записки неудачников

                                                 когда они с рином впервые за год серьёзно поссорились и слова, цепляясь друг за друга, полились рекой, юкио - не иначе, как от дурости - ляпнул, что влюбится в его брата только глупая девчонка. если идти с самого начала, то рин вёл себя, как идиот, и чуть ли не каждодневно выносил мозги с постоянными: - а вдруг шиеми меня ненавидит? - когда шиеми не отвечала на его сообщения. - а вдруг я слишком глуп для неё? - когда не смог продумать достаточное количество тем для болтовни и, разнервничавшись, начал импровизировать и нести откровенную чушь. - а вдруг... она меня стыдится? - когда углядел в лице шиеми столько полутонов и невысказанных эмоций, что впору было задаваться вопросом об абсолютности зрения и таком же абсолютном нуле единиц интеллекта в тупой голове. - а вдруг... а что, если она и не любит меня? цыкая языком, юкио неизменно снимал очки, массировал щипками переносицу и выдыхал шумно в надежде, что рин разучится говорить. он всегда знал, что любовь делает из человека овоща, или просто тупицу, хотя и надеялся, что в случае рина или минус на минус такого же минуса не даст, или результат выйдет нулевым. о, боги, к а к же он ошибся. рин носился со своей любовью, как с писаной торбой. всё волновался о чём-то да рассуждал бесконечно, думая, как бы стать идеальным парнем, какое бы выбрать место, чтобы организовать крутое свидание, и, конечно, хотел навсегда запомнить все проведённые вместе моменты и эмоции, что ему дарила шиеми. запоминал, к сожалению, только юкио, и всегда - плохое. особенно сильно ему в память врезалось пустое выражение лица рина в один из вечеров. это был "день крутого свидания номер одиннадцать". рин сидел в абсолютной темноте комнаты, подтянув к груди колени, залипал куда-то выше экрана ноутбука с вылетевшим фильмом и молчал целый вечер. это был первый раз, когда рин отказался от еды по доброй воле и не составил компанию во время ужина. вечером, улегшись прямо на пол звёздочкой, он шмыгнул носом и сказал даже слишком спокойно: - шиеми меня ненавидит. это не был вопрос. рин говорил так, словно был в этом уверен на сотню процентов во всех теоретически прожитых жизнях. это знание сплелось с его сосудами, проросло через нервы и, растворившись, но не исчезнув, смешалось с кровью, чтобы снова побежать по гниющим венам. морияма шиеми бросила рина - это юкио узнал не от кого-либо из непосредственных участников, а в универской столовой, от громких сплетниц с параллельного потока, потому что теперь чужое расставание было достоянием общественности. морияма шиеми бросила рина на лестничной клетке, забыв, видимо, что личное не публичное, а про свои отношения надо жужжать шёпотом и где-нибудь подальше от любопытных. рин выглядел так, словно его у всех на глазах бросили через прогиб, заставили прокатиться по ступенькам и от души отпинали до или после, как парня из сериала, который он потом смотрел неделю без перерыва, заедая карамельным мороженым. юкио всегда знал, что не умел утешать, поэтому молча сидел рядом, смотрел все серии, подставляя своё плечо, чтобы рин уложил голову, и позволял обнимать себя. пусть в утешениях юкио и был профаном, зато собственного брата - в отличие от целого мира - знал слишком хорошо. рин ведь жил на постоянном и регулярном подтверждении собственной нужности и важности, дышал помощью, которую другим оказывал, и питался улыбками, причиной которых сам и являлся. его было почти что необходимо трепать за ухом и хвалить, как самого лучшего в мире пса, чтобы он не начал чахнуть и не умер, как хатико. рин шутил, что в мире собак был бы шумным корги. юкио же - всегда знал, что его брат был вернее и хатико, и лебедей-однолюбов, потому и качал головой на эти глупые фразы. рин никогда не плакал, поэтому все его невыплаканные слёзы и невыпущенные криком слова юкио топил в своей же глотке, когда улыбался всем и пожимал плечами, когда представлял жалобы шиеми о том, что её почему-то девчонки в группе невзлюбили. не только в группе, на самом-то деле, но шиеми не жаловалась. она, наверное, думала, что смеялась вместе с другими, а не над собой, и что другие люди смеялись не над ней, а вместе с ней. до чего же наивная. юкио, на самом деле, никому и никогда бы не признался в том, что завидовал шиеми чуть ли не до потери пульса. шиеми была девушкой, весьма подходящей под понятие конвенциональной красоты, достаточно тупой, чтобы нравиться большому кругу людей и бесить этим только через раз. и, кроме того, она не была родственницей рина. юкио давил рвоту ладонями, когда понимал, что смотрел на брата, как самый жалкий в мире человек - не только с чистейше-искренним намерением приголубить, но и с мерзким вожделением и таким же тошнотворным желанием. - бедняга. ещё и в своего брата влюбился. это рин говорил, тыча в экран ноута, когда они смотрели что-то другое, закончив наконец сериал. юкио смотрел только на приятную графикой картинку, слушал от рина историю про бедного сумасшедшего, что завис на экране, и давил желание засмеяться истерично от того, насколько же ситуация была ироничной. пожалел бы рин его самого? прижал бы к своей груди, растрепал бы волосы, в макушку чмокнув и сказав, что всё хорошо будет? постарался бы понять и, в конце концов, принял бы? сколько риторических вопросов. ответ на каждый из них настолько очевиден, что юкио снова смешно и тошно от себя же. "грязный же ты извращенец." вариант отдалиться мог бы сработать, если бы они не жили в одной комнате треклятой общаги, если бы они в целом не жили в одном общежитии и не учились в одном университете, потому что рин чудом прошёл на бюджет. они были вместе, почти как сиамские близнецы, опутанные невидимой пуповиной, которую не перегрызёшь и не перережешь, связанные будто бы красной нитью судьбы, но у юкио эта нить явно была не на мизинце и даже не на лодыжке ‐ или, всё-таки, в легенде были щиколотки? он не помнит ‐ а обвивала несколько раз шею прочнейшей удавкой и затягивалась да сдавливала, мешая дышать. юкио не пытался быть хорошим братом ни дня в своей жизни, ведь просто не умел созидать, и не старался стать хоть чем-то нормальным, чтобы старший братец не начал лезть и допытываться, что послужило причиной. врать рину, оказывается, сложно, а лишаться единственного хорошего, что удалось нажить, было равносильно самоубийству. юкио не клялся, что всё будет хорошо, и не обещал рину, что он найдёт себе ещё сотню таких же мориям шиеми. конечно, юкио мог бы сам притащить брату новую морияму шиеми ‐ хоть из бара, хоть из библиотеки, хоть из борделя, ведь симпатичные девчонки с необъятной грудью и такими же бёдрами водились везде - мог бы испортить жизнь старой, мог бы и сам стать заменой, хоть какой-то, пусть и самой никчёмно-болезненной, но... но даже саму мысль об этом пришлось задавить. ведь, опять же, он знал рина слишком хорошо. рин бы не сказал за это искреннюю благодарность и не посчитал бы это действительным проявлением любви. по сути, любовью здесь и не пахло: так, сумасшедшее идолопоклонничество и жалкое раболепие. и от этого было горько. юкио знал, что не был баловнем судьбы или её хоть каким-то любимцем, потому и переносил удары, стиснув зубы. знал: было, за что. совершённый им грех можно было бы отмыть только собственной кровью, но шкуру свою он слишком жалел и за жизнь свою жалкую слишком боялся. самоубийц не хоронили нормально, но по ним всё так же плакали любящие семьи. чаша невыплаканных слёз перестала бы вмещать всё, что рин не высказывал, и, доведя себя до точки невозврата, он бы рыдал, как ребёнок, растирая кулаками глаза опухшие и давя ладонями рвущийся из глотки вой. ради брата и за брата юкио и жил, неся своё бремя без чести и хоть какого-то достоинства, но с пониманием того, что должен был это делать. может, в рина и влюбляются только идиоты, однако парочку "но" даже в такой ситуации удалось найти. всё же, они с шиеми были идиотами разных мастей. благодаря ней, по крайней мере, юкио наконец-то понял, что значит "беситься с жиру". и в спину ей он не шептал "тварь", как говорил себе перед зеркалом в ванной каждые вечер и утро, как выдыхал бесшумно ночами одинокими, когда себя душил, и как в лицо, днём, в перерывах и на парах, бросал каждому, кто смел не так думать или говорить о рине. разномастность идиотизма самой его сути однако не отменяла. и на своём же горле юкио сжимал ладони, в благословенном бреду видя, как душит шиеми за каждую минуту, в которую брату хотелось, рыдая, выть. пусть грязная тварь вроде юкио и не заслуживала такого счастья, как жить рядом с рином и быть с ним почти двадцать четыре на семь, хотя бы этим судьба его одарила. пусть это и было больно, как идти по битому стеклу босыми ступнями, юкио считал это проклятие настоящим счастьем.