Счастливая пора

***

      Льюис - это единственное, что осталось от их матери. Больной, чахлой и умирающей. Это были её последние дни. Большая часть путаных и немытых волос выпала, рёбра натягивали и без того тонкую бледную кожу и выпирали, в последние дни она уже не могла встать с лежанки, сооружённой из мокрой соломы и грязных лохмотьев. Большую часть времени мама была без сознания или в бреду, однако в редкие моменты просветления её глаза, такие родные и красные, были полны невыразимой любви и слёз. Она знала, что оставляет их на волю судьбы, но ничего не могла с этим поделать. Лишь сказать последние слова в ночь особо сильного приступа: — Позаботься о Льюисе... Люблю... вас... — Обещаю, мама, обещаю, — он обнимает её и зажмуривает глаза, пока она слабо, но продолжает поглаживать его по волосам. Таким же светлым, как её собственные. — Я всегда буду рядом с ним...       На следующее утро она была мертва.       Он обнаружил это первым, Льюис ещё спал в то зимнее утро. Может, оно и к лучшему. Хорошо, что он не видел слёз на лице старшего брата, который обнимал уже остывшее тело, бывшее когда-то их матерью. Хорошо, что Льюис не слышал, как он, тыкаясь носом в её холодную шею, просил маму проснуться и молил Бога о чуде: позволить ей прожить ещё немного, выздороветь и пойти с ними путешествовать по миру, как они всегда мечтали перед сном.       Хорошо, что Льюис не был свидетелем этого.       Потому что с этих пор ему нельзя быть слабым. Больше он ни о чём не попросит Бога, ведь тот глух к его молитвам. Теперь на его плечах лежит ответственность за младшего брата. За Льюиса. Это имя всегда будет рядом с ним, он будет оберегать его, даже если забудет своё собственное. Оно не так важно. Важен Льюис.

***

      Спустя неделю они были вынуждены покинуть бедняцкое общежитие, комнату в котором мать оплачивала почти всей своей зарплатой. Больше денег у них не было. Без особой надежды они решили сходить в место, где работала мама, ведь там к ним вроде хорошо относились.       Хозяйка действительно радушно их приняла, после чего, расплывшись в широкой улыбке, она согласилась найти им жильё, но с условием, что они переймут занятие матери.       Он не знал сути её профессии, но помнил, как она настрого запретила им соглашаться на любые подобные предложения от хозяйки борделя. Это действительно помогло. — Спасибо за предложение, но мы откажемся, — сказал он, взяв брата за руку и поднявшись. — Идём, Льюис. — Ну что вы, мальчики, на улицу пойдёте? Я могу предложить вам комнату даже лучше той, которую занимала покойная. А с вас всего лишь пара клиентов в день. Видит Бог, ваша мамаша пользовалась спросом, таким генам нельзя пропадать!       Но Бог ничего не видит, это он запомнил навсегда.       Они покидают это злополучное место. Куда угодно, но не сюда. Какую бы авантюру им ни предлагали, он не будет ввязывать в это Льюиса, и сам соглашаться не собирается. Ему, может, и девять лет, но он понимает, что ничего хорошего им здесь не дадут.

***

      Зима в этом году по ужасному совпадению выдалась суровой. И если они не хотели ночевать в тёмных закоулках Уайтчепела, где скапливаются все нечистоты, нужно было найти приют. Детских домов было не так уж много, но где-нибудь им должны дать кров. Обязательно должны. — Идите вон, я сказала! Понаразвелось поганцев. Ишь какие! — хозяйка детского дома гнала их с крыльца. — Вашу мамашу-шлюху обрюхатили два раза, а мне теперь и с этим разбираться! Нет у нас мест, всё и так переполнено. — Пожалуйста! Нам совсем немного места, уверяем! Мы можем сидя, нет, даже стоя спать! — в глазах замирают слёзы вместе с паникой, его голос настолько жалкий, что он сам чувствует презрение к себе, но что делать, если это их единственный шанс? — Даже кормить нас не надо, просто место для ночлега, — он взял Льюиса за руку для убедительности и в попытке смягчить сердце женщины. — Знаю я таких, — сказала она после паузы. — Нет и всё. Где-нибудь ещё найдёте приют! — после этого прямо перед ним захлопнулась дверь.       Это был шестой детский дом, в котором им отказали. Причины называли разные: у приюта нет финансирования, все места заняты, последствия "Великого зловония", очередная вспышка холеры. Однако ни одна из этих причин не давала им крыши над головой. — Мы снова никому не нужны? — во взгляде Льюиса всё меньше детской наивности и всё больше серьёзности. Это неправильно. Так не должно быть. Его брату больно видеть, как рано приходится взрослеть Льюису. — Конечно нет, на свете обязательно есть те, кому мы нужны. Просто мы их ещё не встретили. Они спрятались, и нам предстоит пройти длинный-длинный путь, чтобы встретиться, — он ободряюще берёт брата за руки и ласково улыбается, смотря в его глаза. — А что делать, пока мы их не найдём? — Ждать, верить и не сдаваться. К тому же, мы всегда будем друг у друга. Чтобы быть счастливым, достаточно всего одного человека, который признает твою важность. Ты мне важен, Льюис, — говорит он, с нежностью смотря в глаза напротив. — Хорошо, брат, — Льюис улыбается ободрившись. — Идём в следующий приют? Не хочется снова спать в тех старых бочках с прелой соломой. — Да, идём к следующему. Я добьюсь нам места в приюте, даже если придётся умолять. Что угодно, — он уже развернулся, однако заметил какое-то движение сбоку. — Что это там? — он завел Льюиса за свою спину и отодвинулся назад.       Из-под засаленной холщовой накидки буквально в метре от них раздался стон, кто-то пытался скинуть её. Когда у него это получилось, братьям предстало жалкое зрелище: красное лицо больного человека и пьянчужки; в воспалённых глазах практически нет ясности; на запущенной бороде видна засохшая слюна, а на усах — сопли.       Тем не менее этот человек явно пытался что-то сделать. Скинув ткань, он, опираясь спиной на стену, дёрганым жестом просил их подойти.       Хотелось просто уйти, ведь совсем непонятно, чего человек перед ними хочет, но этот пропойца выглядел так жалко и безобидно, что мальчик, взглядом сказав брату оставаться на месте, приблизился к незнакомцу. — Воды, — хриплым голосом попросил он и повторил это несколько раз. — Похмелье, Льюис, — это, конечно, не их дело, и они запросто могут оставить этого бродягу страдать, но... — Надо помочь.       Недалеко лежит небольшой сугроб грязного снега, но они могли бы принести ему и более чистую воду, неподалёку, минутах в десяти, как раз был насос. План быстро нарисовался: пройти мимо своих бочек, взять кувшин и принести воды этому бедолаге. — Пойдём, Льюис? — Я и сам могу сходить, братец. Посиди с ним. Растопишь воду из снега пока что, — рациональность Льюиса не могла не радовать. — Уверен? Улицы небезопасны. — Не волнуйся, сейчас утро. Вероятность натолкнуться на бродяг с ножом меньше всего. Я скоро буду, — ободряюще улыбнулся Льюис и скрылся в лабиринте трущоб.       Что ж, снег, может, и далеко не чистый, но зато действительный источник воды. Этот пьяница вряд ли в состоянии доползти до сугроба, поэтому нужно донести снег в ладонях. Этим он и займётся. — Спасибо, малец, — бездомный жадно впился губами в заледеный снег с примесью песка и чего-то ещё. Для него это было благословением свыше в любом случае. Теперь он хотя бы мог говорить, хоть и всё ещё сипло. — Не за что. Сейчас брат принесёт ещё воды, — не зная, чем себя занять до этого момента, он стал приминать снег и изучать следы. — Вы оба очень добры, — после недолгого молчания произнёс бродяга, смотря в стену напротив. — И очень глупы, впрочем. Вам бы самим помощь не помешала, а вы её кому попало раздаёте. Смешно. — В следующий раз не будем, как скажете, — фыркнул он обиженно. — Будете-будете, доброту так просто не спрячешь, — глаза мужчины при этом, хоть и были смешливые, не выражали никакой язвительности, только благодушие. — Просто позволь дать вам совет, раз больше мне нечем отплатить за вашу помощь. — И что за совет? — этот человек вызвал в нём любопытство и почему-то расположение. — Перестаньте ставить себя в уязвимое положение. Я потому и поднялся, что услышал, как ты готов умолять за место в приюте. К чёрту приют. На улице вы научитесь жизни хотя бы. Не опускайся до уровня раба, просто если у тебя нет дома. — Легко говорить. Нам выжить надо, а не об уровнях думать. — Выжить легче простого, вопрос в подходе, малец, — здесь он прервался на глубокий болезненный кашель, после которого на его бороде появились ещё и капли крови. — Будьте хитрее. Нужно поесть — своруйте, нужен дом — залезьте куда-нибудь, кто-то мешает — запугайте или убейте. Святые правила Уайтчепела. — Омерзительные правила. — Тем не менее это мир, в который вас закинула судьба. А если ты хочешь его изменить, — на этих словах бедняк хитро посмотрел на него, улыбнулся и наклонился ближе, — тогда тем более ставь себя выше, — от него разило вонью, но все люди в трущобах отличаются этим. — Никакой уязвимости. Только если люди увидят в тебе уверенность и стабильность, они пойдут за тобой. — Не вижу, чтобы ваша философия привела Вас к успеху, — он скептически окинул его взглядом. — Хо-хо, это верно! Я выгляжу жалко и убого, моя одежда по грязи сравнима только с Темзой, но всё же я сижу здесь и говорю мальчишке-оборванцу об изменении мира. Не находишь чудным? — Нахожу. И ещё вы странно... грамотный? Обычно речь здесь... другая. — Верно, малец. Я раньше был уважаемым человеком, учёным даже. — И теперь здесь? С трудом верится. — И правильно делаешь, никому верить на слово не стоит. Но я говорю правду. Преподавал раньше философию в Итоне, а теперь и сам стал философом. Как Диоген, правда, — здесь он хрипло, но громко рассмеялся, — но не суть. Вряд ли тебя интересует моя история. — Почему вы решили, что я хочу изменить мир? Я всего лишь хочу, чтобы мы с братом нашли в нём своё место, ничего больше. — Именно поэтому и решил. Любовь к брату рано или поздно покажет тебе гнилую личину этого мира. И вы или оба закончите плачевно, примерно как я скоро, или же сможете изменить хоть что-то. — Кто будет слушать детей из трущоб? — Малец, ты уже забыл мои слова? Главное — это уверенность. Внутренняя и внешняя. Тогда и люди потянутся.       Мальчик в задумчивости потупил взгляд и присел рядом с мужчиной, так же оперевшись на неё спиной. — Задумался... — бездомный довольно улыбнулся. — Значит, не зря это было. О, а вон и твой братец, — сказал он, подняв руку в приветствии. — Уж не знаю, что из вас выйдет, но надеюсь, что совет будет полезным. Не цепляйся за приют, будь хитрее и... — Увереннее, — он улыбнулся, уловив мысль бродяги и вставая. — Спасибо. Думаю, мы с Льюисом ещё навестим Вас, мистер... — Какая вежливость, я польщён. Только вот я давно уже никакой не мистер... — с горечью он отвёл взгляд. — Зовите меня Диоген. Если что, большую часть времени я ошиваюсь именно в этом переулке.       Льюис, спросив у брата, всё ли в порядке, поднёс их новому знакомому кувшин, из которого тот жадно отпил несколько глотков. — До встречи, Диоген, — сказал мальчик и, взяв брата за руку, двинулся вперёд. — Нам пора, Льюис. — Теперь в приют? — Нет, по приютам мы больше ходить не будем, — неспешно идя по переулку, он оглянулся на Диогена и поймал его довольный взгляд. — Теперь у нас другие цели, — и он начал рассказывать Льюису о своём разговоре с этим человеком и делиться собственными мыслями.

***

      Поначалу было сложно. Очень. Постоянные голод и холод сопровождали их. Кое-какие вещи от прежней жизни, конечно, были, но слишком мало. И он всегда старался отдавать Льюису как можно больше одежды. — Брат, мне не холодно. А вот ты стоишь в рубахе на морозе. Накинь хотя бы шарф — и Льюис протягивал ему то, что другим людям даже тряпкой стыдно назвать, но для них это действительно был настоящий шарф. — Я не мёрзну, а вот тебе много не надо, чтобы схватить простуду, — ответил он, обязывая этот кусок ткани вокруг шеи младшего. — У тебя губы синие... И пальцы дрожат. Пожалуйста, брат, — и он внимал Льюису, своему дорогому Льюису. — Хорошо, но в следующий раз его наденешь ты.       Льюис радостно кивал, и за эту улыбку он был готов сделать что угодно.

***

      Пришлось стать ловчее и скрытнее. Хитрее, как учил Диоген, которого они стали время от времени навещать. Его план состоял в том, чтобы попасть в приличное общество, а для этого нужны деньги. Можно, конечно, изловчиться и украсть, но нет. Понятие чести они впитали с теми немногими книгами, которые собирала их мама. И продавала за копейки во время голода.       И именно книги станут их спасением. Бесконечное поглощение информации с целью выживания. Чем больше он будет знать, тем большему количеству людей поможет. Тем больше денег заработает. И тем больше связей обретёт. В любом случае нужны знания.       Пробраться в городскую библиотеку было на удивление просто. Зачем там охранник, если под вечер он просто засыпает? Впрочем, зато никто не мешает им читать по ночам. Разве что посетители иногда презрительно оглядываются, но это ничего. Они досконально изучили территорию и знают, где можно укрыться.

***

      Большую часть дня они всё равно проводили на улице, ведь охранник спит не всё время, а находиться им там, безродным детям из трущоб, нельзя. Но если вопрос хотя бы с ночлегом относительно решён, то с едой — нет. Как бы ему ни было противно, приходилось нарушать закон. Он воровал. Старался оградить от этого Льюиса, но тот всегда просился пойти вместе.       Они были вполне успешны в этом ремесле, но отнюдь не гордились этим. Чем хвастаться, если, добыв еду на сегодня, хотя бы самый минимум, не знаешь, чем будешь питаться завтра?       Это жизнь крысы. Даже хуже. Борьба за существование, постоянный страх быть выгнанными из только обретённого убежища, рваные обноски, которые дай бог закрывают всё тело, а в качестве награды — украденный хлеб. Торговцы вполне заслуженно ругаются и покрывают их ужасной бранью, но для них это необходимость. Какая же низость. — Льюис, смотри, что я принёс! — Хлеб! Сегодняшний?! — может, это и низость, но счастье в глазах Льюиса стоит того, чтобы опуститься на дно. — Такой мягкий! — мальчик отломил половину и протянул её старшему брату. — Бери. — Я уже поел, Льюис, — наглая ложь, пока он прячет от брата руки, покрытые синяками. Торговцы хлебом самые мелочные. И быстрые.       Но это всё не важно. Важно, что Льюис впервые в жизни ест свежий хлеб.

***

      Диоген умер спустя два месяца. Болезнь лёгких. С каждым днём ему становилось всё хуже, но ни он, ни братья ничего не могли сделать. Диоген и не хотел, говоря, что принимает судьбу.       Его смерть тяжело далась им, ведь он был единственным человеком, которого волновали их жизни, к нему всегда можно было обратиться за советом и даже поддержкой. Льюис горько плакал над его окоченевшим трупом под всё той же холщовой накидкой, в то время как его брат стоял прямо, с каменной маской на лице и едва заметной грустью в глазах.       На деле он был ошеломлён этой смертью даже больше Льюиса, но помнил наставления Диогена. "Никакой уязвимости, только уверенность", — пытался он говорить себе, всеми силами сдерживая слёзы и вспоминая их последний разговор. — Малец, ты не думал, что слишком много на себя берёшь? Библиотека — это, конечно, замечательно, но тырить оттуда книги и читать их дни напролёт? Как часто ты вообще спишь? — Довольно часто, просто урывками. Минут пятнадцать-двадцать каждые четыре часа. — Мне теперь звать тебя Леонардо? Малец, ты восхищаешь в свои девять лет. Не боишься сломаться? — У меня нет права на слабость. — Даже Льюису не доверяешь её? — Не могу. Он должен верить, что я всё могу, а если я покажу ему, как мне страшно каждый день, то он потеряет всякую надежду. Пусть хоть кто-то из нас верит. — Он не беззащитен, ты же знаешь. — Знаю. Но ты видел, какой он болезненный? Его ветром сдуть может. Я здоровее и способнее. И сделаю всё что возможно, чтобы защитить его. — А ты сам, малец... — здесь Диоген закашлял. Страшно сильно. И долго. — Отдыхай, тебе уже тяжело, — сердце сжималось от жалости к этому мудрому человеку, но всё, что он мог, — это положить руку ему на плечо. — Завтра мы с Льюисом зайдём. — Нет... М-малец... — продолжая кашлять, пытался что-то донести мужчина. — Мне нужно тебе сказать, что такое... отношение... — Завтра скажешь, Диоген. Один день ещё поживу с таким отношением.       Завтра Диоген уже не мог сказать.       Что он хотел донести? Что-то об отношении... К жизни? К Льюису? Теперь он обречён постоянно задаваться этими вопросами. — Люди в этих трущобах умирают каждый день, Льюис, — задумчиво сказал он, — но именно эта смерть так по нам бьёт. Ужас, ставший обыденностью, пугает нас в разы сильнее, когда мы осознаём его. — Брат... — Льюис рукавом утирал слёзы с щёк. — Теперь мы точно одни. Но вместе, да ведь? — спросил он, с надеждой смотря в глаза брата. — Всегда, — ответил он, возвращая взгляд.       Взявшись за руки, они медленно уходили от трупа единственного в мире человека, которому было не всё равно на их судьбы.

***

— Брат, ты что, всё ещё читаешь? — сонным голосом сказал приоткрывший глаза Льюис. — Нет, я устал и один раз уже прилёг минут на десять, — перевёл он взгляд на брата, а потом на стопку книг и свечу рядом с собой. — Прости, свечка мешает тебе заснуть? — Нет, просто больше не хочется спать. Как успехи? — спросил Льюис, кивком указав на учебник в руках брата. — О, просто чудесно! Химия — это такая интересная наука! — глаза его засверкали, а на губах появилась улыбка. — Жаль только, что я не могу ничего проверить на практике, но ладно. Когда-нибудь обязательно. — Зайдём завтра к миссис Хельбурн? Надеюсь, её георгинам лучше после твоего совета, ты ведь так много читал об этом! — с гордой за брата улыбкой сказал Льюис. — Я тоже надеюсь. Торговцам цветами весной очень тяжело. Если их розы или тюльпаны не распустились должным образом, то они лишены заработка... — Зато ты уже помог мистеру Строу! Помнишь, как вкусно мы тогда поели? — Да, Льюис, — давно отложив книгу, сказал он. — Самое лучшее, — это то, что мы добыли тот обед честным трудом и знаниями, — он слегка улыбнулся. — Всё благодаря тебе, братец! — ответил Льюис, придвигаясь к нему. — Ради этого я готов читать все эти учебники дни напролёт, — он раскрыл для брата руки в объятьях, и тот быстро в них нырнул. — Всё для тебя. — Спасибо, — Льюис крепко стиснул брата и уткнулся ему носом в плечо. — Знаешь, Лью, — он окинул взглядом груду книг рядом, — я уже устал от научных трудов. Давай почитаем что-нибудь художественное. Вместе. — Шекспира! — глаза Льюиса радостно загорелись. — Брат, ты самый лучший!

***

      Вечерело. Скоро они уже вновь пойдут в библиотеку, но сейчас ещё рано. Льюис читал какую-то книгу про историю чая, ведь заварить его самостоятельно когда-нибудь — это его маленькая мечта, в то время как его брат решал на стене кусочком угля уравнения из учебника.       Видимо, он был так увлечён своим занятием, что не заметил, как... — Льюис! — он быстро подбежал к нему, как только услышал тяжёлые хрипы и увидел, как брат цепляется рукой за сердце. — Льюис, что с тобой?! — страх полностью захватил его, но он не мог позволить себе промедления.       Проблема в том, что он не знал, что делать в таких ситуациях. Где-то читал о стенокардии и сердечных приступах, но их лечение требует медицинского вмешательства. Единственное, что он мог сделать и сделал, — это усадить брата спиной к стене и удостовериться, что он в сознании и дышит. — Льюис... — в страхе он аккуратно обнял его. — Почему... Что не так...       Но брат не мог ответить, из горла с трудом вырывались лишь похрипывания, рука держалась за сердце, а глаза были круглыми и до ужаса напуганными. — Я здесь, всё будет хорошо. Сердечные приступы обычно быстро проходят, — он мог только утешающе держать брата в объятьях, боясь навредить, но в то же время желая показать, что Льюис проходит не один через это.       Вскоре ему полегчало. — Закончилось? — с надеждой в широко распахнутых глазах спрашивает брат. — Ещё болит, но меньше, — тяжело вдыхая прохладный воздух, ответил Льюис. — Что это было, брат? — Стенокардия. В твоё сердце воздух поступал... недостаточно. И тебе стало сложно дышать. Я читал об этом и... — сказать "я не знаю, что с этим делать" оказалось в разы сложнее, чем он думал, — мы что-нибудь придумаем. Я могу сейчас попробовать попробовать найти какую-нибудь повозку... Может... Кто-то сможет... Но только если тебе лучше... — Брат, всё хорошо, — маленькая пауза. — Всё почти хорошо. Можем вместе сходить и попросить помощи. — Нет, тебе нужно отдыхать. — Хорошо, тогда сходи один. Если приступ повторится, будет уже больше шансов на помощь. — Не говори так, — брат резко обрывает его. — Всё будет хорошо. Я ненадолго, — сказал он, накрывая брата потрёпанным пледом, который они недавно приобрели. — Держись, — сказал он напоследок, сжав руку младшего своей. — Я подожду.       Он бежал быстро как никогда. В поисках чего угодно: людей, повозки, кэба. Смахивая с лица глупые слёзы и думая только о Льюисе. Он обещал его оберегать. Он обещал маме заботиться о нём. И он не справился.       Внезапно он видит кэб. Четырёхколёсный. Дорогой. Аристократы. Они могут помочь. — Стойте! — он выбегает прямо на дорогу перед ним, и водитель вынужден остановиться. — Пацан, чёрт подери! Я ж тебя чуть не задавил! — Пожалуйста! Мне нужна помощь! Прошу вас! Мой брат...       На крики из кэба вышли люди. Молодые мужчина и женщина. Какие же аристократы красивые. — Что случилось? Мы и так опаздываем к барону Майгелю, а тут ещё... — говорит мужчина, после чего его взгляд наконец находит его, — оборванец? — Прошу вас, выслушайте, — просит он, отдышавшись и стараясь не выдать своего страха. С аристократами надо разговаривать почтенно, иначе они и слушать не станут. — У моего брата сердечный приступ. Вы не могли оказать помощь? Если бы вы только... — И как это нас касается? — надменно отвечает женщина. — Проблемы отребья нас не волнуют. А вот опоздание к барону — очень даже, — она поворачивается к мужу. — Милый, это, очевидно, не стоит нашего внимания. — Да, дорогая... — Как вы не понимаете?! Вы можете спасти жизнь моего брата! Разве жизнь человека, кем бы он ни был по происхождению, — не высшая ценность? — он отчаянно продолжает просить. — Откуда такая глупость в твоей голове? — со смехом спрашивает мужчина. — Спасти жизнь твоего брата? Да пусть помрёт. — Всех бы вас переубивать, крыс, — пренебрежение в глазах женщины смешивается с отвращением. — Но, как видишь, Бог уже делает в этом успехи. В вечер празднования аристократии хотя бы один грязный отпрыск трущоб умрёт. Как поэтично! — Его убивает не Бог, а ваша бессердечность. Бога нет, — с бесстрастным лицом отвечает мальчик, поняв, что помощи ему здесь ждать не стоит. — Всё уже, уйди с глаз долой, — говорит мужчина, галантно подавая руку даме.       Он действительно уходит. Под причитания женщины о том, какими смелыми стали крысы, и под сочувствующий взгляд кэбмена.       И возвращается обратно. В голове крутятся слова Диогена о любви к брату и изменении мира, фраза "всех бы вас переубивать, крыс", но сильнее всего мысли о Льюисе. Никто о нём не позаботится, кроме него. Он всегда это знал, но сейчас прочувствовал всем естеством. Любая надежда на помощь извне пропала.       В таких невесёлых мыслях он добегает до их места. Глаза Льюиса закрыты. Испугавшись самого худшего, он бросается к нему. — Льюис! — в глазах неописуемый ужас, руки, схватившие брата, слабо дрожат. Младший открывает сонные глаза, и он выдыхает. — Я уж думал... — Брат? Не удалось? — Нет... Прости меня. — Ничего, шансы изначально были невелики. Я верю, что сделал всё возможное. Ты по-другому не умеешь, — ласково улыбнувшись, Льюис обнимает брата.       Он садится, прижимается спиной к стене и привычным жестом приглашает брата в объятия. Удобно расположившись, они накрываются пледом. Стоило бы пойти в библиотеку, но Льюису не стоит сейчас напрягаться. Уже начался апрель, поэтому можно остаться сегодня и на улице.       Стоило ему заснуть, как его разбудил резко дёрнувшийся Льюис. Который держался за сердце. — Опять?... — с отчаянием спрашивает его брат. — Я рядом, Льюис.       Он не имеет ни малейшего понятия что ему делать и, привыкнув всегда быстро и деятельно решать проблемы, чувствует невыразимое страдание от собственного бессилия. Льюис в его руках продолжает сжиматься, вытягивая шею и издавая свистящие вздохи и хрипы временя от времени. Иногда он затихает, потом вновь хватается за сердце. Это мучение для них обоих длится бесконечно. — Я ведь обещал защищать тебя... — откинув голову назад, с горечью произносит он. — Мама, Диоген, теперь ты, Льюис... Почему я не могу помочь тем, кого люблю, когда они нуждаются в этом сильнее всего, — он не обращает внимания на то, как по щекам текут слёзы. Льюису сейчас не до его исповеди, поэтому можно отпустить себя и позволить выговориться, вряд ли брат сейчас может воспринимать его слова. — Мне так страшно, Льюис... За твою жизнь и будущее. Я ведь так стараюсь, но что... если этого... недостаточно? — он тщетно пытается стереть слёзы рукавом. — Я такой слабый...       Вскоре Льюис замирает. Проверив, что тот просто спит, его брат продолжает: — Я не знаю, переживёшь ли ты эту ночь. Переживёшь ли ты следующий день... Я боюсь засыпать, боюсь увидеть, как всё, что я строил, рухнуло, — он склоняет голову и зарывается носом в волосы на макушке брата. — Прости своего жалкого брата... Это я виноват... — теперь он роняет слёзы на его голову. — Мама...       Во время следующего приступа Льюис, одной рукой держась за сердце, другой указывает на стопку книг. — Ты хочешь, чтобы я тебе почитал? — увидев слабый кивок Льюиса, он выбирает одну из книг и, шмыгнув носом, открывает её трясущимися руками. — Уильям Шекспир, "Король лир", — начинает он, стараясь сделать дрожащий голос увереннее и выразительнее.       Именно так прошёл его десятый день рождения.

***

      Он подрывается с кровати и в первые секунды не понимает, где он находится. Ведь только что он снова был там, в Уайтчепеле, у Льюиса был первый приступ, он сам оказался бессилен, а теперь... — Лиам, ты чего? — он слышит сонный голос слева от себя и вспоминает: Шерлок. Они сейчас в Америке. А ему опять приснилось прошлое. Он старается сдержать дрожь, но, видимо, получается плохо. — Лиам... Снова кошмар? — Шерлок настойчиво ищет его взгляд, после чего берёт его за руку. — Какой? — Уайтчепел. — Льюис? — Шерлок знает его слишком хорошо. — Ты знаешь, что он в порядке. — Я мог бы лучше о нём заботиться, — сжав руку Шерлока, отвечает Мориарти. — Он ведь до сих пор принимает таблетки. Если бы я... — Ничего бы не изменилось. Ты забыл, что болезнь у него врождённая? — Холмс берёт другого за плечи и слегка трясёт. — Ты сделал всё, что было возможно, и даже больше. Льюис за тебя горой стоит, он тебя так любит, что ещё ни разу не совершил покушение на мою жизнь! — Шерли! — Как будто это неправда... — он вновь переводит взгляд на Уильяма. — В любом случае, ты был ребёнком. И ты думал не о себе, а о нём в первую очередь. Ты прекрасно справился, Лиам, — с ласковой улыбкой говорит Шерлок, в то время как в глазах Мориарти скапливаются слёзы, — твоя мама гордилась бы тобой... — и капают на простынь. — Ш-шерлок... — Иди сюда, мой герой, — Холмс ложится на спину и похлопывает рядом с собой, укладывает голову Мориарти себе на грудь и обнимает его плечи правой рукой, накрывая их одеялом. — Ты заслужил покой. И заслужил получить заботу, а не отдавать её. Теперь я буду оберегать тебя. Хочешь чай? — Нет, хочу обниматься. — Тогда будем обниматься, — он ещё крепче стискивает в руках Уильяма, поворачиваясь немного на бок и кладя ладонь на чужую талию. — Ты такой молодец, Лиам. Я горжусь тобой. Я люблю тебя. — Я тебя тоже, Шерли...       После этого в комнате стоит тишина, пока Холмс не начинает задумчиво говорить тихим голосом, боясь разбудить Уильяма, если тот уже уснул. — Знаешь, а ведь я никогда не брал ответственность за кого-либо. Даже за себя время от времени. Но после нашей встречи... Я хочу окружить тебя комфортом, хочу исполнить любое твоё желание, хочу защитить тебя от всех невзгод этого мира. Позволишь? — широко улыбнувшись, спрашивает Шерлок. — Конечно позволю. Я так устал... быть сильным... — Мориарти уже действительно засыпал, поэтому стал откровеннее. — Спасибо, что рядом с тобой мне можно показать слабость. — Ещё одно доказательство того, что мы созданы друг для друга. Я учу тебя показывать уязвимость, а ты меня — ответственности, — Шерлок посмотрел на сонного Уильяма на своей груди. — Спи, моё сокровище. А я буду стеречь твой сон.       Он больше не боится засыпать.