kake no kintsugi rei

      Ночь уже давно опустилась на дворец, окрашивая его в глубокие синие тени, когда в дверях покоев Чильсона возникла высокая черная фигура. Минхо, занятый срочными государственными делами, прислал слугу с извинениями – сегодня он не сможет уложить сына. И тогда Чильсон, через того же слугу, передал свою робкую просьбу: « Можно омони уложит меня спать? ».              Хёнджин стоял на пороге, ощущая странное смущение. Он, древний дух, переживший века и кровавые распри, не знал, что делать с ребенком, жаждущим простой человеческой ласки. Но в больших, темных глазах мальчика, смотревших на него с безграничным доверием, было столько слепой и наивной надежды, что он не смог отказать.              — Хорошо, – прозвучало глухо в покоях, когда евнух вернулся с разрешением, и мальчик просиял, откинув одеяло.              Омега опустился на циновку рядом с его ложем. Он сидел неподвижно, его черный кафтан сливался с сумраком, и лишь янтарные глаза светились в темноте, как у настоящей лисы. Чильсон таких омег ещё никогда не видел: все те, с которыми он встречался, были сыновьями и дочерьми стражников, служанок и прочих жителей дворца, и все они были тихими, нежными и послушными. Они беспрекословно выполняли указы и преклонялись перед вышестоящими, Хёнджин же, не будучи обладателем ранга министра, воина или принца, позволял себе многое. Держать на бедре головку Чильсона, называть его по имени, а короля на ты и носить одежду, принадлежащую альфам.              — Расскажи мне о своем дне, – тихо прервал его скромные мысли лис.              Альфочка оживился. Он начал с восторгом рассказывать о новом иероглифе, которому его научили, о том как расстроился, когда вместо красивой прописи получился лист полный клякс, о том, как смотрел на тренировку стражников, о красивой бабочке, залетевшей в сад. Его речь была живой и непосредственной, он держал внутри себя целый мир, умещавшийся в его светлой и умной головке. Хёнджин слушал, и к нему невольно приходили воспоминания о шуме тысячелетнего леса, о шепоте ветра в кронах деревьев, о красочных огоньках где-то вдалеке, которые он видел, будучи маленьким.              Когда поток рассказов иссяк, Хёнджин задал вопрос, который крутился у него в голове с тех пор, как он увидел мальчика одиноко бродящим по саду.              — Почему ты всегда один? Почему не играешь с другими детьми? С детьми придворных?              Сияние на лице Чильсона мгновенно померкло. Он опустил глаза, играя краем одеяла.              — Они… они не хотят со мной играть, – прошептал он. – Говорят, что я странный и от меня пахнет смертью. Что я могу быть заразным. Няня говорит, что это глупости, смерть совсем не пахнет, но они всё равно боятся, – он замолчал, а потом добавил чуть громче, с проблеском гордости в голосе: – Зато я дружу с нашими котами! Они меня не боятся. Особенно Суни, он всегда лежит у меня в ногах, когда я просыпаюсь. И ещё… ещё есть молодой конюх, Сохён. Он иногда даёт мне конфеты и рассказывает про лошадей. Он хороший.              Сердце Хёнджина, если оно у него ещё было, сжалось. Этот малыш, наследник престола, был так одинок... Его общество составляли слуги, учителя животные, единственные, кто не боялся его и испытывал тёплые чувства.              — Омони, – Чильсон снова посмотрел на него. – А у тебя были братья или сестры? Тебе не было скучно одному в лесу?              Вопрос, такой простой и детский, пронзил Хёнджина острее любого клинка. Один в лесу… Он закрыл глаза, и перед ним всплыли образы, затуманенные, но от этого не менее яркие. Несколько детей, за спинами которых шевелились один или два белоснежных хвоста, и они хватали его за крошечные ладошки, размером как у пятилетнего ребёнка, и кружили вокруг чего-то яркого.              — Я… не помню, как я жил до того, как Инари выбрала меня, – его голос прозвучал тихо, словно он боялся спугнуть эти хрупкие воспоминания. Кто это? Его братья и сёстры? Жрецы храма? Случайные дети?              — Инари? – глаза мальчика расширились от любопытства. – А кто это?              — Богиня, – ответил юноша, в его тоне впервые зазвучало что-то похожее на благоговение. – Богиня изобилия, риса и… таких, как я. Мы, лисы, её слуги, её посланники и её дети. Я стал её жрецом, когда был чуть постарше тебя.              Он умолк, собираясь с мыслями, подбирая слова, чтобы объяснить как можно понятнее, и ненароком не перейти на свой родной язык.              — Инари… она была как омони для нас всех. Её храм стоял на склоне большой горы, полной целебных трав. Там текли ручьи с чистой водой, а воздух дрожал от магии. И в том храме… в том храме жили сотни таких, как я.              В его памяти развернулась картина: белоснежные лисы всех возрастов, снующие по двору храма, спящие на солнечных террасах, медитирующие у прудов. Молодые кицунэ, учащиеся контролировать свою силу плодородия и предсказаний, и древние, многовековые стражи, чьи девять хвостов были подобны серебряным сугробам. Он прикрыл глаза, стараясь воспроизвести что-то ещё, и смутно представил маленькую веточку глицинии. Кажется, он частенько украшал этими цветами алтарь.              — Мы были одной семьей. Делили пищу, знания, радость и печаль. Мы играли в лунном свете и слушали поучения старших. Я считал их всех своими братьями и сестрами.              Он открыл глаза и увидел, что Чильсон смотрит на него, завороженный, а его ротик приоткрыт от изумления.              — Сотни? – прошептал мальчик. – Как в большом-большом городе? И все были как ты? С хвостами?              — Да, – кивнул Хёнджин. – Все. У кого-то был один хвост, у кого-то – больше. Мы были… семьей.              — Значит, тебе не было одиноко, – с легкой грустью в голосе констатировал Чильсон. – Тебе было весело.              — Да, – снова подтвердил омега, глядя на то, как лунные лучи касаются медового личика. – Наверное, мне было весело.              Альфочка улыбнулся, его глаза заблестели в свете ночника. Он потянулся и обнял Хёнджина за шею, прижимаясь к прохладному черному шелку его одежд.              — Спи спокойно, омони, – прошептал он.              Хёнджин замер, затем его рука медленно поднялась и легла на маленькую спину, сдерживая дрожь. Он сидел так, пока дыхание мальчика не стало ровным и глубоким, пока его собственное, веками спавшее сердце не начало отбивать медленный, неуверенный ритм. В этой тишине, нарушаемой лишь дыханием ребенка, он впервые за долгие столетия не чувствовал себя одиноким. И впервые понял, что исцеление, возможно, нужно не только Чильсону, но и ему самому.              Тишина в комнате после рассказа была теплой и умиротворяющей. Маленький принц лежал, укрытый одеялом, и его дыхание уже начинало выравниваться, готовое унести его в мир снов. Внезапно он зашевелился и снова открыл глазки.              — Омони? – тихо позвал он.              — Я здесь, – немедленно откликнулся Хёнджин, до сих пор чувствуя на своей шее призрачное тепло детских рук.              — Вчера… господин Кван, главный министр, приходил к аппе, – начал Чильсон, глядя в потолок. – Они думали, что я уже сплю, но я слышал. Господин Кван сказал… что аппа очень силен, но болезнь сильнее. Что у него есть два года. Может, чуть больше.              Лис замер, предчувствуя, куда клонит мальчик. Он видел, как сжимаются маленькие кулачки под одеялом.              — Он сказал, что я тогда займу его место, сяду на трон… он такой твердый и неудобный. Буду подписывать бумаги, как аппа, и вставать на советы рано-рано, когда ещё даже солнце не проснулось. А министры… они будут помогать мне. Потому что я ещё маленький и глупый.              Голос Чильсона дрожал, но он старался говорить четко.              — А потом… а потом я и сам умру. Так же, как аппа от этой болезни. Все так думают. Никто не говорит прямо, но я слышу, как они шепчутся, – он перевел на Хёнджина взгляд, полный такого отчаяния, что тому, видевшему тысячи человеческих смертей, стало физически больно. – Но я не хочу! – вдруг вырвался у мальчика крик, и он сел на постели, сжимая одеяло в белых пальчиках. – Я не хочу, чтобы аппа уходил к маме, к звёздам! Я не хочу сидеть на троне! Я не хочу умирать! Я хочу, чтобы аппа жил! Я ведь…! Я ведь очень люблю его!              Тихое, сдержанное всхлипывание переросло в горькие, надрывные рыдания. Он плакал так, как может плакать ребёнок, столкнувшийся с несправедливой и необратимой жестокостью мира. Он плакал о будущем, в котором его ждало бесконечное одиночество на холодном троне, и о неизбежном конце, который ему сулили. Наверняка лекари, которые приходят к нему в последнее время всё чаще и чаще, выискивая на его теле новые признаки заболевания, говорят ему то же самое. Готовят к неизбежному, подготовляют наследника к предстоящим похоронам Минхо.              Хёнджин не знал, что ему делать. Слова утешения казались пустыми и фальшивыми перед лицом такой искренней боли. Он не мог обещать, что всё будет хорошо, когда и сам не был в этом уверен. Вместо слов он снова двинулся. Он не обнял его, но сел на край постели так близко, что их колени почти соприкасались. Омега медленно, почти невесомо, положил свою руку – с длинными, изящными пальцами, способными выпускать когти и разрывать плоть, – на темноволосую головку мальчика, сотрясаемую рыданиями.              — Я знаю, – прошептал он, – я знаю, как это – бояться потерять тех, кого любишь и знать, что ты бессилен что-либо изменить. Это очень больно…              Чильсон уткнулся лицом в его черный кафтан, оставляя на шелке мокрые пятна.              — Я не хочу его терять, омони… Звёзды забрали к себе мою маму, неужели они настолько жадные, что хотят забрать у меня и отца? Он же всего лишь пытается… найти лекарство… Почему он должен умереть?              « Миры держатся на несправедливости, малыш, » – подумал кицунэ, не найдя в себе смелости сказать это вслух. Вместо этого он позволил мальчику выплакаться, просто находясь рядом. Его собственная ярость на короля, на его унизительные действия притупилась, смешиваясь с острой, режущей жалостью. Этого альфу он может недолюбливать сколько угодно, но это не даёт право оставить такого крошку без отца.              — Сделай что-нибудь, – взмолился Чильсон, поднимая заплаканное красное лицо. – Ты же могущественный! Ты можешь спасти его? Пожалуйста!              В его глазах горела такая наивная, такая безрассудная вера, что Хёнджин не выдержал и отвел взгляд. Он смотрел на трепетный свет свечи, на стены этой роскошной комнаты, и угадывал в отброшенных тенях силуэт монарха – человека, сломленного горем, но не сломленного духом. Человека, который ради сына был готов на сделку с демоном.              — Я… попробую, – наконец выдохнул он, – Даю тебе слово. Но для этого мне нужно время и твоя помощь.              Он снова посмотрел на ребёнка, потянул к нему ладонь с отросшими когтями. В золотистых глазах отразилось, как нечто, похожее одновременно на человеческую руку и лисью изуродованную лапу, вытянулось и обратилось в красивую бледную кисть, а острые когти укоротились в идеально овальные пластины. В свете свечи его запястье приняло приятный темноватый оттенок меди. Хёнджин пригладил лобик мальчишки, убирая с него влажную от слёз длинную чёлку. Чильсон стыдливо шмыгнул носиком.              — Твоя любовь к отцу – самая сильная магия, которая существует. Держись за неё, не отпускай. Она может стать якорем, что удержит его в этом мире. Я скажу каждому духу, которого повстречаю, что у короля Чинъяна есть очень сильный сынок, который не позволит им забрать его отца. Представляешь, как сильно они испугаются?              Чильсон взглянул на его миловидное лицо, кажущееся теперь таким взрослым и ласковым, широко раскрыв глаза, и слёзы постепенно прекратились. Он кивнул, сжав губы с недетской решимостью.              — Я буду держаться. Очень крепко.              Хёнджин мягко погладил его по волосам.              — Тогда спи. На сегодня достаточно печалей, завтра будет новый день.              На этот раз мальчик послушно лег и укрылся одеялом. Его дыхание, сперва ещё прерывистое и нарушаемое лёгким хрипом, постепенно успокоилось. Хёнджин сидел рядом ещё долго после того, как Чильсон уснул, глядя на его лицо, и аккуратно пригладил нежные пухлые щёчки.              Он найдет способ снять проклятие не только с Чильсона, но и с Минхо. Не только ради своей свободы, а ради этого ребёнка, чье сердце было таким же разбитым и одиноким, как и его собственное, и которое, тем не менее, было способно любить так беззаветно, ничего не прося взамен.              

***

             Хёнджин стоял у окна, глядя на лунный серп, висевший над спящим дворцом. За его спиной король медленно расхаживал по комнате, его шаги, несмотря на всю присущую ему грацию, отдавались приглушенным стуком – следствие онемения в ногах, которое уже нельзя было скрыть. После их разговора Минхо так и не вышел из кабинета.              — Ты утверждаешь, что никогда не вредил кицунэ, и твой отец болел тем же. Я склонен тебе верить. Раз целью порчи был не ты, значит, она была наложена на кого-то из твоих предков.              — Я перечитал все летописи, все семейные хроники, – голос Минхо звучал устало. Он остановился, опираясь руками о свой лакированный стол, и глухо простонал. – Со времен основания династии королём Кваннёльчо прошло больше ста пятидесяти лет. Войны, перевороты, пожары… Многие важные документы были уничтожены. Упоминания о болезни, о преждевременной смерти правителей, есть, но ни слова о кицунэ. Ни слова о том, чтобы кто-то из моих предков, от Кваннёльчо до моего отца, совершил нечто, что могло бы вызвать такую… такую целенаправленную ненависть.              — Возможно, это и не было записано, – холодно заметил Хёнджин. – Или было тщательно вырезано тем, кто навлек на себя гнев. Проклятие такой силы не насылается за случайное оскорбление. Тот, на кого оно было наложено, должен был совершить нечто ужасное.              — Но что? – альфа сжал кулаки, и его суставы побелели. – Я не могу судить мертвых! Я не могу исправить то, что случилось столько лет назад!              — Без этого знания я бессилен, – лис повернулся к нему, приблизился. – Снять проклятие, не зная его источника, всё равно что пытаться вынуть стрелу, не видя раны. Можно сломать древко, но наконечник останется внутри и будет отравлять тело дальше. Мне нужно восстановить некоторый запас сил, чтобы я мог посмотреть историю твоего рода и добраться до правды.              Минхо смотрел на него с немым вопросом. В его глазах читалась мольба, которую он, король, не мог произнести вслух. Сделай что-нибудь.              Хёнджин отвел взгляд, невозможный смотреть. Он снова устремил взор в ночь.              — Есть… другой путь.              Напряжение в плечах мужчины слегка ослабло.              — Какой?              — Все кицунэ, даже такие, как я, наделены даром исцеления. Я не могу снять с тебя и твоего сына порчу, но я могу… лечить вас. Ослаблять некоторые симптомы, – он сделал паузу, выбирая слова. – Это не избавит тебя от смерти, но ты сможешь обмануть время. Получишь ещё один год. Может, два.              Минхо прикрыл глаза, лбом упёрся в подставленный кулак. Он видел перед собой лицо Чильсона, его полные слёз глаза. Однажды сын спросил у него: « Аппа, а когда ты умрёшь? Мне уже нужно готовить для тебя бумажные деньги? », и сделал это так легко, будто всегда был готов к этому вопросу. Несмотря на то, что иногда Чильсон ударялся в слёзы, постепенно он привыкал к мысли о скорой смерти отца. От осознания этого его сердце сжалось. Он вспомнил лицо Джису, её последний, полный отчаяния взгляд. Три года… это больше, чем обещал ему Кван.              — Что для этого нужно? – спросил он, открывая глаза.              Хёнджин медленно приблизился к нему. Он был выше короля, может быть, на лоб, и теперь Минхо мог разглядеть мельчайшие детали его лица – идеальную линию густых бровей, длинные ресницы, скрывающие глубину янтарных очей.              — Мне нужен доступ к источнику проклятия, это требует физического контакта. И… концентрации. Никаких слуг и посторонних.              Он выдержал паузу, давая понять весь смысл своих слов. Они останутся одни. И чёрт знает, не уловка ли это кровожадного льстеца.              Несмотря на сомнения и опасения, альфа медленно кивнул.              Не говоря больше ни слова, Минхо повернулся спиной. Его пальцы, всё ещё ловкие, несмотря на начинающуюся скованность в суставах, потянулись к завязкам своего парчового ханбока. Один рывок, и сложный узел распустился. Ещё одно движение – и тяжелая, расшитая золотом ткань соскользнула с его плеч и упала на пол беззвучным шелестом. Сброшенный ханбок лежал у ног Минхо бесформенным золотым пятном, обнажая золотые трещины на его спине, те пульсировали в такт его учащенному дыханию, а лисья шерсть на бедрах стояла дыбом, будто чувствуя приближение чего-то чужеродного. На шее был свежий, прикрытый бинтами ожог. Король снова прижигал нарост.              — Не двигайся, – приказал омега, холодно и безразлично. – И не шуми. Боль будет такой, что ты захочешь кричать.              Минхо лишь кивнул, сжимая ладони в кулаки так, что ногти впились в кожу. Он стоял на коленях на тонкой циновке, выгнув спину, и Хёнджин приблизился. Его длинные белые пальцы повисли в сантиметре от источающий жар кожи. От них исходил легкий морозный воздух, странно контрастирующий с жаром, поднимавшимся от тела короля.              Первый контакт был обманчиво легким – ледяное прикосновение, заставившее Минхо лишь вздрогнуть. Хёнджин закрыл глаза. Его собственное тело напряглось, а четыре хвоста, материализовавшись в воздухе, вытянулись веером от выпуска магической энергии. Его пальцы впились в кожу возле одной из самых крупных золотых трещин на лопатке. Минхо ахнул, когда ледяной холод сменился ощущением, будто под кожу ему вогнали раскаленные иглы.              Боль была неописуемой. Это не было похоже на боль от раны или ожога, это было чувство, будто его внутренности вырывают наизнанку через мельчайшие поры. Будто каждую жилку, каждый нерв вытягивают наружу тончайшими крючками. Золотые трещины на его спине вспыхнули ослепительным, болезненным светом, и Минхо закатил глаза, его тело затряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Из горла вырвался сдавленный стон, который он с огромным трудом подавил, прикусив губу до крови. Бордовая жидкость покатилась бусинками по его розовым пересушенным губам, падая в выемку острых ключиц и стекая на грудь.              Хёнджин работал молча, светящиеся ядовито-золотые нити начали подниматься из трещин, как паразитирующие черви, притягиваемые силой кицунэ. Они извивались, сопротивляясь, обжигая его собственные пальцы. Запах гниющих ирисов стал гуще, почти удушающим.              — Держись, – прорычал лис, прежде чем сделать резкое движение. Он потянул за собой тонкие переливающиеся ленты, отрывая их.              Альфа не выдержал, его тело взметнулось в судорожной агонии. Он рухнул на пол, скрючившись калачиком, его конечности бились в конвульсиях. Рык, дикий и нечеловеческий, вырвался из его сжатого горла. Он рвал на себе остатки одежды, царапал пол, пытаясь сбежать от невыносимого ощущения, что его разрывают на части изнутри.              Хёнджин не отпустил, он опустился на колени рядом с ним, прижимая его одной рукой к полу, а другой продолжая свою ужасную работу. Его янтарные глаза светились в полумраке, в них не было ни капли жалости, только холодная, безжалостная решимость. Он видел, как под кожей шевелятся и дергаются темные сгустки проклятия, словно живые существа.              — Почти… – прошипел он, и его пальцы сомкнулись вокруг самого большого шевелящегося бугра у позвоночника Минхо.              Король изогнулся дугой, его крик сорвался в хриплый, беззвучный вопль. Из его рта брызнула пена, казалось, ещё мгновение – и он умрет прямо здесь, не вынеся этой пытки. Сгусток тьмы, вывороченный силой Хёнджина, отделился от тела с глухим щелчком. Золотой свет в трещинах померк, сменившись тусклым, болезненным заревом. Тело короля обмякло, безжизненно раскинувшись на циновке. Он был в сознании, но не мог пошевелиться, лишь прерывисто, судорожно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.              Хёнджин, тяжело дыша, провел ладонями над изуродованной спиной. Лед сменился глубоким, проникающим теплом, его руки светились мягким серебристым светом, и там, где они касались, разорванная плоть начинала медленно, с шипением, будто раскаленное железо в воде, стягиваться. Это было похоже на прижигание, но совершенно безболезненное, нежное, как лёгкое прикосновение. Минхо снова застонал, теперь это был стон истощения, а слёзы, которых он не позволил себе пролить от боли, теперь текли по его вискам от этого странного, невыносимого облегчения.              Кицунэ работал долго, зашивая энергией каждую трещину, успокаивая воспаленную кожу, выжигая остатки яда в крови. Он не мог убрать шрамы – и золотые, и те, что остались от его клыков, и следы ожогов. Они остались, под ними теперь была чистая, хоть и израненная, плоть. Когда он закончил, его собственное лицо покрылось испариной, а руки дрожали от перенапряжения. Он отполз назад и прислонился к стене, глядя на Минхо.              Король лежал неподвижно. Дыхание его выровнялось, став глубоким и ровным, каким не было уже много месяцев. Страшное онемение в ногах отступило, сменившись глубокой, костной усталостью. Боль ушла. Осталась лишь пустота и смутная память о только что пережитой агонии.              — Этого… хватит, – лис прозвучал слабо и прерывисто, его грудь неистово вздымалась. Холодный поток воздуха пробежался по душному помещению, выветривая запах крови и сажи, осевшей на мраморных пальцах, и Хёнджин раскрыл свои одеяния. Его одежда и грудь промокла. – На какое-то количество дней.              Минхо медленно перевернулся на спину. Он посмотрел в потолок, чувствуя странное, двойственное и незнакомое чувство. Ужасная, разрывающая боль ушла, оставив после себя глухую, но терпимую ломоту во всем теле. Давящее онемение в ногах отступило, сменившись тяжестью, но он мог снова чувствовать пальцы ног.              — Потом… – выдохнул омега, закрывая глаза, – …повторим. Если поможет... и моих сил хватит… то болезнь уйдёт…              Мужчина поднял руку – ту самую, с изувеченными когда-то пальцами, – и сжал кулак. Там был след от огромной лисьей пасти, который никак не мог зажить окончательно, постоянно кровоточил, мешал спать, и боль от него была привычной, знакомой, её отсутствие стало пугающе новым ощущением.              Он остался жив и, кажется, стал более чем здоров.