Забудь о грядущем дне

Огонь факелов в этих тёмных глухих стенах никогда не грел. Пётр памятовал о том со времён, когда мелким сорванцем, сдриснув из-под надзора грозной маменьки да охмелевшего знатно под вечер дядьки, прошмыгнул мышом под носом у сонных стрельцов, стороживших застенку, в душные и пыльные кремлевские подземья, в которых допрашивались зарвавшиеся бунтари. Быть может, кто и видал кудрявого мальца, перебиравшегося из одной густой тени в другую, одначе никто не обмолвился и словцом, меж тем как сам Петруша ни на шаг не сдвинулся, ощущая, как жжёт изнутри его гнев да горят лёгкие от такой вовсе и не детской, лютой и необъятной злости. Выглядывал мальчишка из-за угла, глядел неотрывно на работу заплечных дел мастеров — уж больно свежи в памяти оказались яркие образы зарубленных на глазах обезумевшей толпы Артомошки Матвеева, дядюшек и иных родичей, кровь которых разбрызгалась безобразными багровыми пятнами по некогда белоснежным ступеням, сырой земле и деревянному полу стылого и будто бы омертвевшего вмиг терема. Эти ужасающие образы стояли броскими урывками пред взором, вспыхивали диковинными да ослепляющими вспышками под веками по ночам, плескались в памяти густой липкой жижей, вынуждая из раза в раз сердце за рёбрами заходиться в суматошном ритме. В тот вечер будущий государь впервые ощутил воодушевление при виде болезненных гримас на лицах тех, чьи руки по локоть оказались в крови царствующей фамилии. Впервые прочувствовал это искривлённое чувство, неестественное своей сутью, надорванное и больное, точно в один миг разошлись тонкие шерстяные нити, навязанные некогда юной мастерицей и могущие обратиться в тёплый и пушистый ворс, будь судьба хоть чуточку добрее. Токмо вот от тех самых мягких и разноцветных нитей не осталось ничего, окромя изодранных блёклых лоскутов, так и не нашедших боле для себя иного применения. А потому и новость о том, что наказаны за столь дерзкое и коварное беззаконие по итогам розыска оказались токмо лидеры разверзшейся крамолы, поселили в сердце юного Петра хроническую, отдающую ноющей болью злость, что вспыхивала лесным пожаром при одном лишь взгляде на полчища длиннополых алых кафтанов да на лица тех, кто смеялся и скалился в лицо матери и самого будущего самодержца. И вот очередное густое облачко белёсого пара просочилось меж губ, но государь будто бы и не замечал ни колючего холода, щипавшего щёки и пробравшегося уверенно незримой рукой под кафтан, ни криков за толстыми стенами, ни застывшего в воздухе душащего смрада. Шмыгнул только носом, не сводя хищного и пытливого взора с допрашиваемого денщика, ещё пару дней назад слонявшегося по царским хоромам, вынюхивающего одному ему известное и, как выяснилось, спутавшегося крепко с заговорщиками. — Шёл бы ты, государь, отсюдова, — обронил хрипло Фёдор Юрьевич, глянув хмуро на усевшегося посреди пыточной на кривом пне Петра, напоминавшего ныне куда больше тяжёлую грозовую тучу, нежели молодого самодержца. Казалось, ещё с неделю назад Пётр Алексеевич виделся любому встречному собранным, колючим, жёстким, нечеловечески сосредоточенным. Теперь же государь выглядел совершенно иным — усталым, вымотанным, и оттого беспокойным и извечно раздражённым, точно позволить себе расслабиться он попросту боле не мог ни на мгновение. Повсюду виделись изменщики и заговорщики, любое показание, сорванное пытливой рукой с чужих истрескавшихся губ, не пропускал он мимо ушей, ни строчка в рапортах, ни выведенное кривое словцо на бумаге скорой рукой не ускользали от его пытливого внимания, пущай и убеждать князя-кесаря да Лефорта в своём нежелании самолично заниматься этим скверным дельцем в отношении Александра Даниловича продолжал государь с привычной пылкостью и упёртостью. Впрочем, что женевец, что князь-кесарь попривыкли быстро к почти что постоянному присутствию за своими спинами тонкой высоченной тени, что жадно выглядывала из-за плеч, вчитывалась в документы, время от времени перекладывая те с места на место и покоя в общем-то особо никому не давая. — Эта собака ничего нового не скажет. — Не особо, видать, усердствуешь, раз собака эта ничего нового не норовит тебе сказать. — Сам же слыхал, — голос Фёдора Юрьевича понизился, становясь совсем тихим и едва различимым на фоне сорванного чужого дыхания, треска настенных факелов и гула гулявшего по лабиринтам коридоров сквозняка. — Всё супротив… — Не говори! — повысив голос, обронил неловко Пётр, растеряв прежнюю свирепость и сделавшись на короткий миг по-настоящему растерянным. Пальцы его крепко сжали ткань кафтана на коленке, взгляд из-под бровей устремился сперва на Ромодановского, после — на едва дышащего человека на дыбе, и лишь тогда взор царя сделался вновь острым, тяжёлым и донельзя мрачным. Никто боле не осмелился сказать нахмурившемуся государю ни слова. К тому больше не располагало ни желание, ни обстановка. Впрочем, видно, иных показаний и не требовалось вовсе — ещё недавний слуга впал в небытие от перенесённых пыток, следы которых алели безобразными рваными бороздами на плечах и спине, поблескивающих в свете факелов липким потом, и добиться от этого человека чего-то ещё едва ли представлялось возможным. Пётр неоднократно видел подобное собственными глазами, а потому и понимал, что до утра допрашиваемый не доживёт, попутно не особо-то и имея желания менять положение дел. Он знал этого человека, Ваньку, что, видно, за жизнь боле и сам не цеплялся, раз не побоялся плести за спиной своего государя гнусный заговор. — Данилыча сюда надобно. Прочие пущай выйдут. Ромодановский если и подивился столь неожиданному приказанию своего государя, то виду не подал. Кивнул только гвардейцам да притаившемуся за спиной опального слуги палачу, после чего приблизился к Петру вплотную. — Привести-то его приведут, токмо на что он сдался тебе, государь? — Пущай в глаза глянет одному из тех, из-за кого на плаху попасть могёт. — Дело твоё, государь. Токмо толку от этого… — хмуро промолвил Фёдор Юрьевич, кривя губы и поглядывая неотрывно на взвинченного царя. — Уж третий под пытками признаёт его вину. — Да что ты всё заладил?! — А как ещё прикажешь их допрашивать? — прищурился князь. — Желаемое едва ли услышишь, ежели Сашка и впрямь виновен. В одно мгновение Пётр тихо фыркнул, с силой прикусил губу, упёрся локтями в колени, устремив взгляд в поблёскивающую влагой стену. Плечи его высоко поднимались и опускались, грудь ходила ходуном, точно государь опасался, что следующий вздох станет вдруг для него последним. — Знаю, но… сам веришь в его виновность? — Верю в то, что вижу, государь, не боле, — безапелляционно заявил Ромодановский, обронив меж тем тихий вздох. — Но, брехать не стану, меньше всего хотел бы знать, что Сашка замешен в крамоле супротив тебя. Паршиво было. Видел князь, как отчаянно царь цеплялся за любую возможность доказать непричастность Саньки к недавно разгоревшимся бунтам, видел и чувствовал, как рвётся при очередном допросе сердце самодержца, что метался загнанным в угол зверем, выискивая всё новые и новые свидетельства чужой невиновности да трещащие снова и снова под натиском добываемых тяжёлой рукой показаний доказательства. Пётр выглядел почти безумцем со стороны, бесноватым, диким, необузданным. Пугал он своё окружение и видавших многое гвардейцев, колотил любого, кто хоть словом распалял в нём раздражение пуще прежнего, и потому оканчивал всякий свой день в стылом одиночестве, не подпуская к себе боле никого да не особо волнуясь о гулявших по коридорам терема и столице слухах. — Делай, что говорю. Прикажи привести его. Ромодановский обронил тихий вздох, бросил мрачный взгляд на притаившегося позади покорно гвардейца, одначе не поднял глаз, завидев появившегося вскоре в мрачном и тесном помещении Александра Даниловича. Тот походил куда больше на один из тех монументов, что видели они во дворцах Европы, нежели на себя прежнего: лицо опального фаворита посерело и будто бы застыло, разлёты скул заострились, отчего на щеках пролегли густые синеватые тени, в глазах мелькнуло лишь нечто стылое, мрачное и неживое, прежде чем Меншиков склонился в поклоне пред своим господином, а следом и поприветствовал светским кивком князя-кесаря. Пётр сверлил пару мгновений взглядом лицо друга, после чего со вздохом поднялся на ноги, приблизился неторопливо к Александру Даниловичу, ударяя того легонько стёртыми костяшками пальцев по подбородку, тем самым принуждая поднять голову и взглянуть себе в глаза. — Видишь? Вот и Ванька Прохоров на дыбу попал. Прохладный взгляд васильковых глаз скользнул по растянутому на дыбе человеку, после чего неприятно царапнул по лицу государя, что стиснул до скрежета зубы, туша в себе начавшую разгораться пламенем в печи злость. — Вижу, государь. — Так отчего же не страшишься, а? Он ведь супротив тебя тут свидетельствует. И ты недалече от того, чтобы на дыбе этой же оказаться. — Я сказал всё что на душе имел, государь. И добавить боле мне нечего, раз такова ваша воля — возлягу на дыбу сам, и усилий не надобно. Приподняв брови, Пётр двинулся в сторону, обошёл Саньку сбоку, вынудил того шагнуть вперёд, замер у друга своего за спиной. От Меншикова так и веяло ощутимым ветерком привычного своеволия и уверенности, присущей лишь ему одному наглости и той самой пышной спеси, от которой воротили нос все при дворе. Уж больно часто Санька кичился своим пригретым местечком под царевым боком, распаляясь подожженным порохом, не гнушался и указывать иным царедворцам на то, с кем имеют дело — не с холопом каким, но с другом грозного государя, который и на положение важных дел повлиять могёт, и зарубить на корню всякое чужое стремление, будь на то его же воля. Ещё недалече опьянён Сашка был своим положением, ныне же от Петра не укрылось, как сглотнул друг его медленно, стоило очутиться за его спиной. — А вот Ванька иначе думает. Государь мазнул нечитаемым взглядом по хрипящему узнику, глянул после зорко и на Сашку, вытянувшемуся напряжённой струной и поднявшему гордо голову. Не прошло и мига, как тот выдал, щедро припорошив собственный голос колючими едкими нотками и непривычной прохладой: — Так отчего же Ванька молчит теперь? Аль меня испужался? Меня-то — того, кто на любое противное словцо ответ найдёт? — Сашка слегка повернул голову, глянул искоса на царя своего, ухмыльнулся так, как позволял себе лишь тогда, когда оставались они наведение — хамовато, плутовски, криво, донельзя своевольно, будто бы и границы меж ними стирались в этот самый миг. — Так найду словцо, государь, не сомневайтесь. — Своими ушами хочешь, выходит, Данилыч, услыхать обвинения? Ну пущай по-твоему и будет, — мотнув резко головой, Пётр с места не сдвинулся, токмо вот допрашиваемого ещё несколькими минутами ранее Ваньку, отошедшего чуть от беспамятства, ловко сняли с дыбы, подтолкнули под ноги не дрогнувшему Меншикову, вынудили встать на колени. — Давай, Ванька, изложи всё. Александр Данилович, видать, словам моим не верит. Неприятный холодок пробежался по плечам Сашки. Пущай и виновным в разжигании крамолы он и не был, гнетущая атмосфера, крики за стенами да горячее дыхание государя, обжигавшее сзади шею, изрядно играло даже на его, крепких-то нервах. — Письма… письма от Ал-лександра Даниловича получали… шоб в рядах стрельцов смуту сеяли… На посыпавшиеся, как зерно из мешка, обвинения, Меншиков лишь повёл бровью, приподнял легонько уголок рта, несмотря боле на узника, не вслушиваясь в противные слова и душа в себе желание затейливо выругаться. Голова трещала от обилия укоров и клеветы, тело по-прежнему отдавало слабостью и нещадно вело в сторону, а желание поколотить лгущего откровенно в лицо государю, князю-кесарю и самому Саньке Ваньку одолевало с каждым мгновением всё с большей силой. Не облегчал и без того дурное положение своего опального фаворита и Пётр Алексеевич, который растянул вдруг губы в нехорошей, злой усмешке, наблюдая чуть искоса за опустившим голову Меншиковым, на щеках которого вздулись желваки от сковавшего тело напряжения. — Ещё ведь и вошки отсыпали тем, кто своих сослуживцев подстрекал, так аль нет? — прогрохотал низко Пётр, стоило Ваньке умолкнуть. — Так, государь, — отозвался Прохоров, опуская смиренно голову. — От сотника деньги шли, а к ним уж — известно откудово. — Откудово? — участливо поинтересовался государь, выходя, наконец, из-за чужой спины и поглядывая на хмурого, обозлённого и застывшего статуей Меншикова, на лице, которого, впрочем, ни одной эмоции не представлялось возможным считать любому, кто не знался с денщиком столь тесно, — сам же Пётр знал друга своего, пожалуй, слишком хорошо, а потому и разглядеть за этой холодной маской безразличия взволнованность и негодование, труда не составило. — Так… от Александра Даниловича и шло… кошель его видал у сотника, да и тот не особо скрывал, что деньги те грязные… Пётр не поменялся в лице поначалу — слыхал эти слова уже ранее, однако только приподнял легонько бровь, стоило нахохлившемуся промокшим под ливнем воробьём Саньке полыхнуть горящим взором да открыть рот. — Деньги грязные, говоришь? — Меншиков сделал шаг вперёд, навис над узником. — Да ведомо ли тебе, собака, что кошелей, подобных твоей гнусной хозяйки, я не имею? Кто надоумил тебя сию чепуху нести? Ну?! — не успели князь-кесарь да государь и звука обронить, как рассвирепевшим волком Санька кинулся к Прохорову, опрокинул того на грязный влажный пол, мгновенно вдавливая пальцы в открытое горло, вырывая из того натужные хрипы. Лишь спустя пару мгновений, когда Ванька и поутих уже вовсе в чужой мёртвой хватке, Меншиков заслышал громыхание чужих сапог у себя за спиной. Гнев закипел в груди государя с новой силой, руки охватило в одно мгновение такой неконтролируемой дрожью, что и ухватить разошедшегося Саньку за кафтан получилось не с первого раза. Уже утянув того под неимоверный грохот и чужое недовольное рычание прочь из пыточной, преодолев коридор и распахнув чужим телом тяжеленную дверь в иное, совершенно безлюдное помещение, Пётр со всей силы приложил друга спиной о стену, поймав острым слухом рассыпавшиеся по пустой камере осколки чужого хриплого стона. — Это что же, шельма, ты творишь?! Кто дал волю бросаться на людей с кулаками? Аль неугодного решил поколотить? Так смотри мне, как бы я тебя не поколотил вновь, сволочь. Слова государя усваивались плохо. Меншиков силился всё отдышаться, пусть и выходило скверно. Горячая боль вновь полоснула рёбра, засела плотным комком в груди, охватив своим жгучим пламенем больные лёгкие. Лишь спустя несколько хриплых да тяжёлых вздохов он поднял на притихшего государя глаза, откинул чуть голову, упираясь затылком в ледяную стену, глядя из-под полуприкрытых век на своего царя. — А поколотите, государь, раз душа к тому лежит, авось и отпустит. Злы вы на меня, а я ж вас да себя, раба вашего ничтожного, от клеветы силюсь уберечь. Не виноват я пред вами, не изменял, не предавал. — Не станешь, стало быть, каяться? — Не в чем, государь. — Отчего же все твердят иное? — А что им ещё твердить, раз погубить желают сперва меня, а опосля и вас? Всё ещё сжимавший чужой кафтан на груди Пётр приблизился, вдавливая и без того едва дышащего Меншикова в каменную кладку, ощущая попутно, как сомкнулись чужие прохладные пальцы на его же запястьях. — Ох, не бреши, Сашка. Про кошель слыхал? Самолично дарил тебе этот самый кошель с твоими инициалами, позабыл? Меншиков не повёл и бровью, сглотнул только громко, отчего кадык скакнул вверх под тонкой бледной кожей, невольно притянув к себе внимание государя на короткий миг. — Да как же, памятую, он при мне и был. До момента, как оказался я в лечебнице. Люди-то ваши меня и кабинет мой обыскали, пока я отлёживался, как слыхал. — Намекаешь, что стянули его у тебя, Данилыч? — с обманчивым спокойствием поинтересовался Пётр. — Ты с больной головы на здоровую-то не перекладывай. Да и… — на мгновение государь умолк, прищурился легонько, вглядываясь в лицо друга, — знамо, что Гришка Воронов к тебе заходил, хоть и запрещено было допускать к тебе кого бы то ни было. Он сказал? Отозвался Сашка не сразу, поджал на мгновение губы в тонкую напряжённую нить, прочувствовав всем телом, как вновь подступился к опасному краю кривого да глубокого оврага, напичканного охотничьими кольями, покатал в голове тяжёлые мысли, после чего устремил настороженный взгляд на ждущего ответа Петра. — Так это, государь… побалакать тоже хочется хоть с кем, окромя этих медиков да мышей теремных. Пущай и бабская привычка, одначе что поделать… Ничего воспрещённого он мне и не сказал, не подумайте… Царевы пальцы крепче стиснули ткань кафтана не груди друга, но Санька только облизнул потрескавшиеся губы, покривил те, будто бы хотел изобразить усмешку, но передумал в последний момент. — Ничего воспрещённого не сказал, а про обыски обмолвился, а? — Всего лишь обмолвился, не более. В глазах государя искрились кривые молнии, пальцы его стянули ткань чужой одёжки столь сильно, что дышать вновь стало больно. Но виду Сашка не подал, усилил токмо чутка хватку на царевых запястьях, не обронив ни звука — глядел неотрывно на Петра, пока тот не расслабился, опустив взор на впутавшиеся в тёмную ткань чужого кафтана, собственные пальцы, спрятав растревоженное море, плещущееся в глубине глаз, за тёмными ресницами. В голове с грохотом катались пушечные ядра, грудь изнутри драла злость на Алексашку, взбунтовавшихся стрельцов, Соньку и на всех, кто неловко попадался государю на глаза последние дни. Меншиков молчал. Молчал и Пётр, и Санька знал, что то куда хуже, чем когда государь разбрасывался оскорблениями, проклятьями и обещаниями скорой и жуткой расправы. Уже переведя дыхание, выждав мгновение-другое, Меншиков прерывисто выдохнул и подался на свой страх и риск к государю. Пётр не шелохнулся — видать, не верил, что тот, кому позволял во времена походов да Посольства ютиться в своих ногах и под боком, мог и впрямь вспороть кривым ножом бок. Не верил, а потому токмо легонько склонил по-птичьи голову, поглядывая на своего друга со смесью тлеющего раздражения и искреннего любопытства. — Не предавал, государь. Окромя того письмеца, о коем говорил. Не писывал боле никому, чтоб там Ванька ни говорил… Тот же Гришка Воронов свидетель, с ним бывал неразлучен, если не подле вас находился. — А откуда же мне знать, что ты с ним как раз и не сговорился? — И впрямь в это верите? — усмехнулся криво Меншиков, невольно опалив горячим дыханием государевы губы и пряча под светлыми ресницами тень разочарования. — Сказал же, на дыбу готов возлечь, лишь бы плохо обо мне вы не думали. Пётр не отозвался. Продолжал смотреть пристальным взглядом совиных глаз на своего Алексашку. Считывал каждое движение чужих губ и трепыхание ресниц, скользил взором по тонким морщинкам в уголках живых глаз и следам ссадин, но упорно молчал. Чужое внезапное приближение было словно наглая насмешка, вызов и такое нахальство, на которое духа хватило бы разве что у Александра Даниловича. Прежняя злость оказалась сметена этим чужим, несомненно, глупым порывом мгновенно, гнетущие мысли развеяло утренним туманом. А ведь Санька и ранее позволял себе вытворять дурости и безрассудства — чего только стоили вылазки на крепостные стены в первых рядах да та самая жгучая инициатива, что пылала в синих глазах в дни заграничных обучений, — однако нынешняя выходка вынудила замереть столбом даже видавшего всякое Петра, отмер который, лишь заслышав скрежет где-то за пределами облюбованной ими камеры. Отмер, завидев вдруг, как раскраснелся пред ним Меншиков, ловивший ртом воздух, но так и не отпустивший руки царя из собственной хватки. — Иди, Сашка, — хрипло, надорванно, будто бы и не своим голосом промолвил государь, отступая и одаривая своего любимца нечитаемым взглядом. — Самому ведомо, куда идти следует. Позже с тобой, чёртом, разберусь. Александр Данилович словно поначалу и не расслышал тихого приказания — оглядел неверяще как-то Петра Алексеевича, облизнулся, теряясь в потоке собственных нахлынувшей упругой волной мыслей, и токмо напоровшись на острый чужой взгляд, склонил голову, меж тем взора с государева лица не сводя. Знал, как злило то порой Петра, однако взгляд свой всё же не увёл, пока сам за тяжеленной скрипучей дверью не очутился. Сил возвращаться боле в пыточную не было. Государь выскочил за Меншиковым следом, пролетел подобно свирепому бурану мимо, задев чужое плечо и своего опального фаворита, и кого-то из гвардейцев, и замер токмо, стоило очутиться на ледяном воздухе, пропитанном крепким морозом да запахами оживлённого города. Он ещё навестит своего Алексашку, как только сердце за рёбрами да растревоженные чужой близостью, теплом да сумасбродством мысли утихомирятся, а солнце закатится за горизонт, лишив возможности любопытных зевак углядеть силуэт своего государя в густых тенях неуютного терема.