25.12 | Одна дата

      — Ладно, я тут закончил, — Чонгук скидывает фартук через голову и лениво тянется, изогнув спину дугой, с тихим довольным потрескиванием в суставах. — Пойдём, наконец, эти идиотские гирлянды разберём, а то они уже шестой день мигают, как пьяная ёлка.       Тёплая бытовая усталость в его голосе обволакивала, как плед, но Тэхёна она обходила стороной.       — Сейчас, — выдавливает Тэхён, звук хриплый, будто его прокрутили через мясорубку, выжимая из самой глотки последние силы. — Я… докуриваю.

      Он выходит на балкон, резко захлопывая дверь, будто пытаясь запереть внутри что-то огромное и рвущееся наружу. Декабрьский воздух бьёт в лицо ледяным кулаком. Руки сами лезут в карман. Сигарет нет. Он бросил месяц назад, потому что Чонгук начал кашлять по утрам от дыма. Потому что этот Чонгук. Именно тот, что сейчас на кухне: живой, тёплый, настоящий, с мукой на щеке и дурацкой рождественской песенкой на губах. От этой мысли в груди разливается такая мучительная нежность, что хочется стонать.       А тот, другой… Тот из кафе «Пингвин»…       Тэхён резко трёт лицо ладонями, будто стряхивая налипшие, обжигающие образы, и возвращается в гостиную, чувствуя, как холод кожи сменяется жаром квартиры, и от этого контраста немного кружится голова. Чонгук уже возится с картонной коробкой, напевая что-то под нос и аккуратно сматывая гирлянду вокруг ладони и локтя. Свет от лампы падает на его каштановые волосы, делая их почти медными, и это невыносимо красиво, что в горле встаёт ком. Тэхён проходит мимо, садится на диван случайно, ноги подкашиваются. Рука сама ложится на тёмную кожаную обложку, заляпанную кофейными пятнами и потёртую по углам, и под пальцами проступает забытое.       — О, снова нашёл свой старый дневник? — Чонгук оборачивается, гирлянда висит у него на плече. Глаза смеются, в уголках губ играют лукавые ямочки. — Ну-ка, что там? Какие тёмные тайны юности? Признавайся, писал стихи про мою упругую попку ещё до того, как мы познакомились?       — Скука смертная, — врёт Тэхён. Герой, блять. Пиздабол, достойный Оскара. Сердце колотится где-то в висках. — Угадай, сколько раз я написал «ненавижу физику» на одной странице. Подсказка: больше, чем «хочу трахнуть Чонгука».       Он открывает тетрадь. На ощупь находит нужную толщину, раздвигает листы с привычным, почтительным жестом. Он знает, что ищет. И боится этого. Лист с кафешкой. Переворот. Следующий…       Дата всё та же.       25 декабря.       Почерк другой. Не тот нервный, рваный, юношеский, что норовил выпрыгнуть за линии, полный ярости и тоски. Этот ровный и чёткий. Почерк взрослого мужчины, который давно научился скрывать себя в строчках. И от этого ещё страшнее. Будто читаешь протокол собственной казни, подписанный своей же рукой.       Тэхён делает медленный, глубокий вдох, набирает воздуха перед прыжком в бездну. В лёгких смешиваются ароматы хвои, мандаринов и знакомый, уютный запах шампуня Чонгука. И он позволяет себе погрузиться. В безмолвие.       В другую реальность.

✦

Radiohead — How to Disappear Completely

      Лёжа на полу в «Пингвине», Тэхён не чувствует боли. Сознание работает обрывками, выхватывая детали с безжалостной чёткостью. Вонючий сироп, который Чонгук всегда берёт, морщась, но пьёт до дна, потому что не бесплатно. Бумажные стаканчики с глупыми пингвинами, которые смешат Тэхёна, как и собранная коллекция «для будущего». Теперь один из них валяется рядом, сплющенный, из дырки в боку сочится коричневая жижа, смешиваясь с чем-то более тёмным. Запах. Гарь пережжённого молока, горьковатая кислота разлитого эспрессо и… железо. Острое, сладковатое, навязчивое.       Ветер из разбитого окна обжигает кожу ледяными поцелуями, а внутри пожар. Жар разливается из центра грудины, будто там тлеет уголёк, подпитываемый утекающей жизнью. Тэхён мокрый насквозь: пот смешивается с чем-то более липким, пропитывает свитер, приклеивает спину к холодному полу.       Он пытается поднять кисть, просто чтобы удостовериться, что ещё может. Мозг отдаёт команду, но связь оборвана. Рука с глухим шлепком плюхается обратно в лужу. Тёплую. Вязкую. Он слышит бульканье в собственных лёгких. В голове гудение. Сознание плывёт, цепляется за обрывки: «Я же обещал Гуки вернуться к ужину. Чёрт, а что мы сегодня готовили?»       Шаги. Быстрые. Тяжёлые. Знакомый ритм, от которого сводит желудок даже сейчас.       Голос. Он ждал истерики. Рыданий. Проклятий.       — Тэхён…       Он пытается повернуть голову. Шея скрипит, боль на секунду прорывается сквозь туман. Он видит не лицо, а детали. Краешек куртки. Не его розовой, дурацкой, а чёрной. Незнакомой. Взрослой. И руку. Она впивается в его плечо не для поддержки, сжимая так, что хрустят кости. Чтобы не ушёл. Чтобы смотрел.       — Дыши. Смотри на меня. Дыши, тварь.       Он поднимает взгляд. И мир рушится окончательно.       Это лицо Чонгука. Каждая черта, каждая веснушка его. Но глаза… Не его. В них нет слёз. Нет паники.       — Всё нормально. Сейчас приедет скорая. Всё будет нормально, — усмехаясь.       Ложь. Сладкая, успокаивающая, убийственная ложь. Тэхён чувствует её фальшь каждой клеткой. По тяжести, что наваливается на грудь, не давая дышать. Этот Чонгук… он знает правду. Его руки, вытирающие кровь с Тэхёнова лица тряпкой, найденной на полу, не дрожат. Словно он терял Тэхёна уже много раз.       И вот тогда на Тэхёна накатывает страх. Он убил его. Чонгук убил его в этой жизни.       Он хочет крикнуть. Выдохнуть всё, что не успел.       Чонгук наклоняется. Его лицо приближается. Губы, обычно такие мягкие, сейчас бледные, тонкие, как лезвия. Они почти касаются уха.       И он шепчет:       — Если ты умрёшь, я тебя убью. Ты должен жить, сволочь.       Тэхён верит. Он знает: этот человек, оставшийся от его Гуки, сдержит слово. Он найдёт способ. Будет жить только для этой цели.       И в последний миг, перед тем как тьма накроет с головой, Тэхёна пронзает самое страшное озарение: смерть была бы милостью.       Сознание сползает в тёмную, густую воду. Последнее, что он видит — эти глаза. Пустые. Без ненависти, без любви, без слёз.

✦

      Тэхён резко захлопывает тетрадь.       — Всё-таки стихи? — Чонгук подходит, приседая на корточки перед диваном. Он весь такой мягкий, несобранный, в Тэхёновом свитере до колен.       Тэхён тянет руку, пальцы дрожат, чёрт бы её побрал, запускает их в его мягкие, чуть вьющиеся от влажности волосы и притягивает к себе. Прижимается лбом к его горячей макушке, втягивает запах. Клубника, шампунь и домашнее печенье.       — Да, — хрипло выдыхает он. — Стихи. Про твою задницу. Она вдохновляет на эпические поэмы. Вроде «Оды о совершенстве правой ягодицы» или «Баллады про ямочку на пояснице».       Чонгук фыркает, но обнимает его за шею, позволяя тому спрятать лицо.       — Драматик, — бормочет он, губы шевелятся у Тэхёнова уха. — Конченый. Ладно, не отвлекайся. Гирлянды не распутаются сами. И если ты снова их скомкаешь в клубок, как в прошлом году, я тебя этим же клубком и задушу. Без шуток. У меня уже план есть.       — Страшно, — усмехается Тэхён. Он отпускает его, шлёпает по той самой вдохновляющей заднице и встаёт с дивана. Ноги будто ватные, но держат. — Покажи, где эти твои светящиеся удавки. Разберём. Чтобы в следующем году было что вешать.       Чонгук ухмыляется, подмигивает и тащит его за руку к злополучной коробке. На секунду Тэхён позволяет себе раствориться в этой простоте: в ворчании Чонгука, в дурацких пластиковых звёздочках, в тёплом свете лампы. Он садится на пол, протягивает руку за гирляндой…       И замирает.       Взгляд сам соскальзывает на диван. На то тёмное пятно обложки, выглядывающее из-под подушки. Он только что спрятал его. От себя. Но тетрадь, кажется, смотрит на него. Молча. Выжидающе.       Он отпускает гирлянду. Чонгук что-то говорит про «синий провод» и «проклятого китайского производителя», но голос его звучит где-то очень далеко.       Тэхён медленно поднимается. Подходит к дивану. Его ладонь, ещё секунду назад державшая живую, тёплую руку Чонгука, теперь ложится на холодную кожаную обложку. Сердце бьётся где-то в горле, глухо и часто.       А что, если?       Что, если бы я выбрал «лёгкий» путь? Просто… ушёл. Сказал бы: «Это слишком тяжело. Для тебя. Для меня. Я ухожу, чтобы ты был в безопасности. От меня же». Построил бы какую-нибудь нормальную, правильную жизнь.       И… оставил бы его.       Пальцы сжимают обложку. Кожа скрипит.       Он снова открывает дневник. Не к той страшной дате. А к другому: «25 декабря».

✦

The Smiths — Heaven Knows I'm Miserable Now

      Здесь тепло. Слишком уютно. Сухой, обволакивающий жар камина, смешанный с запахом сосны и дорогого лака для пола. Тэхён сидит в кресле у огня. На нём тёмно-синий кашемировый кардиган. Мягкий.       Он смотрит на ёлку. Высокую, идеально наряженную, с шёлковыми лентами и хрустальными шарами, которые не звонят, а тихо, снобистски поблёскивают. Под ёлкой лежит гора идеально упакованных подарков.       — Папа, смотри! Смотри, как горит!       Маленькая девочка, лет пяти, в бархатном платьице цвета спелой вишни, прыгает перед камином, пытаясь поймать язычок пламени. Её сестра, чуть старше и с серьёзным лицом, аккуратно расставляет фарфоровые фигурки у вертепа. Не трогает, а именно расставляет. Как в музее.       Его дочери. У него есть дети. Имя первой… София? Или Сара? Он должен знать. Он платит за их учёбу, водит на теннис, подписывает открытки. Но в этот миг, в этой тишине, всплывает только цвет платья. «Вишнёвое».       — Не подходи слишком близко, солнышко, — говорит он голосом, который звучит правильно. Отцовски-заботливо, с нужной долей мягкости и авторитета. Но где-то внутри, за грудью, ровный, мёртвый тон.       Из кухни выходит женщина. Высокая, элегантная, в простом, но безумно дорогом шёлковом платье оттенка шампанского. Его жена. Мина. У неё безупречная улыбка, отточенная годами светских раутов, и глаза, в которых он давно перестал искать отражение себя. Они красивы. Как две драгоценные бирюзовые бусины. Холодные и совершенные.       — Всё готово, дорогой, — говорит она, и её голос как фарфор: красивый, тонкий и звонкий. — Индейку доставать?       — Да, конечно, — соглашается Тэхён. Рот двигается сам. Он встаёт, чувствуя, как дорогая ткань кардигана скользит по коже, не оставляя ощущений. Подходит к огромному панорамному окну. За чистыми стёклами падает пушистый, белоснежный снег, засыпая безупречно подстриженный газон, обрамлённый аккуратными туями. Большой дом. Престижный район. Идеальная жизнь.       Жизнь, о которой мечтает каждый. Словно вырезанная из глянцевого журнала и вставленная в дорогую рамку. Собранная, как пазл, из «правильных» деталей: престижная работа (он — партнёр в солидной юридической фирме, его имя на бронзовой табличке), красивая жена из хорошей семьи, здоровые, воспитанные дети, два «Мерседеса» в подогреваемом гараже, членство в гольф-клубе.       Он прикладывает лоб к холодному стеклу. В отражении: ухоженное лицо, чуть уставшее, с морщинками у глаз, что зовут «знаками опыта». Лицо успешного мужчины сорока с небольшим. И глаза. Пустые. Ни огня, ни ярости, ни той дикой, животной нежности, что сводила с ума.       А потом он видит. Не в отражении. В памяти. Вспышка. Яркая, болезненная, как удар током.       Другие глаза.       Коричневые. Огромные. Как у оленёнка, попавшего в свет фар. Смеющиеся до слёз, или плачущие от злости, или закатывающиеся под веками в момент оргазма. Глаза, вмещавшие когда-то весь мир: грязь, красоту и безумие. И его самого. Всего, без остатка. Со всеми своими татуировками, дурацкими шутками и похотливыми намёками.       Чонгук.       Тэхён замирает. Воздух застревает в горле. Пальцы судорожно впиваются в холодный подоконник, костяшки резко белеют на тёмном дереве.       — Папа, что с тобой? — тоненький голосок рядом.       Он оборачивается. Дочка смотрит на него с детской тревогой.       — Ничего, крошка, — он натягивает улыбку. Мышцы лица повинуются, создавая привычную, добрую маску. Это хорошая, надёжная, отработанная мимика. Улыбка человека, который сделал правильный выбор. — Просто… вспомнил одну старую шутку. Глупую.       Он отворачивается обратно к окну, к своему идеальному отражению в мире безупречных вещей. И мысль приходит не как озарение, а как давно знакомый, тоскливый привкус на языке, который не смыть дорогим виски.       «Я выбрал правильный путь. Почему же я чувствую себя таким ЧУЖИМ?»       Чужим. Да. Этот дом не его. Стены не хранят следов от подушек, брошенных в пылу ссоры, или отголосков смеха, залившего комнату. Эта женщина чужая. Её тело знакомо, но прикосновения не жгут, а лишь напоминают факт близости. Эти милые, прекрасные дети… Они его кровь, его плоть. Но в этот миг, глядя на их невинные, чистые лица, он чувствует себя похитителем. Самозванцем. Человеком, занявшим не своё место в чужой, но такой аккуратной счастливой сказке.       Тэхён выбрал безопасность. Стабильность. Общественное одобрение. Жизнь без скандалов, без борьбы с целым миром, без необходимости прятать улыбку или скрывать дрожь в руках. В которой всё понятно, предсказуемо и безопасно.       И он похоронил себя заживо в фундаменте этого безупречного особняка. Того парня с гитарой, барабанными палочками и дурацкими парными татуировками, который смеялся до хрипа, матерился как сапожник и целовался так, будто хотел вдохнуть в себя душу другого человека. Похоронил ту безумную, неудобную, не вписывающуюся ни в какие рамки любовь, которая пугала его своей всепоглощающей силой, но была единственной, что давало ощущение полёта, а не ровного, предсказуемого скольжения по рельсам.       Теперь у него есть идеальная жизнь. И он ненавидит каждую её совершенную, вылизанную до блеска, вымороженную секунду. Ненавидит тишину в спальне. Ненавидит безупречный вкус индейки под соусом из трюфелей. Ненавидит себя в этом кардигане.       Он стоит у окна, пока жена не позовёт к столу своим фарфоровым голосом. Пока дети не засмеются правильным, приглушённым смехом, разбивая хлопушку. Пока он не разрежет идеальную, сочную индейку, и вкус её не покажется ему пеплом и прахом всего, от чего он отказался.       Он призрак в собственном доме. Живущий в нём дорогой, красивый, статусный призрак. И абсолютно мёртвый.       «Это могло быть моё настоящее», — пронеслось в голове, и от этой мысли стало физически плохо.       Его вырвало обратно в реальность.

✦

      Идеальная жизнь. И он ненавидит каждую её безупречную, вылизанную до блеска секунду.

Florence + The Machine — Never Let Me Go

      Тэхён отрывается от страницы с резким, надсадным звуком, будто его, уже почти смирившегося с глубиной, выдернули из ледяной воды за волосы. Задыхается. Не метафорически. Физически. Он хватается за горло, пальцы впиваются в собственную кожу, пытаясь расчистить путь для воздуха, но он не идёт. Спазм. Перед глазами плывут зелёные и багровые пятна, вытесняя образ безупречной гостиной.       — …хён? Тэхён!       Чей-то голос. Чей голос? Не из тетради. Отсюда. Из этого мира. Резкий, пронзительный, живой.       — Боже, ты в порядке? Ты белый как полотно! Блядь, Тэхён!       Тёплые, немного шершавые руки касаются лица, поворачивают его голову, заставляя встретиться взглядом. Тэхён замирает, зрачки бешено сужаются, пытаясь сфокусироваться на том, что перед ним. Кто…       Чонгук. На коленях перед ним на потрёпанном, цвета увядшей травы, ковре. Глаза огромные, полные настоящего, неподдельного ужаса. На лбу морщинки тревоги. Никакого шёлка и чужого дома. Старые треники с выцветшим, почти нечитаемым логотипом какой-то панк-группы, которую они слушали в прошлом году. И на нём — его, Тэхёна, слишком большой мятый свитер… Сползший с одного плеча, он открывал ключицу и тонкую серебряную цепочку. Подарок на их первую годовщину. Настоящий. Живой. Его.       — Что случилось? — голос Чонгука дрожит, срывается на высокой, почти детской ноте. — Тэхён, дыши, чёрт возьми, дыши, я сказал! Дыши со мной! Вот так… вдох… выдох…       Тэхён пытается. Вдох. Воздух сладкий от имбирного печенья, что они пекли днём. Выдох. Он поднимает дрожащую, неслушающуюся руку, касается щеки Чонгука. Кожи. Тёплой, немного шершавой от недавней возни с тестом, усыпанной веснушками, которые он может нарисовать по памяти с закрытыми глазами.       — Гу… Гуки, — прохрипел он, и это слово «якорь».       — Я здесь. Я здесь, слышишь? Боже, ты меня напугал до усрачки. Что это было? Сердце? Голова? — его пальцы уже сами лезут ко лбу Тэхёна, ища жар.       Тэхён обводит взглядом комнату. Их гостиную. Небольшую, слегка захламлённую стопками книг, парой наушников, валяющихся на полу, и пультом от приставки, который вечно теряется и находится то в холодильнике, то под собакой. На стене криво висит постер с группой, которую они оба ненавидят за коммерциализацию, но оставили «для атмосферы и сарказма». На полу валяется гирлянда, которую Чонгук пытался распутать, теперь скомканная в злой, разноцветный клубок, похожий на гнездо электрического ёжика. На журнальном столике стоит его, Тэхёна, замызганная кружка с кривой надписью «Самый лучший папочка», подаренная Чонгуком в шутку после того провального ужина с Намджуном. Кружка, из которой он пьёт каждый день, даже когда в ней трещина, потому что «она притягивает удачу».       Это не идеально. Это их. Хаотичное, дышащее, тёплое, живое, настоящее.       Он хватает Чонгука за руку, сжимает так сильно, что кости под кожей трещат, и тот аж взвизгивает от неожиданности.       — Слушай, — голос Тэхёна низкий, срывающийся. — Если я… если я когда-нибудь, по какой-то ёбаной, высосанной из пальца, идиотской причине, выберу что-то «правильное», «разумное», «взрослое»… вместо тебя… — он делает паузу, глотая ком в горле. — Ты должен взять и пристрелить меня нахуй. Сразу. Без разговоров. Понял?       Чонгук застывает, широко раскрыв глаза. Его лицо искажается за секунду, проходя путь от непонимания к испугу, а потом к какой-то дикой, детской, ранимой обиде, будто его только что несправедливо обвинили.       — Что ты несёшь? — он почти шипит. — Ты съел что-то с полки? Грибы старые? Ты точно в порядке? Может, врача? Скорую? — он тянется второй рукой, чтобы нащупать пульс, но Тэхён ловит и её, прижимает к груди, прямо туда, где сердце колотится.       — Со мной всё нормально, — Тэхён качает головой. Пальцы впиваются в чужие запястья, оставляя белые, а затем краснеющие отпечатки. — Просто запомни. Это самое главное правило. Единственное. Правильный выбор — это там, где ты. Всё остальное ерунда, бэйбик. Полная, беспросветная, скучная, как хуйня.       Чонгук молча смотрит на него несколько секунд. Он приподнимается на коленях, притягивает Тэхёна к себе, не для поцелуя, а просто обнимает. Крепко, по-братски, по-дружески, уткнувшись носом и губами в шею, прямо в то особое место под челюстью, которое всегда нюхает, когда засыпает, утверждая, что там пахнет «безопасностью».       — Идиот, — шепчет он в его кожу, голос приглушён тканью свитера. — Ты сегодня какой-то ебанутый. Конченый идиот. Драматичная скотина. Из меня бы вышел гениальный психолог, я б тебя давно вылечил.       Когда Чонгук отстраняется, его глаза влажные (он всегда плачет от любого сильного чувства: злости, смеха, умиления), но он улыбается своей обычной, немного смущённой, кривоватой улыбкой, которая показывает один зуб больше, чем другой. От которой у Тэхёна всегда ёкает под рёбрами, где-то в районе солнечного сплетения.       — Ладно, драматик. Концерт окончен. Аплодисменты. Иди помоги мне с этой дурацкой, блядской, китайской гирляндой. А то я сейчас её нахуй порву, буду реветь как сучка, а потом обвиню во всём тебя и заставлю покупать новую, самую дорогую.       Тэхён кивает, поднимается с дивана. Он делает шаг к коробке с украшениями, и взгляд сам соскальзывает назад.       Тетрадь лежит на диване, тёмным, немым пятном на светлой обивке.       Он подходит, берёт её. Не открывая, не глядя на ту роковую дату, засовывает под диванную подушку, с силой, будто хочет задушить, похоронить, раздавить.       Тэхён знает, что вернётся к ней.       Нет. Не сейчас.       Сейчас время жить здесь. Смаковать этот гирляндный ад, ворчание, этот дикий, пьянящий, единственно настоящий хаос.       Он плюхается на пол рядом с Чонгуком, их плечи соприкасаются с привычным, уютным, твёрдым стуком. Берёт в руки холодные, запутанные, колючие провода, которые кажутся теперь не проблемой, а самым важным делом на свете.       — Держи, — говорит Чонгук, протягивая ему один конец, сам пытаясь зубами (как дикарь) освободить другую ветку из пластикового плена. — А то я один не справлюсь. Ты тут главный по силе и депрессивным настроениям. Моя работа — быть милым и создавать проблемы.       Тэхён берёт. Их пальцы встречаются на холодной, скользкой, яркой пластиковой ветке.       «Правильный путь», — думает он, глядя на их сплетённые руки, на веснушку на костяшке Чонгука, на свою татуировку на запястье, сделанную в подвале друга за бутылку виски. И впервые за этот вечер он улыбается по-настоящему.       — Заткнись и распутывай, бэйбик, — говорит Тэхён, толкая Гука плечом. — А то так и будем сидеть до следующего Рождества, и тогда твой отец точно нас убьёт, но уже не метафорически.       А под подушкой дивана, в пыльной, тёплой темноте между пружинами и поролоном, тёмная обложка молчит.       Пока что.