Панацея

Каждая наша встреча — новый укол адреналина.

***

      Практически на пределе своих сил добравшись до желанного дома, Женя тут же сбросила с ног осенние ботинки и направилась в любимую спальню. Она буквально с первых же минут рухнула в мягкую постель, даже и не думая о том, чтобы по привычке взглянуть на стрелки часов. Очевидно, они показывали давно позднее время, когда Вершинина должна была уже которую минуту пребывать в сладком забвении, поэтому это привычное действие было бы бессмысленным. Тем более, что уставший мозг не имел сил даже на такую мелочь.       День выдался действительно выматывающим, однако продуктивным — стажировка в организации, специализирующейся на её профиле, была и вправду ценной.       Следующие два дня, которые к счастью были выходными, Вершинина планировала провести банально и достаточно скучно — в объятиях тёплого одеяла и любимого чёрного чая. Однако, несмотря на её давние желания, судьба, если такова имелась, решила совершенно иначе.

***

      Принимая решение отправиться в давно забытую и насквозь пропитанную радиационными частицами Припять, Евгения, сестра Павла и член семьи Вершининых, вовсе не ожидала столкнуться со всем тем, что повстречалось им на пути к брошенному городу и после него.       Для неё это было лишь очередной помощью младшему братцу, встрявшему в невероятно нелепую и при этом катастрофическую ситуацию. Как старшая, она просто не могла бросить его на самостоятельное разрешение серьёзной проблемы в лице придурковатого системщика, который решил удачным образом выкрасть кругленькую сумму из их квартиры, разумеется, без ведома владельца.       И, как и можно было предположить, даже дурное предчувствие, отчаянно бьющееся в сознании, не смогло оказать воздействие сильнее, чем искренняя любовь. Женя и сам Паша всегда знали, что она не бросит его в трудную минуту — будет ругаться, ворчать и злиться, однако никогда не выскажет слов сожаления своего участия в чём бы то ни было или обвинения его во всех проблемах. Как и всегда, импульсивность могла взять верх над ней, однако перебить бьющееся в висках чувство привязанности и вечной заботы — нет.       В любом случае, даже если их чудовищно сумбурное и идиотическое путешествие до самой Припяти по невероятно длинной трассе Женя могла выдержать и признать мелочью (что, конечно же, таковой не являлось вовсе), то собственные видения и откровенно раздражающий не складывающийся пазл вызывали состояние дьявольского нетерпения.       Вводящие в заблуждение сновидения, ярко-голубые глаза с ледяными прожилками самого настоящего обледенелого озера, заглядывающие словно в самую душу, принадлежавшие неизвестному, периодически пересекающиеся элементы сумасшедшего пазла и чёртова машина времени. Всё доводило до предела, вызывая невыносимое раздражение и заставляя терять терпение. Присущая и без того импульсивность так и желала выплеснуться на свободу, раскрывая сокровенные эмоции паники и непонимания, которые Женя сдерживала на последних ниточках своих сил. Пылкий огонёк внутри груди так и норовил вспыхнуть сильнее некуда, ограничиваясь лишь внутренним контролем Вершининой.       Женя не ожидала, что всё выйдет именно таким образом. Что, пожелав как и всегда вытянуть Пашку из передряги, её судьба закрутится в жуткий клубок, а собственные чувства станут напоминать одновременно и сахарную вату, и едкий змеиный яд, разрушающий с болезненной постепенностью.       Тем более не ожидала встретиться с тем, кто периодически возникал в голове непроизвольно, в далёком восемьдесят шестом году, ощутив в груди неожиданный прилив тепла.       А после — чудовищно пугающий прилив горячей влаги под с силой прижатой ладонью и охвативший всё тело озноб.       Путешествия во времени не лечат — они лишь уничтожают то, что должно быть, и заставляют грызть себя до глубины души от ощущения упущенной жизни и потерянной реальности. Предотвращённая чудом одна ошибка, породившая сотни других, не менее значительных, перестаёт иметь смысл, особенно в глазах тех, кто потерял всё то, что эта ошибка создавала.       Потерять семью, дражайших друзей, что сильнее всего — саму себя, — и едва зарождающуюся в глубине души любовь, которой не было позволено даже попытаться пустить корни в девичье сердце.       Никто из них уже не был прежним — ни она, ни Паша. Сумбурно принятое и откровенно навязанное решение изменить мир, предотвратить катастрофу мирового масштаба, воспринималось благородным и великодушным лишь до момента осознания своей разрушенной жизни, которая теперь не имела смысла здесь. Теперь, когда они не имели смысла, чужеродно проживая не свою судьбу. А до банального приземлённое желание ощутить взаимную заботу в ответ на свою внезапную влюблённость, как и стремление не дать объекту симпатии превратиться в пугающее подобия себя прежнего, рассыпалось на мелкие кусочки, словно и сам её объект.       В голове стояла невыносимая буря, терзающая нервы. Вечная спешка, страх, с бешеной скоростью циркулирующая кровь по венам и надежда на одно — на то, что они обязательно изменят всё вновь, восстановят потерянное, как оказалось, самое настоящее личное счастье.       Время, перестающее иметь смысл и всякое значение, одновременно с этим — имеющее несравнимую важность для каждого действия. Время, время, время.       Упущенное время, упущенная жизнь их самих, миллионы и миллиарды замененных — других. А в голове лишь одно. Те самые далёкие голубые глаза, вгрызающиеся в самую душу в реалиях восемьдесят шестого, с дьявольской стойкостью выбивающие из неё правду. Ту правду, которая никогда не будет принята в настоящем и которая начнёт иметь значение лишь годы спустя.       Дьявольская сила, неизведанная болезнь, непризнанный «дар» сокрушал, заставлял оседать в неведении. Впервые услышанный термин, что-то значащий о крови и её особенности, ни о чём не говорящий лично ей, даже не подразумевающий страшную болезнь. Не излечимое, страшное и пугающее не только окружающих. Не имеющее лекарства, потому и не недуг вовсе.       Бег, спешка, перемещения, от которых голова кругом. Рутина, которая на самом деле никогда не станет привычной, разрушала. Осознание уничтожения чужой судьбы и жизни доводило до предела. Понимание невозможности вновь увидеть перед собой до невозможности далёкие глаза кровожадно царапало душу.       И затем — снова укол, прямо в сердце.