Ты всегда сиял ярко

Самопровозглашённый Бог, маньяк с манией величия, психически неуравновешенный — как только не называли его. У всех на слуху, был на слуху много десятилетий, но, подобно всем остальным, даже эта фигура со временем пропадёт с экранов. И это время настало. Короля-тирана свергли с трона, проповедника, извергающего лживые учения, распяли на кресте. В груди расцвело что-то, то ли разочарование, то ли торжество. А может и то, и другое. Наблюдать за падением столь молниеносным одновременно отрада для глаз и боль в сердце. Когда-то были ожидания величия от новорождённой, решительной души, которая при помощи силы и остроумия прокладывала себе путь к верхушке Ада. Что эта душа, может быть, достигнет того же уровня, встанет на сверкающий пьедестал и два грешника засияют. И когда-то, давным-давно, Аластор действительно так думал. Пока унизительная слабость не полилась из уст неисправной коробки, пока он не начал пресмыкаться перед Радио-демоном, как второсортный мусор. Пока не разбил вдребезги все «а что если». Не будет больше никаких если, ведь Вокс пал так стремительно, что более не сможет выбраться из этой ямы. Дыра напрочь запаяна, и никто его оттуда не вытащит. Как бы часто Вокс не падал, кажется, он всё не усваивает уроков, наступает на одни и те же грабли. Возможно, это и к лучшему. На самом дне деваться уже некуда, а глупая коробка не выдержит следующего столкновения с землёй. Прямоугольная голова сильно барахлила, каждую секунду-две на экран выводились ошибки, ошибки, ошибки, перемежающиеся с шаловливым снегом. Шум, такой неразборчивый, отвратительный писк, клацанье когтей по бокам, бьющихся по полу в предсмертных муках. Аластор не сведущ в ремонте телевизоров, его лучшим решением было просто соединить обратно голову с телом. И это, кажется, работало, хоть грешник сейчас и барахтался в неконтролируемом припадке, дёргая ногами в странно ритмичной чечётке. — Чтт-оО? ПроИсходитТ ссс-о Мной? — голос, обычно до одури уверенный и ровный, исказился в помехах, треске, доходил до визга нечеловеческого. Это отторгало Аластора: страдания не человека, а машины. Он не чувствовал обыкновенного восторга, ведь робот попросту не мог сымитировать этой прекрасной агонии человека умирающего, без возможности спастись. Вокс не знал, что такое молитва сохранить жизнь и никогда в своей загробной жизни об этом не молил, неважно, сколько раз другие Повелители и сам Аластор почти что обрывали его жизнь. Аластор задумался и пришёл к умозаключению, что в Воксе ничего человеческого не осталось. Больше нет. Сам Радио-демон взял это и раздавил, даже брезгуя съесть. — Аллл-аст-оррхх? — Вокс позвал вновь, также неразборчиво и до крови в ушах громко, а лицо стало до невозможности ярким, — Я-я не мм…ертв? Глупец пытался встать, согнутые локти почти что перенесли верхнюю часть тела в вертикальное положение, но после бесполезные конечности отказали. Аластор усмехнулся этим жалким попыткам и решил подойти ближе, ближе и ещё ближе, пока ноги не упёрлись в стальное тело, и огромные кукольные глаза, такие глупые и разноцветные, не уставились на него с непониманием. — К удивлению, нет. — ответил Аластор без помпы, порядком уставший манипулировать жалким ящиком. В конце концов, настали радостные времена для Оленя, и самые ужасные для телевизора. — Мотылёк оторвал твою голову, но, видимо, это тело не нужно тебе для функционирования. Как интересно. Я проявил любезность и соединил тебя обратно. И это действительно было интересно. Аластор ни в коем случае не заинтересован в технике, но механика, с помощью которой работает система под именем Вокс, завораживала его. Он бы разобрал его тело, исследовал каждый шов, провод, порт. Узнать, есть ли в этой фальсификации жизни игрушечные органы, имитирующие сердце, качающее кровь, желудок для переваривания пищи. Да решил оставить это на потом. Не хочется портить аппетит, съев десерт перед ужином. — Пп-очемУуу? Аластор не ответил. Они находились в его радиовещательной станции, багровые тона огромного зала красили Вокса в алые оттенки. Это пробудило что-то в ведущем, чувство, которое он давно не испытывал по отношению к Воксу. Мужчина отвернулся, стуча посохом, и всё преобразилось. Бывший медиамагнат затрещал в замешательстве, когда его элегантный чёрный костюм, окроплённый синтетической кровью, сменился на красный фрак. Галстук-бабочка, такая родная и не изменившаяся в своем цвете. Всё это болезненно сочеталось с неизменной эстетикой Радио-демона уже какой год. Вокс бы сорвал с себя эти одеяния в гневе, но непослушные руки лишь сжимались в судорогах, сверкая электричеством в безуспешных попытках навредить врагу. Это электричество всё же коснулось руки Аластора, когда он без всякого беспокойства нежно взял когти Вокса в свои, нисколько не затронутый слабыми разрядами. Ослабленный грешник понял, что встаёт, только лишь по слабым сигналам своих антенн, а неисправное тело не осознавало давления в местах, где тонкие теневые щупальца схватились за него. Он предстал перед Аластором, механическая Барби, не более чем кукла, которую можно одевать как захочешь, вертеть как захочешь и трогать где хочется. Вот до чего низведен жалкий Божок. Вокс с ненавистью посмотрел на противника и не понял что увидел. В чужих глазах, кажется, разлилась ядовитая теплота, будто бы он видел крушение поезда и просто не мог отвести взгляд. Аластору чертовски нравились крушения поездов. И у Вокса был лишь один вопрос — почему Олень смотрел так именно на него? — Ты пустая трата времени, таланта, места в этом мире, Винсент, — Аластор произнёс это искренне, без обиняков, с придыханием, словно крадя интонации из трогательных романтических фильмов, которые сам же ненавидел и осуждал, — такой бесполезный и разочаровывающий. Вокс молчал, перешёл на беззвучный, и раскрыл свой цифровой рот как выброшенная на берег рыба. И выражение глаз у рыб было таким же бездумным, безжизненным. Впервые за их знакомство, он, кажется, читал что-то между строк, между слоёв фарса и фальши, что им приходилось надевать на себя как вторую шкуру. Кажется, что он наконец-то поумнел и всё, что нужно было для чуда — это ударить по голове посильнее. — Почему ты делаешь это? — голос пришёл в норму и Аластор услышал неприкрытую уязвимость в нём, гнойную рану, все эти глупые слабости, что Вокс никогда не мог скрыть от него. И впервые Аластор не рассмеялся, надрывая свои лёгкие. — Что ж… Ты хорошо развлекал меня. Аластор обхватил талию бывшего друга, пальцы каннибала нашли свой путь в складки пальцев врага, лицо Радио-демона приблизилось к участкам лебединой шеи его глупой коробки с картинками, вдыхая запах озона и смерти. — Сиял ярко-ярко, не буду лукавить. — от похвалы вспыхнул голубой румянец, оставив след под розовыми глазами Вокса. Аластор прищурился от светового шоу, который подтверждал его слова. — Ты заставил всех обратить на себя внимание. Меня в том числе. Он увлёк Вокса за собой в танец, на фоне заиграла нежная, сердечная мелодия с бархатистым голосом певицы. Телевизор бесполезно барахтался, но мог только повернуть головой с досадой. Ему хотелось вернуть контроль над телом, даже если из-за этого ему придётся претерпеть ужасную боль. Всё это неважно. Лишь бы он смог ощутить давление на поясницу, руку в руке, почувствовать, как он кружится в объятиях Аластора, как в старые добрые времена. Мгновение, и он уже поддерживался в воздухе только лишь по прихоти рук Аластора, удерживающих его в горизонтальном положении. Нематериальное сердце ёкнуло в бесчувственной груди, и Вокс зажмурился, ничего не ожидая. Экран обдало тёплое дыхание, насмешливый выдох, после чего чьи-то губы поцеловали дорожки от слёз. Они не были настоящими, просто пиксели. И всё же важно их наличие. Вокс ненавидел всё это. Может быть, любил. Для него уже не было никакой разницы между двумя чувствами. — Глупый кролик. — они вновь слились в интимном, чувственном соприкосновении тел, и ирония этого не ускользнула от Вокса — что Аластор, казалось, испытывал несвойственную себе раскрепощённость только в танце с бездыханным телом. — Ты очень молчалив. Кто откусил тебе язык? — Я просто не понимаю-ю, — помехи вернулись в голос, как внезапная мигрень, — я не пон-нимаю… П-почему… Я тебе понадобился-я только-лько сейчас? — Потому что я только сейчас осознал, моя телезвезда, как уныло будет без тебя. — и Аластор улыбнулся. Расслабленная улыбка, без резких углов, которыми он вооружился и без задних мыслей терзал существование медиа-демона. Оставил после себя осколки, которые никто не собирал, об которые резались все окружающие и сам Вокс. Радио убило телезвезду. И оно, наконец-то, решило собрать осколки обратно.