настоящему, а не жарить куски кабана или оленя на костре, как мы делаем в походе... А чем любишь заниматься ты? — она вдруг посмотрела на него очень внимательно, заглядывая в самую суть. — Кроме... охоты, раздачи сарказма и любования собой?   Вопрос застал его врасплох, заставив на мгновение оцепенеть.   — Рисовать, — вдруг произнес он, и сам поразился тому, как легко сорвалось с губ это давно погребённое признание. — Мне нравилось рисовать. В те бесконечные ночи во Вратах Балдура, когда мне приходилось часами выслеживать подходящую жертву в смрадных тавернах, я находил в печи остывший уголь, подбирал клочки выброшенной бумаги... и делал наброски.   Он нервно дёрнул плечами, словно стряхивая морок воспоминаний:    — Это было жалкое, любительское ремесло, сплошной метод проб и ошибок. Вероятно, в той, навсегда утраченной жизни я владел этим искусством в совершенстве, но память моя пуста.   — А что ты рисовал, если не секрет? — с неподдельным интересом спросила Элис.   — Разное. Покосившиеся крыши Нижнего города, лица случайных бродяг, которые забывал наутро. Рисовал закаты, чьего тепла не мог ощутить на коже. Иногда выводил абстрактные узоры... просто чтобы отвлечься от того, что мне предстояло сделать ночью.   Он замолчал, затем спустя время добавил:    — Читаю тоже. Если удавалось стащить какую-нибудь книгу из библиотеки хозяина и не попасться. И... — он запнулся, смущаясь, — вышивать умею. Касадор не баловал нас портными, так что чинить лохмотья приходилось самим. Волей-неволей научишься делать ровные стежки.   Элис удивлённо, по-новому посмотрела на него:   — Да у тебя золотые руки, Астарион, — произнесла она, аккуратно накрывая его ладонь своей. — И рисование, чтение, вышивка... это же целый набор интересных навыков.   Полностью смутившись, он отвёл взгляд и проворчал себе под нос: — Ага, разумеется. Невероятно полезные навыки для ночного убийцы. Буду вышивать врагам крестиком их смертные приговоры.   Элис улыбнулась. А затем, поддавшись внезапному импульсу, подалась вперёд к нему. Астарион почувствовал жар её дыхания раньше, чем их губы встретились. Тёплый воздух коснулся его ледяной кожи, и на миг всё вокруг замерло в ожидании. А затем случилось это. Её губы. Такие мягкие, живые, они прильнули к его, словно рассвет касается мраморной статуи, надеясь вдохнуть в неё жизнь. Он ощутил это тепло, как оно разливалось по его застывшей плоти, проникая сквозь века одиночества.   Для него, привыкшего к полутонам и теням, вдруг всё вспыхнуло яркими красками. Он чувствовал, как под его пальцами, сжимавшими её талию, бьётся её пульс: уже не как призыв, не как добыча, наоборот, как прекраснейшая из симфоний, написанная специально для них двоих. Язык эльфа осторожно скользнул по линии рта эльфийки. Его рука поднялась, касаясь её щеки и зарываясь в волосы. Элис чуть приоткрыла губы, углубляя поцелуй, её ладонь легла ему на грудь, чувствуя прохладную ткань рубашки и застывшее сердце под ней. Её тепло просачивалось сквозь его холодную плоть. Он чувствовал, как тает в этом поцелуе. Это был диалог без слов. Её губы спрашивали: «Ты чувствуешь?», а его отвечали: «Я всё ещё помню, каково это — быть живым».    Астарион коснулся лбом её лба и позволил себе улыбнуться той особенной, редкой улыбкой, что была предназначена только для неё одной. Его пальцы сжались на её волосах, притягивая ближе, желая большего, но сдерживаясь.   Наконец они медленно отстранились друг от друга.   — За что это? — полушёпотом спросил Астарион.   — За то, что пришёл, проявил инициативу и был со мной откровенен. Я очень ценю это, правда. — Она улыбнулась. — О, и конечно, за твои золотые руки.   Он не выдержал и тихо рассмеялся, окончательно сдаваясь этому моменту, и снова притянул её к себе:   — В таком случае, мне определенно стоит рассказывать тебе о своих талантах как можно чаще.   Элис устроилась у него на груди, положив голову на плечо. Астарион приобнял её. Они лежали в умиротворяющей тишине, слушая потрескивание догорающего костра снаружи и дыхание друг друга. Завороженный шелковистостью её волос, эльф лениво перебирал каштановые пряди, то наматывая их на пальцы, то позволяя скользнуть вниз. Эльфийка почти задремала, убаюканная поглаживанием, когда тишину спящего храма разорвал громкий, захлёбывающийся лай Шкряба. Пёс рычал так, как никогда прежде, — агрессивно и угрожающе, срываясь на пронзительный визг.   Астарион вскочил, перехватывая лежащий рядом кинжал. Сонливость Элис как рукой сняло: выскользнув из объятий эльфа, она тут же потянулась за посохом, который всегда лежал рядом с ней.   — Что там происходит? — прошептала она.   Выбравшись из палатки почти одновременно, они замерли плечом к плечу, собранные и готовые к бою. Шкряб стоял между палатками и входом в библиотеку, его шерсть стояла дыбом, клыки обнажены, а в глазах полыхала ярость. Он лаял на фигуру, стоящую в дверном проёме, освещённую тусклым фиолетовым светом факелов.  Посреди древнего зала, прямо у догорающих углей костра, стоял Рафаил. Дьявол совсем не вписывался в эту атмосферу, выглядя слишком уж безупречно в этих покрытых вековой пылью руинах. Его камзол из кроваво-красного бархата нигде не смялся, золотое шитье тускло мерцало в полумраке. Он явился так, как выходит на сцену актёр, заранее зная, что зал будет полон и наполнен оглушительными аплодисментами. Шкряб не решался подойти к нему ближе, будто понимал, исходящую от гостя смертельную опасность. Рафаил же с нескрываемым, брезгливым отвращением смотрел на пса. Изящным движением он отряхнул свой идеальный камзол, дабы ни одна случайная шерстинка не осквернила дорогую ткань. — Умоляю, заставьте это примитивное, блохастое недоразумение замолчать, — процедил дьявол, презрительно скривив губы. — Иначе мне придется превратить его в горстку весьма неприглядного пепла. Я не переношу вульгарный шум. Элис быстро шагнула вперёд и шлёпнула себя по бедру, зазывая пушистика к себе: — Шкряб, ко мне! Тише, мальчик. Успокойся, всё хорошо. Глухо рыча, пёс неохотно попятился и спрятался за её ногами, не сводя с дьявола блестящих от ненависти глаз. На шум из соседних палаток высунулись заспанные, но уже вооружённые Карлах с Даммоном. Тифлинг сжимала в руках топор, её двигатель угрожающе шумел, а глаза горели внутренним огнём. Следом показался кузнец с молотом наперевес. — Опять этот напыщенный индюк из преисподней, — с откровенной досадой проворчала тифлинг, со стуком опуская лезвие на каменный пол. — Рафаил, ты вообще спишь когда-нибудь, или твоя единственная цель в жизни — портить нормальным существам ночь? Рафаил лишь снисходительно улыбнулся, небрежно взмахнув рукой в воздухе: — Оставьте свои очаровательные грубости для врагов, моя пылкая леди. И возвращайтесь в объятия Морфея. Мой визит носит сугубо личный характер. Меня интересует только наш остроухий друг... и, пожалуй, его очаровательная возлюбленная, раз уж она стала свидетельницей нашей маленькой сделки. Карлах посмотрела на Элис. Та молча кивнула. — Как скажешь. Но если он начнёт фокусничать — зовите, и я отрублю ему рога, — буркнула Карлах. Она ободряюще хлопнула Даммона по плечу, и они оба скрылись в тенях своих укрытий, рассудив, что личные демоны Астариона — это та битва, в которую без приглашения лучше не лезть. Когда в зале вновь наступила тишина, Рафаил перевёл хищный взгляд на эльфа. Астарион буквально почувствовал этот взгляд на себе физически: он проникал внутрь, как острый нож, снимающий слой за слоем. — Вы решили проблему с ортоном весьма... нетривиальным способом, — начал дьявол, и в его бархатном голосе зазвучали медовые нотки триумфа. — Юргир перестал быть занозой в моём плане. И, поскольку я, в отличие от смертных, свято чту букву договора, я пришёл заплатить по счетам. Ты ведь жаждал узнать, что за поэму твой хозяин высек на твоей прекрасной спине, не так ли, Астарион?   «Прекрасной». Слово ударило точно и прицельно в то самое место, где под одеждой прятались шрамы. «Знаешь ли ты, что я пишу на твоей прекрасной коже?» — ласково спрашивал Касадор и лезвие входило медленно, с терпеливым, размеренным нажимом увлечённого художника, ведущего кисть по холсту. Эльф замер. Его бледное лицо, казалось, обескровилось окончательно, превратившись в застывшую посмертную маску. Элис, стоявшая чуть позади, неотрывно смотрела на него, чувствуя, как стремительно сгущается и леденеет воздух в библиотеке. — Говори, — глухо потребовал Астарион. Рафаил свёл кончики пальцев вместе. — Касадор Зарр, — имя прозвучало, как звон похоронного колокола. — Твой дорогой создатель никогда не отличался особой фантазией, но в амбициях ему не откажешь. Он заключил сделку. С самим архидьяволом Мефистофелем. Астарион стиснул зубы с такой силой, что треснула эмаль. — Эти линии, эти элегантные изгибы, которые он вырезал на тебе ножом в темноте... — продолжил дьявол. — Это не просто клеймо раба. Это текст адского контракта. Часть грандиозного, тёмного заклинания, известного в наших узких кругах как Обряд Нечестивого Вознесения. Рафаил выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. Глаза Астариона расширились от первобытного, неконтролируемого ужаса. Фантомная боль снова ударила под лопатки — ослепительная, жгучая, словно лезвие Касадора прямо сейчас, в эту самую секунду, снова входило в его плоть, снимая кожу кровавыми лоскутами. Эльф судорожно втянул воздух, пошатнувшись. Его колени на секунду ослабли. Элис увидев это, шагнула к нему, подхватывая его под локоть.    — Нечестивое... Вознесение? — выдавил из себя эльф ломающимся на гласных голосом. — О, это поистине шедевр чёрной магии, — с упоением продолжил Рафаил, плавно расхаживая перед ними. — Ритуал, который позволит вампиру преодолеть все слабости своей природы. Ходить под солнцем. Вкушать людскую пищу. Обрести силу, равную богам. Но цена... Ах, цена воистину грандиозна. Семь тысяч душ. Семь тысяч обречённых, чья жизненная сила должна быть поглощена в одну ночь, чтобы вознести одного. Семь тысяч. Число прошло сквозь Астариона, как пронизывающий холод сквозь промокшую насквозь одежду. — И ты, мой милый, наивный друг... — дьявол остановился, окинув Астариона добивающим взглядом. — Ты не наследник. Ты не любимое дитя. И ты даже не главный актёр в этой пьесе. Твои шрамы — это печать скота. Ты — лишь один из семи тысяч агнцев, помеченных для жертвенной бойни. Без твоей смерти Касадор не сможет вознестись. Ты нужен ему лишь для того, чтобы умереть окончательно. Пол под ногами качнулся, стены поплыли, и Астарион понял, что рушится вся двухсотлетняя система, в которой он привык выживать. Голая, невозможная правда обрушилась на плечи всей своей сокрушительной тяжестью. Двести лет унижений, поедания крыс, пыток в подвалах и бесконечной череды соблазнённых душ, которых он послушно вёл на убой, всё это было не ради извращённой любви творца к своему созданию. Он был расходным материалом. Пустой строчкой в контракте, чьё единственное предназначение — сгореть дотла, чтобы Касадор получил всё. Хуже всего отдавалось эхом слово "любимый". Хозяин произносил его тысячи раз: когда фальшиво гладил по голове, когда бил, когда медленно кромсал спину ножом. И жалкая, неубиваемая часть души верила, потому что альтернатива казалась невыносимой. Мощный спазм тошноты подкатил к горлу; эльфу показалось, что его сейчас вывернет наизнанку. В ушах нарастал высокий, сводящий с ума звон, сквозь который прорывался его собственный задушенный крик. Шрамы на спине невыносимо пульсировали. Охваченный паникой, Астарион до хруста в суставах впился ногтями в собственные предплечья. Ему до одури хотелось содрать с себя плоть, выскрести эти проклятые слова из тела вместе с мясом и костями, уничтожить всё, что принадлежало Касадору. А хозяину принадлежало всё: его кровь, память, само существование. — Скот... — прошептал он. Его алые глаза безумно заметались по залу, ни за что не цепляясь. Губы искривились в болезненной, сломанной ухмылке. — Я всё это время был просто скотом на убой... Идеальная, покорная жертва... — Блестящая дедукция, — милостиво кивнул Рафаил и начал медленно растворяться в воздухе языками серного пламени. — Знание — сила, Астарион. Распорядись им с умом. И до новых встреч. Его смех ещё пару мгновений эхом гулял под высокими сводами храма. Оставив после себя тошнотворный сладковатый привкус серы, вишни и горелой кожи, дьявол исчез.   Когда едкий дым рассеялся, Астарион остался стоять на месте, хотя всё в нём кричало упасть посреди тёмного зала, среди забытых книг и догорающих углей. Его била крупная, неконтролируемая дрожь. Он судорожно обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь удержать собственное распадающееся тело от того, чтобы оно не разлетелось на куски. Эльф делал это тысячи раз. Обнимал сам себя в темноте подвала, потому что больше было некому. Все выстроенные за века бастионы из цинизма пали, оставив его абсолютно голым перед зияющей пустотой. В подвале у него оставалась хотя бы лживая иллюзия собственной значимости, иллюзия "любимого отродья". Теперь отняли и её, оставив лишь один разъедающий душу вопрос: «Если я ничего не значил для него — значу ли я хоть что-нибудь вообще?»   Грудь эльфа со всхлипом вздымалась. Мышцы спины непроизвольно дёргались под рубашкой. Элис не стала ничего говорить, боясь, что любые утешения прозвучали бы сейчас слишком жалко и оскорбительно. Вместо этого она лишь крепче сжала его локоть, а второй рукой почти невесомо, накрыла спину. Не там, где тянулась сеть уродливых рубцов, а чуть выше, у самого основания шеи, где кожа оставалась нетронутой — в единственном месте, не принадлежащем Касадору. Он судорожно отшатнулся, вырываясь из её рук. — Мне нужно побыть одному. Голос прозвучал совершенно чужим: глухим, плоским, выпотрошенным. Развернувшись, эльф шагнул прочь в ту самую темноту, которая столетиями оставалась его единственной стихией и убежищем. Элис так и осталась стоять с протянутой рукой. Через несколько долгих секунд пальцы бессильно сжались в кулак. Посмотрев вслед растворившемуся во мраке коридоров эльфу, она молча опустила плечи и побрела обратно к своей палатке.

🦇🦇🦇

Она вернулась в палатку, и холод помещения пробирался сквозь ткань его рубашки, которая всё ещё хранила тень его запаха: бергамот, розмарин и выдержанный бренди. Элис опустилась на постель, обхватив колени руками, и позволила себе то, что не могла показать при нём. Горячие, горькие слёзы обожгли щёки, и эльфийка не стала их вытирать. Вытирать — значило контролировать, а она так устала от контроля. Устала держать спину прямой, голос ровным, лицо спокойным. Устала быть сильной для всех, когда внутри всё рушилось. Она плакала о нём — за эти двести лет, за всё то, что он пережил и что ему ещё предстоит вынести, и плакала за себя тоже, потому что слишком хорошо знала эту боль. Под закрытыми веками вспыхивали рваные, беспорядочные образы: его спина, которую она видела мельком, бледно-розовые, витиеватые рубцы на коже. Элис представила себе сам процесс — и тут же пожалела об этом, ведь воображение оказалось безжалостным. К горлу подкатила тошнота. Она согнулась пополам, прижимая лоб к коленям. «Я должна быть сильной, — твердила она себе, кусая губы до крови. — Ради него».   Но мысль отдавала фальшью: она не могла его вытащить. Никто не мог. Из такой тьмы не вытаскивают из неё выходят сами, шаг за шагом, или не выходят вовсе. Всё, что оставалось — стоять рядом. Ждать. «А если он не выйдет? Если это сломает его окончательно — то, что сказал Рафаил? Если он решит, что раз он ничего не значил для Касадора, то не значит и для…» У неё не вышло додумать эту мысль. Вместо этого легла, пытаясь погрузиться в эльфийский транс. Сознание металось, выбрасывая образы один за другим: его лицо в момент, когда Рафаил произнёс «скот на убой», то, как дрогнули губы, как расширились его алые глаза, как погасло в них всё живое. Его руки, обнимавшие себя за плечи. Сорванный, пустой голос: «Мне нужно побыть одному». Спустя час изматывающей, полудрёмы, в которой сны мешались с явью, Элис поняла, что больше не может выносить эту проклятую тишину. Не может лежать здесь, пока он там, в темноте, один, с этим знанием и двумястами годами лжи, обрушившимися в одну минуту. Она приподнялась и выскользнула из палатки. Босые ступни коснулись ледяного пола. Эльфийка направилась в ту сторону, куда он ушёл. Казалось, она шла целую вечность, пока острый слух не уловил звук: влажный стук плоти о камень и сдавленное, звериное рычание. Элис замерла у края арочного проёма, прижавшись спиной к стене, зажимая ладонью рот от увиденного. Астарион стоял у стены, и с слепой яростью бил кулаками по камню. Касадор отучил его кричать, и тело нашло единственный способ выпустить то, что разрывало его изнутри: через удар. Через физическую боль, простую, управляемую боль, источник которой известен и которую можно прекратить. В отличие от той, другой, не стихающей никогда. — Ненавижу, — выдыхал он с каждым ударом. — Ненавижу… НЕНАВИЖУ! Костяшки были содраны до мяса, до кости. Тёмная кровь брызгала на камень, пятнала стену, стекала по пальцам, по запястьям и капала на пол. Его лицо — обычно безупречное, застывшее в холодной, нечеловеческой красоте, сейчас исказила гримаса такой чистой муки, что от красоты не осталось и следа. Лишь бледная маска, перепачканная кровью и пылью, сведённые брови и оскаленные зубы. Он жмурился так сильно, что по вискам шли белые полосы натянутой кожи, а по щекам текли слёзы.  Элис крепче прижала ладонь ко рту, чувствуя на губах солёный привкус. Он плакал, и эти скупые, блестящие в полумраке капли казались самым живым, что она видела в нём за всё время их знакомства. Её сердце сжалось. Руки сами потянулись вперёд, тело рванулось к нему, ведомое отчаянным порывом перехватить эти окровавленные кулаки, прижать к себе, остановить саморазрушение. Обнять его сейчас казалось самым естественным поступком в мире. И самым неправильным. Эльфийка заставила себя замереть на месте, ведь он воспримет это как жалость, а она ударит по его израненной гордости сильнее, чем любые слова Рафаила. Она боялась причинить ему ещё больше боли, зная по собственному опыту, что самое невыносимое — когда кто-то видит, как ты ломаешься.  Внезапно из темноты бесшумно вынырнул белый силуэт. Шкряб. Пёс подошёл к Астариону вплотную и тихо заскулил, ткнувшись влажным носом в его безвольно опущенную, окровавленную ладонь. — Что тебе нужно? — прошипел белокурый эльф, отдёргивая руку. — Пришёл посмотреть на жалкое зрелище? Проваливай, блохастый комок шерсти! Я не нуждаюсь в твоей собачьей жалости! Шкряб не собирался уходить. Он сел у его ног, положив голову на лапы и поднял на эльфа тёмные, понимающие глаза. Астарион медленно осел по стене, чувствуя каждый сантиметр камня, проходящего вдоль его спины, вдоль шрамов. Каждую неровность, выступ, трещинку. Одна из этих трещин прошла прямо по линии шрама, по линии буквы, и он дёрнулся. Оказавшись полностью на полу, он поник. Руки безвольно легли на колени. Всё его тело, напряжённое и готовое к бою каждую секунду последних двухсот лет, сдалось. Отпустило. Эльф опустил ладонь на голову пса и зарылся пальцами в густой мех. — Почему всё всегда должно быть так невыносимо? Я просто хотел быть свободным, — прошептал он надтреснутым голосом того юноши, которого Касадор убил два века назад. — А оказался пешкой на чужой доске. Строчкой в контракте. Я не могу туда вернуться, слышишь? Не могу снова стать ничем. Шкряб тихо заскулил и прижался теснее. Собачье тепло было, пожалуй, единственным, что Астарион мог сейчас принять, не испытывая жгучего стыда. Элис, не в силах больше прятаться, переступила с ноги на ногу и камень предательски зашуршал под ступнёй. Астарион вскочил. — Кто здесь?! — рявкнул он. — Какая мерзкая крыса шпионит за мной в темноте?! Она вышла на свет единственного факела — босая, в его рубашке, с растрёпанными волосами. И он увидел всё: мокрые ресницы, покрасневшие глаза, солёные дорожки на щеках и прикушенную нижнюю губу. — Прости, — голос дрожал, но она заставила себя смотреть прямо в его полыхающие гневом глаза. — Я… я переживала за тебя. Астарион скрестил руки на груди, пряча окровавленные костяшки: — О, какая трогательная забота. И давно ты здесь стоишь, наслаждаясь моим маленьким срывом? — Достаточно, — тихо ответила она. Вместо оправданий она сделала то, чего он явно не ожидал: сократила расстояние между ними в два шага и бережно взяла его за запястья. Он рефлекторно дёрнулся. Чужие руки на запястьях означали кандалы, Касадора, подвал. Но её хватка была иной: она не сжимала, а мягко обхватывала его кончиками пальцев, как держат раненую птицу, и, осознав это, эльф перестал вырываться. Она развела его руки в стороны, и костяшки оказались перед её глазами. — Боги, Астарион, что ты наделал, — выдохнула она. — Подожди здесь. Я сбегаю за зельем. — О, умоляю, — фыркнул он, попытавшись освободиться, но её пальцы держали крепче, чем он ожидал от её маленьких рук. — Оставь свой альтруизм для смертных. Моя регенерация исцелит это к утру. Не стоит суетиться из-за царапин. — Это не царапины. И шрамы останутся, — она подняла на него взгляд. — Я не позволю тебе причинять себе боль. Так что тебе придётся потерпеть мою компанию. Никуда не уходи. Она отпустила его и скрылась во мраке. Там, где только что были её руки, осталось тепло — десять точек, медленно остывающих на коже. Он стоял и чувствовал, как это тепло тает, как возвращается могильный холод, забирая обратно то, что ему не принадлежит. — Какая же ты невыносимо упрямая, — проворчал он ей вслед. Эльфийка быстро вернулась с флаконом целебного зелья в одной руке и чистой тканью в другой. Опустилась рядом с ним на пол. Взяв его правую руку — бережно, двумя ладонями, словно боясь сломать неосторожным движением, она принялась промывать раны. Зелье зашипело, соприкоснувшись с содранной плотью. Тёплая, живая магия потекла по коже, заставляя разорванные ткани неохотно срастаться. Он чувствовал каждое волокно: как стягиваются мышцы, как восстанавливается покров.  Астарион не издавал ни звука. Он напряжённо следил за её опущенной головой, за тем, как каштановые пряди падают ей на лицо, и за движениями её пальцев. Каждое прикосновение казалось безмолвным разговором: её руки говорили то, что не могли передать слова: "я здесь", "ты важен", "мне не всё равно". И он слушал этот разговор кожей, нервами, своим телом, которое вопреки всему отзывалось на чужое тепло, как отзывается промёрзшая земля на весеннее солнце: медленно, недоверчиво, с трудом. — Что бы ты ни решил делать дальше, — произнесла Элис, накладывая повязку на последнюю ссадину, — с ритуалом, с Касадором, со своей свободой… я поддержу тебя. Ты не один. Астарион замер, как замирал каждый раз, когда она говорила что-то такое, что пробивало его защиту, доставая до того места, куда он не пускал никого. Горло сжалось. Привычная едкая шутка — та, что должна была обесценить момент, превратить его в ничто, умерла на губах, так и не родившись. Он медленно поднял перебинтованные руки и кончиками пальцев невесомо, с тем первобытным страхом прикоснуться по-настоящему, который был сильнее всех прочих страхов, дотронулся до её щеки, убирая за ухо непослушную прядь. Касание длилось всего секунду или две, но в нём было всё: извинение за резкость, благодарность за повязки на костяшках, за то, что пришла и не ушла, когда он скалился. И то, чему он пока отказывался давать название, но что упрямо продолжало жить внутри вопреки Касадору и двум векам тьмы: нечто хрупкое и отчаянно живое. — Спасибо, — произнёс он, и слово вышло хриплым. — За всё. Элис задержалась взглядом на его глазах цвета рубина и мягко улыбнулась.