Полярная ночь

— Ты отстой. Смирись с этим. Водобой послушно согласился со словами Фламбе. Плечи скорбно ссутулились, крупный нос оставил на стене длинную тень, а с кончиков медных волос сорвались капельки влаги. Фламбе, впрочем, нового коллегу не жалел… Ну, может быть, чуть-чуть. Потому что он его — как ни странно, — даже понимал. Как-то Сонар, аппетитно чавкая кексами из автомата, принялся рассуждать о психологии. Он нудно вещал, что недолюбленные существа — Сонар выделил это слово голосом, политкорректно имея в виду членов Я-Команды, — обычно выбирают один из двух путей. Первый — умирать за любовь. Для них крохи внимания становятся тем же, что и еда для голодающего: первой и главной потребностью, затмевающей остальные. Фламбе, против воли слушавший внезапную лекцию, тут же применил это на Водобоя. Согласиться на унизительную должность уборщика. Каждый день оставаться после работы. Терпеть насмешки от Я-Команды, стараться так, что темнеет в глазах — Фламбе порой не понимал, дурак Водобой или идиот. Сам же Фламбе однозначно принадлежал ко второй категории, про которую Сонар тут же любезно поведал. Если человеку недостало любви, он сделает вид, будто её и вовсе не существует. Окружит себя таким количеством стен — буквальных и метафорических, — что только самые отчаянные решат через них перебраться. Но таких отчаянных ждут сильней всего на свете: как офисные работники ждут пятницы, дети — Рождества, а жители севера — окончания полярных ночей. Невидива, словно нарочно раздражавшая всех вокруг, точно относилась к этой категории. Непримиримая, дерзкая, своенравная, она ловила каждое слово Роберта Третьесортного, дышала его восхищением как россыпью лекарства из небулайзера. Возможно, равнодушно заметил Сонар, она такая не одна — но на этом моменте Фламбе посоветовал ему заткнуться и для начала разобраться в собственной крысиной башке. Однако слова Сонара не шли из головы, даже когда они летели на вызовы и возвращались в комнату отдыха — побитые и понурые или, напротив, окрылённые и торжествующие. Какого чёрта он сам подался в программу «Феникс»? Фламбе горделиво полагал, что его просто хотели тут видеть — настоящего перевоспитавшегося злодея, крутого и бесстрашного, похожего на супергероя больше, чем унылый Феномачо. Но почему ему так было приятно об этом думать? Может, потому, что он — вопреки громкой декламации о собственной охуенности, — вовсе себя таким не считал? «Сонар, ты мышь ебучая, а не летучая», — скрежетнул зубами Фламбе, откидываясь на спинку кресла. В отличие от Фламбе, Водобой оказался честен и с собой, и с окружающими. В собственную охуенность он не верил — и не прятался за бравадой, как это сделал Фламбе во время встречи с Мехаменом. Водобой работал с полной самоотдачей, чтобы переломить представление о себе, и это стоило хотя бы уважать. — Ладно, — брякнул Фламбе, скребя ногтем сожжённую бровь. — Может, не такой уж отстой. Поработаешь, наберёшься опыта — может, что из тебя и выйдет. Невидива вопросительно вскинула тёмные брови, Призма оторвала взгляд от телефона, а Голем показал ему большой палец. Водобой же с лёгким опасением и недоверием всмотрелся в лицо Фламбе, ища, впрочем, не подвох, а такие же крупицы внимания — ради которых был готов умереть, выложиться на полную или просто мыть окна до самого рассвета. — Эм… Да… Нет? — лицо Водобоя влажно блестело в свете офисных ламп. — Да, я надеюсь, что когда поработаю… В общем, да, капитан, есть набраться опыта! Он отдал Фламбе честь и тут же окатил его водой — удивительно тёплой и приятной, температуры человеческого тела. Фламбе брезгливо стряхнул капли с тёмных волос, прекрасно отдавая себе отчёт: его раздражённо поджатые губы — не более чем стена, на которую нужно кому-нибудь взобраться. И он не возражал, если этим кто-то окажется долговязый рыжий стажёр в дурацком латексном костюме. В конце концов, должна же и его полярная ночь когда-нибудь закончиться.