Одержимость

Четыре девушки занимали угловой столик в кафетерии университета, образуя свой маленький, шумный островок. Мирдания, в своём нежно-розовом свитере, увлечённо делилась со всеми новыми сплетнями. Диса хохотала, кивала и поддакивала, изредка отвлекаясь на переписку с Дуриным в своем телефоне. Нори азартно жестикулировала, рассказывая историю про профессора, а Галадриэль… Галадриэль пыталась улыбаться в нужных местах. Её мысли были далеко. Они до сих пор цеплялись за вчерашние тени в глазах Хадбранда, за тепло его ладоней, которое, казалось, всё ещё прожигало ткань её джинс. Она ловила себя на мысли, что проводит пальцем по краю кружки так, словно это его грудь. — …Так вот, — голос Мирдании, звонкий и немного наивный, резко ворвался в её сознание. — Все говорят, что вечеринка выпускников в этом году будет просто невероятной! А интересно, Хал сможет переплюнуть рекорд своего брата? В воздухе повисла лёгкая пауза. Нори перестала жестикулировать. Диса вопросительно подняла бровь. — Какого брата? — спросила Диса, откладывая телефон. — Ой, вы не знаете? — Мирдания прикрыла рот рукой, но в её голубых глазах читалось явное удовольствие от обладания столь эксклюзивной информацией. — У Халбранда есть старший брат. Мелькор, кажется. Он не учился здесь, но слава о его подвигах дошла даже сюда, — она кокетливо опустила ресницы, — Он затащил в свою постель чуть ли не полгорода, включая студенток из нашего университета. Абсолютная легенда. И Хал, наверное, хочет побить его рекорд. Ну, вы же понимаете. Младший Блэк выпускается в этом году и не упустит возможности, чтобы сделать это событие незабываемым. Мирдания сказала это так легко, как будто речь шла о спортивных достижениях. О соревновании по количеству голов или очков. — Ну, логично, — фыркнула Диса, отхлебывая кофе. — В прошлом году, на дне рождения у Форрестов, я общалась с Элизабет Смит. Она окончательно дала мне понять, что за человек этот ваш Халбранд. Девушки многозначительно переглянулись. На Галадриэль не было лица. — Так вот, — продолжила Диса. — Они с Халом встречались, что ли, пару месяцев в позапрошлом году. Так по крайней мере все считали. И знаете, что она сказала? Он ни разу не пригласил её к себе домой. Ни разу не познакомил со своими родителями. Даже не намекал ни на что серьёзное. А если уж Элизабет Смит, дочь сенатора, с её связями и статусом, была для него просто… временным развлечением, то что уж говорить об остальных? Мирдания энергично закивала, её светлые волосы запрыгали. — Вот! Я о том же! Ему серьёзные отношения не нужны. Совсем. Поэтому он ни с кем не встречается. Халбранд неисправимый бабник. И, наверняка, мечтает переплюнуть брата. Ох уж эти братья Блэки... Трахали всех девок и даже не краснели! Мирдания издала короткий смешок. Они с Дисой говорили всё это вовсе не со зла. Они просто констатировали факты, как какие-то очевидные вещи, понятные и ребёнку, вроде: «трава зелёная», «небо голубое», «Халбранд Блэк — неспособен на чувства». И каждая их фраза впивалась в Галадриэль, как тонкая, отравленная игла. Сначала — просто холодный укол под ребро. Потом — горячая волна стыда. «Халбранд мечтает переплюнуть брата». Слова кружились в голове, сливаясь с его сладким шёпотом: «Ты будешь моей девушкой?». Её собственное условие о свадьбе теперь выглядело не смелым ультиматумом, а наивной, жалкой уловкой. Идеальной для его игры. Самой сложной игры, в которой, по её завершению, Галадриэль станет — самой желанной «добычей». Она представила, как он, может быть, уже хвастается перед Элрондом или другими приятелями: «Представляешь, эта мышка поставила мне условие — даст только после свадьбы. Ну разве это не забавно?». Боль разгоралась внутри, становясь всё острее, обжигая изнутри горло и глаза. Она чувствовала, как под маской равнодушия начинает дрожать её подбородок. Как её пальцы судорожно сжимают бумажную салфетку, превращая её в плотный комок отвращения от собственных мыслей. — Гал? Ты как? — спросила Нори, первой заметив её мертвенную бледность и неподвижный взгляд, застрявший в стене. — Ты похожа на привидение. Галадриэль заставила себя моргнуть. Заставила углы губ дрогнуть в подобии улыбки. — Всё… всё нормально. Просто… кофе холодный. И очень горький. Она отпила глоток, не чувствуя вкуса. Горечь была не от кофе. Она была внутри. Это была горечь прозрения. И страха. Страха, что она, такая гордая и умная, оказалась всего лишь героиней чьего-то циничного, жестокого пари. А её надежда, её хрупкая вера в то «настоящее», что она увидела в его зелёных ласковых глазах, — всего лишь мираж, созданный мастером иллюзий. — Ладно, девочки, мне пора, — сказала Галадриэль, поднимаясь с места. Голос звучал неестественно ровно, как у робота. — Нужно забежать в библиотеку перед парой. Не дожидаясь ответа, она схватила рюкзак и почти побежала к выходу, оставив за спиной недоуменные взгляды и смех, который теперь резал её слух, как стекло. Ей нужно было уйти. Быстрее. Пока эта боль, это унижение и эти сомнения не разорвали её изнутри на глазах у всех. Пока она не расплакалась здесь, за столиком, доказав всем, что стала очередной глупой жертвой в жестокой игре Халбранда. Пока она не созналась в том, что попалась на его крючок, как попадаются в конце концов все.

***

Дождь снова начался внезапно, обрушившись на город тяжёлой, холодной пеленой, смывая краски с улиц и превращая огни фонарей в размытые желтые пятна. Галадриэль стояла под узким козырьком библиотеки, прижимая к груди несколько книг. Она опоздала на последний автобус. Крайне глупо. Потому что засиделась, пытаясь убежать от собственных мыслей. И все эти мысли были одного цвета — тёмно-каштанового, с ядовито-зелёными оттенками. С тех пор, как она начала в нём сомневаться, мир вокруг трещал по швам. Каждое слово, сказанное подругами в кафетерии, отзывалось внутри Галадриэль раскалённой иглой. Машина резко притормозила у тротуара, брызги из лужи веером взметнулись к её ногам. Перед ней остановился до боли знакомый чёрный Мерседес. Окно опустилось, и в просвете появилось лицо Халбранда — не надменное и насмешливое, как обычно, а другое. Усталое, напряжённое, тревожное. Сердце Галадриэль ушло в пятки, а потом ударило в виски с такой силой, что в глазах потемнело. — Залезай, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме искреннего беспокойства. — Ты замерзнёшь. — Я вызову такси, — сказала она, и её собственный голос показался ей писклявым и фальшивым. — Нас могут увидеть. — В такую погоду? Ты замёрзнешь насмерть, пока его дождёшься. Залезай. Не заставляй меня выходить. Пожалуйста. Это «пожалуйста», тихое и лишённое всякой привычной дерзости с его стороны, сломало её сопротивление. Она открыла дверь и шлёпнулась на пассажирское сидение, принеся с собой запах дождя и собственной растерянности. Машина тронулась. В салоне пахло кожей, его парфюмом и чем-то неуловимо родным — его теплом. Он вёл машину осторожно, не отрывая взгляда от дороги, но его внимание было целиком и полностью приковано к ней. Она чувствовала это — каждый его взгляд был почти осязаемым прикосновением. — Почему ты здесь? — выдохнула она, не в силах вынести это молчание. — Ехал мимо. — Твой дом в противоположной части города. Что-то не верится, что ты ехал мимо. — Сегодня езжу, — усмехнулся он и признался. — Я увидел свет в окне библиотеки и подумал о тебе. Как видишь, не зря. Я спас тебя от воспаления лёгких, как минимум. Он откинул её быстрым взглядом, и в его зелёных глазах было столько неподдельной, почти детской нежности, что у неё перехватило дыхание. Это был не тот Хал, которого все знали. Это был кто-то другой — искренний, ранимый, настоящий. Тот, кто, казалось, и сам толком не понимал, что с ним происходит. — Спасибо, — прошептала она, опуская глаза. — Не за что, — он ответил так же тихо, и в его голосе прозвучала лёгкая, счастливая улыбка. Он свернул в сторону её дома, но вместо того чтобы ехать прямо, медленно завёл машину в безлюдный переулок и остановился. Дождь стучал по крыше убаюкивающим ритмом. Заглушив двигатель, он повернулся к ней. И в полумраке салона, освещённого только отблеском уличного фонаря, он смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно разглядывал самое прекрасное и хрупкое чудо в своей жизни. Его взгляд скользил по её мокрым волосам, по её щекам, по её губам с таким обожанием и недоумением, что у неё внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Хал, это не мой дом, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Почему мы встали тут? — Я сходил с ума, — выдохнул он, игнорируя её вопрос, и его голос дал трещину, обнажив что-то сырое, незащищённое под слоем привычной брони. — Я думал о тебе. Весь. Проклятый. День. Каждую секунду. Почему ты не отвечаешь мне? Это так сложно, Гал? Написать хоть одно слово? Хотя бы... «отстань»? Я проверял телефон каждые пять минут. Как идиот. Он бережно, будто боясь спугнуть, коснулся её пальцев. Его прикосновение было тёплым и необычайно нежным. В его глазах светилась та самая надежда, которую она сама задумала в себе убить. И от этого её собственная боль стала невыносимой. — Хал… — её голос сорвался, в горле встал ком. — У нас ничего не получится. Он замер. Его взгляд был полон непонимания, смешанного с неподдельным шоком, будто она внезапно заговорила на незнакомом для него языке. По его лицу пробежала тень растерянности, почти паники. — Что? — он прошептал, и его рука сжала её пальцы чуть сильнее, не причиняя боли, но и не отпуская. — Что ты сказала? Гал, нет… Нет, не говори так. Пожалуйста. Не надо. Он придвинулся ближе, и теперь она видела всё: его расширенные потемневшие зрачки, лёгкую дрожь в уголках губ, каждую трещинку в его броне уверенности, которую он для неё безжалостно сбросил. В его глазах читался немой вопрос: «Почему?». — Ты не понимаешь… — попыталась она снова, но он мягко перебил её. — Тогда объясни мне! — его голос, полный боли, внезапно сорвался. — Объясни, что я сделал не так. Потому что я… я не хочу терять тебя. Не разбивай мне сердце. Не делай этого. Он говорил это с такой простой, оголённой искренностью, что её сердце разрывалось на части. Она отвернулась к запотевшему стеклу, пытаясь найти в его холодной поверхности опору. — Я знаю, что ты задумал, — её голос прозвучал тихо, но с ледяной чёткостью. — Если ты решил, что я буду сидеть и ждать тебя, пока на вечеринке выпускников ты будешь трахать кого попало… то ты жестоко ошибаешься. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только яростным стуком дождя. Потом он медленно отстранился. Его рука выпустила её пальцы. — Что? — он произнёс это слово с плоской, неверящей интонацией. —Ты правда думаешь, что я так старался добиться тебя, чтобы спать с другими девушками? Это нелогично, Гал. — Мне рассказали про Мелькора, — выпалила Галадриэль. — Настало время быть со мной честным, Халбранд Блэк. Если ты собираешься побить рекорд своего брата, то давай прекратим всё сейчас и... Она замолчала, задыхаясь. В салоне стало невыносимо душно. Халбранд смотрел на неё. Сначала с тем же шоком, а потом… потом в его глазах что-то погасло. Пламя нежности, боль, мольба — всё сменилось ледяной, пугающей пустотой. Он медленно, слишком медленно, провёл рукой по лицу. — И ты... ты этому поверила, — произнёс Халбранд негромко. Это был не вопрос, а безрадостная констатация факта. — Ты веришь сплетням хрен пойми кого. Ты веришь кому угодно, но не мне. Не тому, что было между нами вчера. Ты веришь... Им. Он отвернулся, уставившись в лобовое стекло, за которым бушевал ливень. — Знаешь что самое смешное? — его губы искривились в безрадостной улыбке. — Я действительно хотел побить рекорд Мелькора. Но не в этом. Я хотел доказать, что я — не он. Что я способен на настоящее чувство. На одно-единственное. Что я смогу найти нужного человека и… — он резко оборвал себя, сжав кулаки. — А ты просто поставила на мне крест. С самого начала. Галадриэль. Потому что проще поверить, что я чудовище, чем поверить, что я могу быть… человеком. Что я могу любить. В его голосе прозвучала такая невыносимая горечь разочарования, что она не выдержала. Боль, страх и обида прорвали последнюю оборону её сомнений. — Но как я могу узнать тебя?! — выкрикнула она, и голос её сорвался на истерическую ноту. — Как я могу доверять тебе, Хал?! Ты ничего не говоришь о себе! Ни о своей семье, ни о том, что на самом деле происходит у тебя в голове! Ты окружён стеной. Он резко повернулся к ней, и в его погасших глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь. — А ты сама хоть что-то о себе рассказывала?! — его голос прозвучал хрипло, с вызовом. — Ты только и делаешь, что критикуешь меня, строишь из себя неприступную крепость и ждёшь, что я буду её штурмовать, раз за разом! Тебе самой страшно открываться мне и во всём этом ты винишь меня! Эти слова попали в самую незащищённую, в самую больную её точку. Всё, что она годами носила в себе, сжалось в один тугой, разрывающий узел. И он лопнул. Горячие, солёные слёзы хлынули по её щекам неудержимым потоком, смешиваясь с каплями дождя на коже. Она больше не могла их сдерживать. — Мои родители погибли в автокатастрофе! — взорвалась Галадриэль — Я выжила! Я одна выжила, Хал! И с тех пор… с тех пор я боюсь. Боюсь допускать к себе кого-то слишком близко. Потому что если я сделаю это, если полюблю… а потом потеряю… я не переживу этого. Не переживу ещё раз! Она закрыла лицо руками, сгорбившись в кресле, сжавшись от боли, которая, наконец, вырвалась резким потоком наружу. Наступила густая и тяжёлая тишина, нарушаемая только её тихими всхлипываниями и бесконечным стуком дождя по крыше. Затем Халбранд пошевелился. Не резко, а медленно, будто боялся причинить ей ещё больше боли. Он осторожно обнял Галадриэль. Он не говорил ни слова. Просто прижимал к своей груди. — Тсс, — его тёплый и успокаивающий шёпот прозвучал прямо у её виска. — Тихо, моя девочка. Я здесь. Я с тобой. Он позволил ей выплакаться, терпеливо гладя её волосы и спину. Его дыхание было ровным, успокаивающим. Когда рыдания стихли, он мягко отстранился ровно настолько, чтобы взять её лицо в свои ладони. Большие, тёплые пальцы осторожно смахнули горячие слёзы с её щёк. — Послушай меня, Галадриэль, — сказал он, и в его зелёных глазах не было ни одной капли от той прежней пустоты. В них горела сосредоточенная, ясная решимость. — Твоё прошлое. Я не могу его исправить. Но я могу обещать, что никогда не стану причиной твоей новой боли. Никогда. Он наклонился и нежно, с бесконечной бережностью, поцеловал её в лоб. Этот поцелуй был печатью, обетом, самым искренним обещанием, которое Халбранд когда-либо давал в своей жизни. — Пожалуйста, верь мне, Гал, — прошептал он, не отрывая губ от её кожи. — Я понимаю твой страх. Я чувствую его каждой клеткой. И если тебе нужно время, я дам тебе его. Если захочешь, я познакомлю тебя со своей семьёй. Но не сейчас. Сейчас… просто позволь мне быть рядом. Дай мне шанс доказать, что я — твой. А ты моя. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было что-то настолько честное и уязвимое, что её сердце сжалось уже от другой боли — боли за него, за то, что она так оскорбила его своим недоверием. — Я никогда тебя не обижу, — продолжил он. — И никогда не предам. И я клянусь… я никогда не поступлю с тобой, как поступал с другими. Потому что ты — не они. Ты — это ты. Она смотрела на него, на его сведённые брови, на губы, произнесшие эту клятву, на ту бескомпромиссную преданность, что светилась в его взгляде. И что-то внутри неё, эта ледяная глыба страха, наконец, растаяла. Осталась лишь усталость, облегчение и эта новая, хрупкая надежда. Она медленно, словно во сне, кивнула. И тогда он наклонился снова. Его губы коснулись её губ. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй, наполненный несказанной нежностью. Медленный, глубокий, исцеляющий. В нём был вкус слёз, доверия и того нового начала, что зарождалось прямо здесь, в тёмном салоне машины, под аккомпанемент осеннего ливня. Когда они разомкнули губы, он не отпустил её, а прижал к своей груди, и она услышала, как часто и гулко бьётся его сердце. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — тихо сказал он. — Скажи, что веришь мне. Пожалуйста. В его голосе прозвучала такая нагая, обжигающая нужда, что она не могла ответить словами. Ответ пришёл сам собой — тихий, прерывистый вздох, когда её губы снова коснулись его. Сначала осторожно, почти невесомо, будто проверяя на прочность только что данный обет. Но это мгновение нерешительности длилось лишь до того мига, пока он не ответил. Его поцелуй стал ответом — не словами, а всем его существом. Он был глубоким, властным, но при этом невероятно бережным. Он не спешил, словно боялся упустить, пропустить хоть один миг этого хрупкого соединения. Его губы двигались медленно, изучающе, запоминая каждую линию её рта, запоминая вкус её алых губ. Он притянул её ближе, одна его рука нашла опору на её щеке, большой палец нежно провёл по скуле, смахивая следы высохших слёз. Другая рука легла на её спину, ладонь разогревала кожу даже сквозь толстый свитер, втягивая её в безопасный, тёплый омут своего тела. Поцелуй углублялся. Из тихого обещания он превращался в безмолвный диалог. В нём была благодарность — за доверие, за открытую рану, которую она ему показала. Была клятва с его стороны — быть осторожным с этой раной. Была и страсть — еле сдерживаемая, уже прорывающаяся в каждом вздохе, в каждом столкновении их губ. Она ответила ему с такой же щедростью, запустив пальцы в его влажные от дождя каштановые волосы. Они были мягкими и шелковистыми под её прикосновением. Она чувствовала, как он вздрагивает от этого жеста, как его собственные губы на миг замирают, прежде чем с новой силой приникнуть к её рту. В этом вздрагивании была вся его уязвимость, обнажённая перед ней. Он начал целовать её иначе. Глубоко. Жадно. Но даже в этой жадности была нежность. Его язык коснулся её губ, прося разрешения, и она открылась ему с тихим стоном, потерянным где-то между их слившимися воедино ртами. Его вкус был знакомым и новым одновременно — ментоловая прохлада, сладость и что-то тёмное, принадлежавшее только ему одному. Она втягивала в себя этот вкус, как глоток воздуха после долгого удушья. Они дышали друг в друга, их дыхание сплеталось в тёплое, влажное облако в прохладном воздухе салона. Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, прижавшись лбом к её лбу. Его зрачки в полумраке были огромными, чёрными, и в них отражалось её лицо — раскрасневшееся, с припухшими от слёз и поцелуев губами. — Гал… — его шёпот был хриплым, прерывистым. — Я не могу просто отпустить тебя домой. Не сейчас. Я боюсь, что когда ты останешься одна, эти сомнения вернутся к тебе. И ты снова закроешься от меня. Я не допущу этого. Его рука проникла под её джинсы. Движение было не грубым, но решительным, не оставляющим сомнений в его намерениях. Грубая ткань джинсов оттянулась, обнажив чувствительную кожу её бедра. Его пальцы — горячие, настойчивые — скользнули вверх по внутренней поверхности её бедра, вызывая волну мурашек и предательскую дрожь во всем её теле. Он не торопился, будто наслаждался самим путем, каждой секундой ее трепета. Он добрался до края ее хлопковых трусиков. Палец зацепил тонкую резинку, потянул ее вниз, обнажая еще больше нежной кожи. — Хал… — ее голос сорвался на полувздох-полустон, когда его большой палец нашел ту самую, интимную влажность сквозь тонкую ткань. — Тсс, — его горячее дыхание обожгло ухо, губы коснулись мочки, а затем язык провел по ее чувствительной коже, заставив ее вжаться в сиденье. — Не протестуй. Тебе ведь это нравится... Его шепот был низким, хриплым от возбуждения, каждое слово проникало прямо в мозг, парализуя волю. Его палец начал двигаться — медленно, соблазнительно, выписывая круги прямо по самому чувствительному месту, даже сквозь ткань. Электрические разряды удовольствия пронзали ее, расходясь от точки соприкосновения по всему телу. Она невольно выгнулась, впиваясь пальцами в кожаное сиденье. — Но моё условие… — попыталась она протестовать, но это прозвучало слабо, потерянно. — Я знаю, — он прервал ее, вновь коснувшись языком ее шеи, чуть ниже уха. — И я помню. Я дал слово. Но я не давал слова не трогать тебя пальцами. Не заставлять тебя чувствовать это. — Его палец надавил чуть сильнее, и у нее перехватило дыхание. — Ты хочешь этого, Гал. И я тоже хочу. Это была правда. Ее тело предательски отзывалось на каждое его прикосновение, она было бесстыдно влажным и готовым, вопреки всем ее страхам и правилам. Стыд смешивался с невероятным, животным желанием. Он освободил свою руку из тесного пространства джинсов только для того, чтобы одним ловким движением расстегнуть пуговицу и молнию на них. Джинсы ослабили хватку на ее бедрах. Он не стал стаскивать их, лишь оттянул ткань, открывая доступ. Его пальцы снова нашли ее — теперь уже без барьера в виде трусиков. Кожа к коже. Она ахнула, когда он коснулся ее напрямую. Его прикосновение было уверенным, знающим. Он знал, что делает. И он делал это с такой концентрацией, с таким вниманием только к ее реакциям, что мир сузился до темного салона машины, до стука дождя по крыше и до жарких, искусных движений его пальцев. — Не сдерживайся, — прошептал он, следя за тем, как ее лицо искажается от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. — Ты моя. Даже когда не хочешь в этом признаться. Даже когда боишься. Ты моя, Галадриэль. И, не в силах больше сопротивляться водовороту чувств — боли, доверия, страха и этого всепоглощающего физического желания — она сдалась. Ее рука потянулась к нему, вцепилась в его волосы, притягивая его губы к своим в поцелуе, который был уже не нежным, а жадным, отчаянным, полным той же самой темной страсти, что пылала между ними. Он ответил ей с равной силой, его поцелуй стал ещё глубже, напористее, в то время как его пальцы продолжали свою сладкую пытку. Она уже не думала о прошлом или будущем. Было только настоящее — жар его тела, вкус его губ, нарастающая волна наслаждения, которую он так искусно вызывал в ней, и тихий, победный шепот у ее уха, который звучал теперь не как угроза, а как самое сладкое признание: «Ты моя. Навсегда моя».