stretched on your grave

"I Am Stretched on Your Grave" - перевод ирландской поэмы 17 века, вышедшей из-под пера неизвестного автора. Оригинальное название - "Táim sínte ar do thuama" ("Walsh's Irish Popular Songs", 1847). Поэму брались переводить многие, но наиболее известен вариант Фрэнка О'Коннора.

So I am stretched on your grave And will lie there forever If your hands were in mine

Пепел туманного вечера застыл на стёклах Великого чертога. В кабинете Всеотца стоял густой запах озона после магии, кожи и теперь — сладковатый, неприятный приторный запах смерти. Тело, лежащее перед Всеотцом на огромном столе, заваленном по обыкновению свитками, было облачено в чистейшие одежды, скрывавшие страшные раны. Это был Хеймдалль. Его третий сын. Его лицо теперь без привычной надменной усмешки было поразительно спокойным, почти безмятежным. Лишь лёгкая тень удивления, застывшая в уголках губ, напоминала о том, что смерть застала его врасплох. Правая рука, отсечённая по локоть, была закрыта длинным рукавом. Его отмыли, забинтовали культю — эйнхерии, доставившие его сюда, позаботились о том, чтобы он предстал перед отцом в наименее уродливом виде. Но это уже не имело никакого значения. Один возвышался напротив, впиваясь взором в лицо погибшего, ещё недавно бывшее таким живым. Оно казалось чужим. Единственный глаз Всеотца горел холодным пламенем гнева. Костяшки пальцев в сжатой в кулак левой руке, опирающейся на стол, побелели от напряжения. Тишина в комнате нависла тяжёлой чёрной тучей, предвещающей грозу. Лишь дыхание троих, стоящих у входа, прерывало её. Напротив Одина, недалеко от стола, стояли Тор, Сиф и Труд. — Кто мог такое сотворить? — голос Всеотца прозвучал тихо и так хрипло, будто он выдавливал из себя каждое слово. Он обратился в пустоту, к теням в углах комнаты, к самому Асгарду, к бездне Гинунгагап… Ему ответил юный звонкий голосок: — Многие. Слово застыло в воздухе, буквально похолодевшем от концентрированного вокруг Одина гнева. Острое и неоспоримое. Как лезвие клинка. Сиф резко повернулась к дочери, и в её взгляде читались ужас и предостережение. Труд, стоявшая за спиной отца, не пряталась за ним, она глядела на деда с вызовом дерзким и непростительным. Король асов медленно поднял взор. Его глаз широко распахнулся. — Что ты сказала? — он не верил своим ушам. — Повтори. Тор шагнул вперёд, заслоняя дочь своей исполинской ладонью. Его голос, обычно с нотами громовых раскатов, прозвучал мягко, словно бы он пытался смягчить удар, нанесённый Труд: — Отец… Но девчонка, будто ободрённая защитой отца, вышла из-за его спины. Её ледяные глаза встретились с горящим взглядом деда. — Я сказала, что многие. Он над всеми потешался, всех унижал. Поэтому многие его ненавидели. И особенно в Ванахейме. Один распахнул губы, но не смог сразу подобрать слов для ответа на столь дерзкое замечание. — Твой дядя… — его голос будто доносился из-под толщи земли. — Твой дядя мёртв, — последнее слово всё ещё звучало неестественно. — А ты говоришь, что ему желали смерти? И кто же эти «многие»? Ты знакома с ними? Можешь показать их? — Ты знаешь, это правда, — вмешался Тор. — Ему многие желали смерти, но боялись тронуть. Твою кровь, твоего нового любимца. И, видимо, кто-то решился, несмотря ни на что. — Как… — Один с грохотом опустил кулаки на стол, и низ его лица затрясся от гнева. — Как вы смеете?! Он был вашей кровью, вашей семьёй! Труд подобралась ещё ближе и заговорила громче: — Ты прекрасно знал, как он измывается над братьями. Он и меня ударил, и планировал убить Локи! Но ты ничего не сделал. Ты оставил это безнаказанным. Поэтому я не пролью ни слезинки по нему. Ни одной. Я всё выплакала в тот день, когда моя вылазка провалилась. Её слова уже несколько минут назад погасли, но всё ещё Один отчётливо слышал их — они навеки отпечатались в стенах помещения. И слышал он их не ушами, а сердцем. Мать девчонки, Сиф, молчала, опустив глаза. Она не смотрела на мужа, не смотрела на Одина. В её молчании не было и соболезнований. И в этом Один видел согласие с дочерью, которое она не позволила бы себе озвучить, зная своё место. Но её поза, полная стыда и не озвученной правды, была страшнее любых слов. Всеотец выпрямился. Он с мёртвой хладнокровностью поднял ладонь и указал на дверь. — Пошли вон, — сначала он произнёс это тихо. — Вон отсюда! Тор попытался что-то сказать, но Один не дал ему и слова. — Сейчас же! — от голоса Всеотца даже свитки на полу взметнулись, зазвенели стекла в окнах. — Не желаю видеть никого из вас! Вы мне противны! Исполинские плечи Тора опустились. Он одним кивком подозвал к себе жену и дочь и, не глядя на Одина, вывел их из комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. Теперь он остался один. В кромешной тишине. Но гнев, от которого сердце билось ещё быстрее, чем прежде, не утих. Он делал его кровь горячей, будто расплавленный металл. Один подошёл ближе и положил ладонь на холодный лоб сына. «Многие», — беззвучно произнесли его губы, подхватывая сохранившееся здесь эхо слов Труд. «Не верю, — упрямо твердила его мысль. — Этого быть не может». Вместо скорби он ощущал ярость, холодную, разъедающую. «Дурак, — пронеслось в голове Всеотца, и мысль эта, хоть и ощущалась горькой на вкус, но казалась верной. — Самонадеянный кретин! Ты любил играть с огнём, считая, что можешь совать руки в него! Думал, дар делает тебя неуязвимым? Твоё треклятое высокомерие погубило тебя!» Но из глубин памяти, словно через прорубь во льду, пробился его собственный голос, отдающий распоряжение: «Иди в Ванахейм. Возьми с собой лучших эйнхериев и погаси этот очаг восстания. А с Фрейром поступи по своему усмотрению». Это он послал его. Зная о Кратосе. Зная о Локи. Зная о той безудержной и непредсказуемой силе, что стояла за ними. Хеймдалль предвидел всё. Он предупреждал об опасности, о том, что сердце мальчишки-полукровки гниёт от жажды перехитрить. Но Всеотец, ослеплённый своим поиском знаний, отмахнулся от его предупреждения. Ему нужна была маска. Ему нужно было заглянуть в разлом. А тут ещё этот грёбаный Фрейр… и его воины… и Фригг… эта сучка, переметнувшаяся к врагу и научившая их видеть слабости Асгарда. Это всё они! Внезапно карканье Хугина разорвало тишину. Ворон сел на край стола, и его чёрные глаза-бусины смотрели без тени страха на своего хозяина. В его карканье Один услышал не донесение. Впервые он услышал укор от ворона. Тихий, безжалостный, идущий из самых глубин его собственной души — его укор самому себе, который он боялся высказать. И собственный гнев обрушился на него же. Слёзы, которые он сдерживал силой воли, хлынули водопадом. Они орошали морщинистые щёки и капали на неподвижную грудь сына. Он закивал головой, соглашаясь с вороном, и голова его двигалась в такт беззвучным рыданиям. — Ты прав, — его губы дрожали. — Ты прав… Это я. Это только я… Он протянул руки к телу. Обычно полные уверенности они теперь тряслись. Один поднял Хеймдалля, прижал к своей груди. Но сквозь пелену слёз он видел не взрослого бога, а того мальчишку, с ясными любопытными живыми глазами, открыто глядевшими на весь мир. Один часто брал его на руки, поднимая высоко, чтобы Хеймдалль мог видеть дальше всех. «Смотри, сынок, это наш дом — Асгард. И однажды всё будет принадлежать здесь тебе и твоим братьям». И маленький Хеймдалль смеялся, а его сердце ещё было открытым, доверчивым, и было лишено той ядовитой ненависти ко всему чужому, той ксенофобии, которую Всеотец позже так старательно в нем взрастил. Он сломал его. Он взял это живое, любознательное дитя и превратил в оружие. В стража. В своего цепного пса. Один вынес из Великого чертога своё мёртвое дитя на руках. Для него Хеймдалль казался уснувшим ребёнком. Но на этот раз отец относил его не в покои, а к реке, что тихо струилась у подножия холма. На берегу он опустился на колени и аккуратно уложил холодное тело на мягкую траву, будто в люльку. Лик Хеймдалля оставался в его глазах очень юным и безмятежно спящим. Медленно, с какой-то торжественной, безумной нежностью, Один снял с плеч свой теплый плащ и расстелил его на дне челнока, оставленного кем-то. Потом снял свою меховую шапку, смял ее в руках, придав ей форму подушки, и положил у самого носа чёлна. Одни осмотрелся, выискивая в сумерках краски. Рядом рос дикий мак, колокольчики и мелкие ромашки. Он сорвал цветы и бережно уложил по краям плаща. Он делал все это один. Никто не смел приблизиться. Никто не предлагал помощи. Асгард затаил дыхание, наблюдая за своим повелителем, чей разум не был так затуманен горем даже после смерти самого младшего из сыновей — Бальдра. Ночь окутала землю, когда он закончил. Лодка была готова к последнему пути Хеймдалля. И он снова наклонился, чтобы поднять сына и перенести его хладное тело в ладью. Но в этот момент силы вновь покинули его. Он рухнул на колени, прижал его к своей груди, обхватив за спину, и закачался из стороны в сторону на холодной траве. Всеотец качал его, как много зим назад, убаюкивая того живого, тёплого мальчонку с открытым горящим сердцем, которого он загубил. В один миг воздух вокруг них точно сгустился, и в лунном свете бесшумно материализовалась высокая крылатая фигура. Один не вздрогнул, узнав её по появлению. Это была Гна, его новая королева валькирий, более преданная, чем Фригг и Сигрун, чем Мимир и остальные… самая преданная ему подчинённая. Другой такой не сыскать. Её доспехи не звенели, а крылья она сложила за спиной, и на строгом, обычно непроницаемом лице, читалась суровая скорбь. — Господин, — её голос, скрежещущий металлом, прозвучал мягко, но ясно, словно удар тревожного колокола в ночи. — Позвольте мне помочь вам. Один не разжимал пальцы, впившиеся в плечи сына. Но Гна не стала дожидаться позволения. Она приблизилась и также беззвучно, бережно, но при этом твёрдо, обхватила тело Хеймдалля. Один, исчерпавший все силы для малейшей борьбы, дрогнул. Его хватка ослабла. Один не вздрогнул. Казалось, он ощутил её присутствие еще до того, как она появилась. Его пальцы, впившиеся в доспехи Хеймдалля, не разжимались. Он был как скала, с которой невозможно сдвинуть упавшее на неё дерево. С нежностью, неожиданной для её воинственной осанки, валькирия уложила Хеймдалля в челнок, расправила плащ, положила голову на меховую шапку так, чтобы закрытые глаза Хеймдалля обращались в небо. Она сделала это с таким ритуальным совершенством, будто провожала в последний путь воинов тысячи раз. Затем она нашла на земле брошенный Одином посох и подала ему. Всеотец медленно, будто нехотя, взял его. Не глядя никуда, он ударил древком о землю и по бортам челнока вспыхнули один за другим маленькие фонарики. В детстве Хеймдалль любил такие. Он даже спал при их свете. Говорил, что не хочет пропустить хоть малейшую опасность для Асгарда. Лодка озарилась внутри тёплым светом, делая лицо Хеймдалля живым. В другой ладони Всеотца вспыхнул факел. Пламя на нём было холодным, фиолетовым, цветом глаз Хеймдалля. И он протянул факел валькирии. Гна посмотрела на него, и в её взгляде не было покорности. — Вы должны попрощаться с ним. Иначе он будет являться к вам во снах. Спрашивать, почему вы не дали ему последнего благословения. Слова задержались в воздухе, тяжёлые, как напутствие. Взгляд Одина метнулся от холодного факела к сыну, озарённому светом фонарей. Он не мог позволить, чтобы этот безмятежный мальчик превратился призраком, обитающим в стенах его сознания. Резким отчаянным броском Один швырнул факел. Фиолетовое пламя описало в воздухе дугу и упало прямо в центр челнока. Холодный огонь горел беззвучно. Фиолетовое пламя жадно лизнуло дерево, плащ, цветы, и в мгновение ока вся лодка была объята этим призрачным, леденящим костром. Она не горела, а скорее таяла в этом сиянии, медленно уплывая по течению, превращаясь в светящийся островок в чёрной воде. Всеотец опустился на колени, и его руки обессиленно касались холодной травы. Он смотрел вслед уходящему в иную жизнь сыну. Лодка постепенно превратилась в далёкую мерцающую точку, а затем и вовсе слилась с темнотой небосвода. И лишь тогда, когда на реке не осталось ничего, кроме отблесков звёзд, Один принёс клятву сам себе: — Они за это поплатятся. Кровью. Сын за сына…