Блэки

Регулус начал осторожно. Не так, как делают дураки — с книгами под мышкой и вопросами вслух. Он смотрел. Слушал. Запоминал. Учился отличать сказанное для толпы от сказанного между строк. Он понял быстро: истина не лежит на поверхности, её не дают тем, кто просит. Её можно только украсть. Он стал задерживаться после собраний. Задавал вопросы не о сути — о деталях. Не о целях — о путях. Он начал замечать закономерности, совпадения, пропуски. Понял, что есть темы, при которых даже старшие замолкают. И это молчание было громче любых слов. Изара чувствовала это кожей. Он стал другим. Не слабым — напряжённым. Слишком собранным. Слишком молчаливым. Он смотрел не на неё — сквозь неё. Как будто уже стоял одной ногой там, куда ей самой страшно было заглядывать. Лорд понял раньше всех. Он не был тем, кого можно обмануть суетой или наигранной покорностью. Он видел отклонения. Видел, как юный Блэк думает, когда должен исполнять. Как задаёт вопросы не из страха — из интереса. И это было куда опаснее. На задании Регулус допустил ошибку. Небольшую. Почти незаметную. Одно неверное движение, одна доля секунды заминки. Для любого другого — пустяк. Для Лорда — знак. Регулуса не наказали. Это было хуже. Вместо этого Лорд вызвал Изару. Зал был тих. Слишком. Она встала на колено без приказа — не из покорности, из понимания. Он ходил вокруг неё медленно, как хищник, которому не нужно спешить. — Ты берёшь на себя слишком много, — произнёс он спокойно. — Я служу, — ответила она так же ровно. — Ты защищаешь, — поправил он. — А это не одно и то же. Он говорил о Регулусе. Не называя имени. Не повышая голоса. Он говорил о любопытстве. О неблагодарности. О том, что иногда боль — лучший способ обучения. Когда заклятие ударило, она не закричала. Тело выгнулось дугой, пальцы впились в камень. Она прикусила губу до крови, но звук так и не сорвался. Он смотрел внимательно. Оценивающе. — Запомни, Изара Блэк, — сказал он, когда боль стала почти невыносимой. — Ты отвечаешь за тех, кого считаешь своими. Он отпустил её только тогда, когда она перестала чувствовать разницу между вдохом и выдохом. Дом встретил тишиной. Она дошла до кресла почти вслепую, опустилась, обхватила себя руками. Тело дрожало — не от холода, от остаточной боли. Она закрыла глаза, пытаясь удержать мысли, не дать им рассыпаться. Стук в дверь был тихим. Нарцисса вошла без мантии, без украшений. Только она и тревога, которую уже невозможно было скрывать. — Если бы ты узнала, — сказала она после долгой паузы, — что один из нас станет разменной монетой… ты бы сказала? Изара открыла глаза. Нарцисса говорила о Люциусе. Не напрямую. Но этого и не требовалось. Она говорила о глубине. О том, что он зашёл слишком далеко. Что назад дороги нет. Что страх стал привычным. Изара слушала молча. Она не знала ответа. Впервые за долгое время — не знала. Когда Нарцисса ушла, в доме снова стало тихо. Но это была уже другая тишина. Пустая. Давящая. Изара поднялась. Она знала, куда идти. Андромеда встретила её без удивления. Как будто ждала. Как будто знала, что этот день придёт. — Ты всё это время знала, где я, — сказала Андромеда не вопросом. — Да, — ответила Изара. Они сели друг напротив друга. Без упрёков. Без обвинений. — Я не знаю, как спасти их всех, — сказала Изара наконец. — Я не знаю, где остановиться. Андромеда смотрела долго. Внимательно. По-настоящему. — Иногда, — сказала она тихо, — выбор не в том, кого спасти. А в том, кого ты готова потерять, чтобы остальные выжили. Изара вернулась под утро. Дом встретил её светом — тёплым, живым, слишком настоящим для того состояния, в котором она была. Она сняла мантию не сразу. Стояла в холле, опершись ладонью о стену, собирая себя по кускам, словно рассыпавшееся заклинание. — Изара. Эван был здесь. Он должен был вернуться только завтра. Она не ожидала увидеть его сейчас — живого, злого, встревоженного. Он пересёк расстояние между ними за пару шагов и замер, не касаясь, будто боялся сделать хуже. — Что случилось? Она подняла на него взгляд. Медленно. Честно. — Меня наказали. Эван сжал челюсть. — За что. — За Регулуса. Слова упали между ними, как что-то тяжёлое. Он провёл рукой по волосам, развернулся, прошёлся по комнате, будто искал, куда деть вспыхнувшую ярость. — Я отсутствовал несколько дней, — процедил он. — А за это время этот мелкий идиот умудрился подставить тебя снова? Он резко обернулся к ней. — Это уже не первый раз, Изара. Она не стала его останавливать. Не стала оправдывать брата. Она была слишком устала для этого. — Ты знаешь, — продолжил Эван, — сколько раз я закрывал глаза? Сколько раз делал вид, что всё под контролем? Что ты сама разберёшься? Он подошёл ближе. Слишком близко. В его голосе не было холодного расчёта — только страх, который он слишком долго держал под замком. — Тебя калечат. Из-за него. Из-за его любопытства. Из-за его глупости. Изара опустилась в кресло. Пальцы дрожали — предательски, некрасиво. — Я справлюсь, — сказала она тихо. — Нет. Одно слово. Жёсткое. — Ты не должна справляться в одиночку, — Эван присел перед ней на корточки, наконец позволив себе коснуться её рук. — Ты моя жена. И я не собираюсь больше смотреть, как тебя ломают ради Блэков. Она посмотрела на него внимательно. — Что ты хочешь сделать? В его глазах вспыхнуло что-то опасное. Не безумие — решение. — Положить этому конец. Тишина повисла густая, тяжёлая. — Как? — спросила она. Он не ответил сразу. Только сжал её пальцы крепче. — Если Регулус решил играть в вещи, которые ему не по силам, — сказал он наконец, — значит, кто-то должен объяснить ему цену. И если Лорд решил наказывать тебя за его ошибки… значит, он забыл, что ты не одна.

***

Эван появился на Гриммо внезапно. Вальбурга остановилась в холле, едва увидев его лицо — слишком собранное, слишком холодное для визита без причины. — Что-то с Изарой? — спросила она резко, не скрывая тревоги. — Нет, — ответил он спокойно. — Пока нет. Мне нужен Регулус. Орион поднял взгляд от газеты. Несколько секунд оценивал ситуацию, затем кивнул. — У себя. Можешь подняться. Ни вопросов. Ни возражений. Слишком многое было понятно без слов. Комната Регулуса встретила тишиной и запахом чернил. Он сидел за столом, склонившись над пергаментом, делая пометки быстрым, нервным почерком. Когда дверь открылась, он вздрогнул и обернулся. — Эван?.. Я не— — Сядь, — оборвал тот, закрывая за собой дверь. Регулус замер. Но сел. Эван не стал подходить сразу. Остался стоять, скрестив руки, будто удерживая в себе что-то, что рвалось наружу. — Ты понимаешь, что делаешь? — начал он без вступлений. Регулус напрягся. — Я— — Нет, — снова резко. — Ты не понимаешь. Если бы понимал, я бы сейчас здесь не стоял. Он сделал шаг вперёд. — Ты ставишь под удар Изару. Регулус побледнел. — Я не хотел— — Хотел ты или нет — не имеет значения, — голос Эвана стал жёстче. — В этом мире считают не намерения, а последствия. Он наклонился, уперев ладони в край стола. — Ты думаешь, если один Блэк оступится, пострадает только он? Нет, мальчик. Пострадают все. Регулус сжал пальцы. — Она сама выбрала— — Она выбрала защиту, — перебил Эван. — Тебя. Семью. Даже тех, кто уже носит другую фамилию. Он выпрямился. — Изара. Нарцисса. Беллатриса. Фамилии меняются. Кровь — нет. Регулус поднял взгляд. — Я хотел помочь. — Тогда думай головой, — резко бросил Эван. — А не лезь туда, где расплачиваются другие. Он сделал паузу. Эту — самую тяжёлую. — За твои ошибки наказали её. Регулус побледнел ещё сильнее. — Что?.. — Не спрашивай как. И не спрашивай сколько. Просто запомни: каждый твой шаг — это её боль. Тишина повисла между ними густая, давящая. — Ты хочешь быть героем? — продолжил Эван тише. — Тогда будь им до конца. Или остановись. Он направился к двери, но остановился на пороге. — Это не угроза, Регулус. Это последний раз, когда я говорю с тобой словами. Дверь закрылась мягко. Слишком мягко для того, что осталось в комнате. Регулус сидел неподвижно, глядя на пергамент, где чернила медленно расплывались от капли, сорвавшейся с его пальцев.

***

Прошло несколько недель. Изара начала ловить себя на странной, почти пугающей мысли: рядом с Эваном ей было… тише. Не безопаснее — нет, это слово давно утратило смысл, — но устойчивее. Он всегда оказывался рядом: на заданиях, в коридорах Министерства, в их доме. Не как тень и не как надсмотрщик — как тот, кто держит спину, когда весь мир норовит ударить в грудь. Он не задавал лишних вопросов. Не требовал объяснений. Просто был. И именно это медленно, почти незаметно меняло её. Она начала ловить его взгляд в те редкие моменты, когда можно было не носить маску. Начала ждать его шагов в коридоре. Начала чувствовать раздражение, если он задерживался дольше обычного. Это было опасно — привязываться, пускать под кожу, — но Изара позволяла себе эту слабость. Совсем чуть-чуть. Как глоток воздуха перед погружением. В тот день всё началось слишком обычно. Собрание. Короткий приказ. Весть, принесённая одним из пожирателей — обрывочная, поспешная, будто вырванная из чужих уст. Источник неизвестен, но уверенность — показная, громкая, раздражающая. Изара почувствовала укол сомнения почти сразу, но не сказала ничего. Лорд был не в настроении слушать возражения. — Вперёд, — коротко. — Быстро. Без лишнего шума. Они аппарировали на окраину магического квартала. Слишком тихо. Слишком чисто. Даже воздух казался натянутым, как перед грозой. Изара сделала шаг — и мир взорвался. Заклятия обрушились со всех сторон сразу, не хаотично, а выверенно, точно. Это была не засада авроров. Это была ловушка. Подготовленная. Продуманная. — Назад! — крикнул Эван, одновременно отбивая проклятие. Она даже не успела повернуться. Вспышка. Глухой удар. Воздух разрезал крик — не её. Эван пошатнулся. Изара увидела кровь первой. Чёрная на тёмной ткани, расползающаяся слишком быстро. Он попытался удержаться на ногах, но колени подогнулись. — Эван! Она подхватила его почти одновременно с новым шквалом заклятий. Щит дрогнул. Трещины пробежали по воздуху, как по стеклу. — Уходи… — выдохнул он, хватая её за рукав. — Изара, уходи… — Заткнись, — прошипела она, прижимая ладонь к ране, чувствуя, как кровь скользит между пальцев. — Даже не думай умирать у меня на руках. Она не помнила, как убивала. Не помнила, сколько заклятий сорвалось с палочки. Помнила только, как мир сузился до одного-единственного — до него. Когда они аппарировали, он уже не мог держаться сам. Его вес обрушился на неё полностью, и Изара едва устояла на ногах. Дом встретил их гробовой тишиной. Она уложила его на пол, не дожидаясь помощи, разрывая ткань, шепча заклинания, которые дрожали на языке. Рана была глубокой. Слишком глубокой. Магия не слушалась — будто что-то в заклятии было наложено с расчётом именно на это. — Смотри на меня, — приказала она, прижимая ладонь к его щеке. — Не смей закрывать глаза. Он попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Знаешь… — хрипло, — я рад… что был рядом… Её накрыло ледяной волной. — Ты будешь рядом, — сказала она тихо, опасно спокойно. — Я не позволю… слышишь? Не позволю. Где-то глубоко внутри, под слоями холодной ярости, шевельнулось осознание — предательское, болезненное. Если она потеряет его, это будет не просто потеря союзника. И даже не мужа. Это будет рана, которую уже ничем не залатать. Вердикт семейного колдомедика прозвучал тихо — и потому был особенно жестоким. Он долго водил палочкой над телом Эвана, задерживаясь там, где магия словно проваливалась в пустоту. Лицо его оставалось каменным, но Изара слишком хорошо знала этот взгляд. Так смотрят не тогда, когда сомневаются, а тогда, когда уже всё решили. — Повреждено магическое ядро, — наконец сказал он. — Не разрыв… хуже. Оно выгорает. Медленно. Необратимо. Изара стояла, сжав руки так сильно, что ногти впились в ладони. — Сколько? — спросила она ровно. Колдомедик не сразу ответил. — Дни, — тихо. — Не недели. Простите. Шансов нет. Эти слова не прозвучали вслух, но повисли в комнате, как приговор. Изара не приняла его. В тот же день она начала искать. Лекарей — известных и забытых, запрещённые трактаты, старые записи, имена, которые не произносили десятилетиями. Она обращалась к тем, кто лечил проклятия, к тем, кто работал с ядрами, к тем, кто уже однажды шёл против смерти — и проиграл. Магический мир ответил одинаково. — Невозможно. — Мы не знаем способа. — Это за гранью целительства. Она пошла дальше. Маггловский мир встретил её холодными лампами, запахом антисептиков и недоумёнными взглядами. Там говорили другими словами, но смысл оставался тем же. — Орган угасает. — Мы не можем вмешаться. — Поддержка — максимум, что возможно. Изара возвращалась домой с пустыми руками и всё более тяжёлым сердцем. Эван угасал. Не резко — нет, это было бы милосерднее. Он таял, будто свеча на сквозняке. Его магия больше не держала тело. Голос становился слабее, взгляд — мутнее, движения — редкими и экономными, словно каждый вдох стоил слишком дорого. На третий день он почти не вставал. Изара сидела рядом, не отходя, иногда часами, держа его руку, чувствуя, как под пальцами исчезает тепло. Она говорила с ним — обо всём и ни о чём, лишь бы он слышал. Лишь бы оставался. Нарцисса пришла первой. Тихая, бледная, без привычной безупречной холодности. Она села рядом, не задавая вопросов, просто положила руку Изаре на плечо. Люциус стоял чуть поодаль, напряжённый, с плотно сжатыми губами — редкое зрелище для того, кто всегда держал контроль. — Если понадобится что угодно… — начал он, но осёкся. Потому что знал: здесь уже не помогут ни связи, ни влияние. Изара кивнула, не поднимая глаз. В ту ночь дом снова наполнился шагами. Изара сразу поняла, кто это. Магия была знакомой — сдержанной, ровной, без давления. Она уже чувствовала её совсем недавно. Андромеда вошла без лишних слов. Плащ она сняла у порога, словно приходила не в опасное место, а туда, где её ждали. Взгляд её сразу остановился на Эване — и стал серьёзным, собранным, таким, каким он был тогда, когда Изара приходила к ней за советом. — Я узнала, что произошло, — сказала Андромеда тихо. Она подошла ближе, задержалась у постели, не прикасаясь — просто наблюдая. Ей не нужно было объяснять, что именно не так: это читалось в каждом неровном всплеске магии, в каждом коротком вдохе. — Ты сделала всё, что могла, — добавила она спустя паузу. Не как утешение, а как факт. Изара медленно кивнула. Спорить не было сил. — Я всё равно ищу, — сказала она глухо. — Пока он дышит. Андромеда посмотрела на неё внимательнее, чем на Эвана. — И это правильно, — ответила она. — Но ты должна быть готова и к другому. Не потому, что сдаёшься… а потому что иногда выбор не в том, удержать ли. А в том, как не дать этому сломать тебя. Она осталась ненадолго. Села рядом, молча, позволяя Изаре чувствовать чужое присутствие — не давящее, не жалеющее, просто рядом. Когда Андромеда поднялась, Изара проводила её до двери. — Спасибо, — сказала она тихо. Андромеда кивнула. — Ты знаешь, где меня найти. Блэки навещали Эвана каждый день. Арктур приходил молча — стоял у изножья кровати, опираясь на трость, и долго смотрел, словно пытался запомнить его таким. Сигнус и Друэлла держались сдержанно, но именно Друэлла каждый раз находила способ остаться чуть дольше, поправить одеяло, проверить зелья. Вальбурга и Орион появлялись вместе; Вальбурга говорила резко, будто страх можно было задавить голосом, а Орион лишь кивал, не отрывая взгляда от бледного лица Эвана. Альфред заходил позже остальных — всегда вечером, всегда ненадолго. Родители Эвана прибыли из-за границы сразу, как только узнали. Мать держалась удивительно ровно, отец — слишком тихо. Они не задавали лишних вопросов. Состояние сына было слишком очевидным, чтобы нуждаться в объяснениях. Причину болезни скрывали от всего магического мира. Для всех Эван «заболел драконьей оспой». На этом настояла Изара. Она не хотела, чтобы после его смерти — если она всё-таки наступит — имя Эвана шептали с отвращением. Чтобы его не называли убийцей, монстром, фанатиком. Пусть лучше думают, что это была болезнь. Слепая, случайная, несправедливая — но не выбор. Что делать, Изара не знала. Магическое ядро угасало. Не разрушалось резко — оно будто выгорало изнутри, теряя плотность, связь, отклик. Ни зелья, ни чары не могли остановить этот процесс. Она шла к Лорду. Без гордости, без масок, без торга с позиции силы. Изара просила спасти мужа. Сказала прямо: — Я отдам всё. Что угодно. Что ты пожелаешь. Лорд смотрел на неё долго. С интересом. С тем холодным расчётом, в котором не было жалости, но было желание владеть. Ему нравилась сама идея — чтобы она была должна. Чтобы её преданность перестала быть выбором и стала долгом. Но даже он ничем не мог помочь. — Магическое ядро не чинят, — сказал он спокойно. — Его либо берегут… либо теряют. Он не солгал. Изара это поняла сразу. После этого она больше не искала чудес. Только возможности отсрочить неизбежное — час, ночь, ещё один вдох. Северус стал оставаться с ней по ночам. Он сидел у постели Эвана, когда Изара засыпала от усталости, и будил её, если дыхание становилось слишком неровным. Они почти не говорили. Иногда Северус читал вслух — нейтральные, бессмысленные тексты, лишь бы звук человеческого голоса не давал тишине окончательно сомкнуться. Все чувствовали: времени осталось мало. И именно поэтому тишина в доме стала тяжёлой, как приговор, который ещё не произнесли — но который уже всем ясен. Ночь на первое января всегда была шумной. Где-то смеялись, поднимали бокалы, отсчитывали секунды до нового года, желали друг другу долгой жизни — так, будто это было гарантией. В этом доме было тихо. Изара сидела у кровати Эвана и держала его за руку. Пальцы уже были прохладными, но она упрямо сжимала их, словно могла удержать не только тепло, но и время. Свечи горели ровно, без сквозняков, зелья стояли нетронутыми — все возможное было сделано раньше. Теперь оставалось только быть рядом. Белла стояла у окна, отвернувшись. Она не плакала — по крайней мере, не вслух. Только плечи иногда дрожали, и она сильнее стискивала руки, будто удерживала в себе крик. Северус находился у изголовья, молчаливый, напряжённый, с тем выражением лица, которое появляется у людей, знающих: никакие знания мира больше не помогут. Изара уже потеряла одного дорогого человека — мать. И вот теперь судьба забирала второго. Эван открыл глаза ближе к полуночи. Взгляд был ясным — слишком ясным для человека, которому осталось так мало. Он посмотрел на Изару и едва заметно улыбнулся. — Я рад, — сказал он тихо. Голос был слабым, но уверенным. — Рад, что мы не тянули. Что не ждали «лучшего времени». Наш брак… — он перевёл дыхание, — это было самое правильное решение в моей жизни. Изара наклонилась ближе, лоб к его лбу. Она не позволяла себе плакать. Не сейчас. — Я влюбился в тебя, — продолжил Эван. — Не из долга. Не из расчёта. Просто… влюбился. И сделал бы для тебя всё. Абсолютно всё. Но, видимо, судьба решила, что этого достаточно. Он посмотрел на Беллу, на Северуса — будто хотел убедиться, что они тоже слышат, что это действительно происходит. — Живи дальше, — сказал он Изаре. — Своей жизнью. Если сможешь… уезжай. Подальше отсюда. От семьи. От него. Он замолчал на мгновение и слабо усмехнулся. — Хотя я знаю, что ты этого не сделаешь. Изара наконец позволила себе выдохнуть. — Я люблю тебя, — сказала она просто. Без клятв. Без обещаний. — И всегда буду. Эван поднял руку, едва-едва коснулся её щеки, словно запоминал. Потом наклонился — настолько, насколько позволяли силы, — и поцеловал её. Легко. Бережно. Прощально. — Береги себя, — прошептал он. И закрыл глаза. Часы вдалеке начали отсчёт последних секунд года. Где-то раздался первый радостный крик, первый фейерверк. Эван уснул вечным сном именно в тот момент, когда мир праздновал начало чего-то нового. Изара не закричала. Не рухнула. Не заплакала сразу. Она просто сидела, всё ещё держа его руку, и смотрела на его лицо — спокойное, освобождённое от боли. Белла опустилась рядом и молча обняла её. Северус отвернулся, потому что даже он не мог выдержать этого взгляда. Новый год пришёл. А для Изары мир стал на одного человека пустее.

***

Утро первого января было почти нереально спокойным. Снег лежал на саду Поттеров нетронутым покрывалом, и солнце отражалось от него так ярко, что казалось — мир действительно решил начать заново. За столом сидели Джеймс, Лили, Римус, Сириус, Дорея и Флиммонт. Праздничная ночь ещё ощущалась в комнате — в сладком запахе вина, в недоубранных тарелках, в лёгкой усталости на лицах. — Клянусь, если в газете опять будут речи о «светлом будущем», я её сожгу, — лениво пробормотал Сириус, разворачивая свежий номер. Он сказал это легко. Почти с усмешкой. Но улыбка исчезла. Сириус замолчал так резко, что это почувствовали все. — Бродяга? — насторожился Джеймс. Сириус не ответил сразу. Он перечитал строку. Потом ещё раз. Будто надеялся, что слова изменятся. — Эван Розье, — произнёс он наконец. — Скончался. «После осложнений драконьей оспы». Джеймс выпрямился. — Что? Он выхватил газету, быстро пробежал глазами текст. Римус наклонился ближе. Лили медленно поставила чашку. — Этого не может быть, — тихо сказала она. — Мы же видели его в Министерстве… совсем недавно. — Несколько недель назад, — глухо добавил Римус. — Он был с Изарой. Имя повисло в воздухе. Сириус смотрел в окно, но явно видел не снег. — Я его помню по школе, — сказал он тихо. — Старше нас. Холодный, расчётливый. Не из тех, кто лезет в драки просто так. Он усмехнулся без веселья. — Чёртов слизеринец… но не идиот. — Я тоже его помню, — кивнул Джеймс. — На поле он почти не выходил, но стратег из него был отличный. Он сжал газету сильнее. — Он не был глупым фанатиком. Лили подняла взгляд. — Он был человеком, — сказала она мягко. — Какая бы ни была его сторона. Флиммонт тихо фыркнул. — «Драконья оспа», значит. Дорея перевела на него внимательный взгляд. — Ты сомневаешься? — Я сомневаюсь в совпадениях, — спокойно ответил он. Сириус резко посмотрел на заголовок снова. Перед глазами всплыла колдография со свадьбы. Он тогда ещё усмехнулся — «ещё один чистокровный союз». Но выражение лица Изары он запомнил. Не холодное. Не покорное. Живое. — Они держались вместе, — сказал он глухо. — В Министерстве. Всегда рядом. Это не выглядело как просто договор. — Ей девятнадцать, — тихо произнесла Лили. Все замолчали. Римус первым нарушил тишину: — Девятнадцать… и уже вдова. Сириус закрыл глаза на мгновение. — Она Блэк, — резко сказал он, будто это что-то объясняло. Дорея покачала головой. — Она девятнадцатилетняя девочка, — мягко поправила она. — И осталась одна в доме, где силу уважают больше, чем слабость. Её голос стал тише. — Какой бы ни была её фамилия. Джеймс тяжело выдохнул. — Чёрт… мы праздновали. А он умирал. Лили протянула руку и коснулась его пальцев. — Мы не могли знать. — Это не делает легче, — ответил он. Сириус снова посмотрел на заметку. Несколько сухих абзацев. Ни слова о том, что ему было едва за двадцать. Ни слова о том, что у него осталась девятнадцатилетняя жена. — Новый год, — глухо сказал он. — Отличное начало. За окном кто-то смеялся — соседи, дети, первые фейерверки, отложенные до утра. А за столом Поттеров лежала раскрытая газета, и в её чёрных строчках чужая жизнь закончилась так буднично, будто это не трагедия, а просто новость. Дорея тихо произнесла: — Бедная девочка… И в этой фразе было больше правды, чем во всей статье. Газета всё ещё лежала раскрытой, когда Римус, до этого молчавший дольше всех, тихо произнёс: — Похороны завтра. Сириус поднял голову. — Откуда ты знаешь? — Внизу мелким шрифтом, — ответил он спокойно. — Семья приглашает проститься. Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова. — Я думаю… нам стоит пойти. За столом снова стало тихо. — Зачем? — резко спросил Сириус. — Это их круг. Их люди. Там будут одни чистокровные снобы и половина фамильного древа Блэков. — Именно поэтому, — мягко ответил Римус. — Изара останется одна среди них. Он не стал говорить вслух, что значит «одна». Но в его голосе было слишком много понимания. Лили сразу кивнула. — Я согласна. Это не про сторону. Это про то, что ей девятнадцать, и она хоронит мужа. Сириус резко повернулся к ней. — Лили, ты серьёзно? Ты представляешь, кто там будет? Они не признают маглорождённых. Они не признают полукровок. Они— — Я знаю, — перебила она спокойно. — Но я иду не ради них. — Это может быть опасно, — упрямо добавил он. — Они не упустят шанса уколоть. Особенно тебя. Или Римуса. Римус чуть усмехнулся. — Сириус, меня оскорбляли люди и похуже. Я переживу косые взгляды. — Это не просто взгляды, — жёстко ответил тот. Флиммонт, до этого наблюдавший за спором, медленно произнёс: — Вопрос не в том, комфортно ли вам будет. Вопрос в том, правильно ли это. Джеймс задумчиво смотрел на газету. Потом поднял глаза. — Я пойду. Сириус нахмурился. — Сохатый… — Послушай, — перебил его Джеймс. — Ты правда думаешь, что в день похорон её мужа кто-то рискнёт устроить сцену? Он наклонился вперёд. — Ты видел Изару. Она не позволит. Ни одному из них. Это будет её день. Её прощание. И никто не посмеет его осквернить. В его голосе не было сомнений — только твёрдая уверенность. Лили тихо добавила: — Иногда присутствие — это всё, что можно дать. Сириус провёл рукой по волосам. — Вы не понимаете, что это за люди. — Понимаем, — спокойно ответил Римус. — Но страх — плохая причина не делать правильное. Дорея внимательно посмотрела на молодых. — Если вы пойдёте, — сказала она мягко, — вы пойдёте достойно. Без провокаций. Без вызова. Просто чтобы отдать дань умершему. — Именно, — кивнул Джеймс. — Не как враги. Как люди. Сириус молчал ещё несколько секунд. Потом тяжело выдохнул. — Ладно. Он посмотрел на Лили. — Но если кто-то хоть слово скажет… — Ничего не скажет, — уверенно перебил Джеймс. — Потому что я тоже буду там. Римус слегка улыбнулся. — Значит, решено? Лили кивнула. Флиммонт коротко произнёс: — Тогда будьте готовы к холодному приёму. Сириус снова взглянул на заголовок. Завтра — чёрные мантии, фамильные перстни, ледяные взгляды. И в центре — девятнадцатилетняя вдова. — Чёрт с ними, — тихо сказал он. — Пойдём. И в этот момент решение было принято не из упрямства. А из чего-то гораздо более редкого — из сочувствия, которое оказалось сильнее старых вражд.