На одной струне

Утро. Щебет птиц, которые каждое утро поют свои ненавязчивые мелодии, всё окутано тихим спокойствием наступающей зимы. Кажется, что все в жизни студентов только начинается: скоро заканчивается очередной семестр, все беспокоятся о сессии, а полки магазинов наполняются побрякушками с новогодней тематикой. Но в этот тихий и замечательный момент не у всех было всё так радужно. Тилл сидел на сыром полу отцовской квартиры. Из его носа тонкой струйкой стекала кровь. В груди колола недавняя ярость, неясно было, к кому она была — к себе и своей слабости или к отцу? Тилл провёл пятернёй по коротко стриженым волосам и со всей тяжестью, которую он держал на душе, выдохнул. Так больше не могло продолжаться, он больше не мог слоняться по улицам в надежде, что благодаря этому не застанет отца дома. Но сейчас он тут, стоит и смотрит на своё разбитое своими руками чадо. Присутствие Урака давит хуже любой стены на свете. Кажется, ещё чуть-чуть — и у Тилла разовьётся клаустрофобия, и он попросту задохнётся: то ли от ярости, то ли от давления, которое излучает его отец. Комната напоминала аквариум. Но не тот, светлый и полный диковинных рыб, куда он ходил в детстве. Света в этом аквариуме больше не будет. Тилл борется с желанием заплакать, но он знает, что он должен бороться, что он сильнее этого ублюдка в проёме, что она бы сказала ему: «Не унывай». Он поднял на отца взгляд, полный ненависти и презрения. В этот момент кулаки Тилла сжались с новой силой. Он вспоминал всё, что было, когда он вернулся с улицы. Крик. Звуки ударов. Тилл помнил только звуки. Музыка всегда успокаивала и давала надежду, но иногда обременяла хуже любого проклятия, и всё из-за него. Он наблюдал за тем, как отец медленно, как хищник, подходит к нему, но всё это уже было в абсолютной дымке. Но Тилл не мог просто так сдаться, он не мог так продуть, как лох, этому нелюдю. Когда отец уже замахивается, чтобы ударить его, Тилл собирает все воспоминания в каждую уставшую мышцу, все её слова. Он встаёт и ударяет его первым. Урак не был готов к этому и пропускает удар, сгибаясь от боли. «Я надеюсь, что ты сгниешь тут», — отрезает Тилл и выбегает. Он несётся по асфальтированным ступенькам старого подъезда, ноги в тревоге несут его всё дальше, пропуская ступени. Уже слышен звук капель, которые разбиваются о холодный асфальт. Тилл врезается в железную дверь и, кажется, он никогда настолько резко её не открывал. Он рухнул без сил, теперь он отчётливо слышит капли дождя. Он слышит приглушённые звуки машин, громкие разговоры подростков. Он понимает, что возвращаться он не планирует, но и идти ему некуда. «Вот и ваша прославленная свобода», — вздыхая, бормочет себе под нос Тилл. Он понимает, что если он будет и дальше лежать, то умрёт хуже дворняги. Дождь усиливался, вторил нарастающей тревоге. Капли бились в металлическую крышу его «дома» словно горох о стекло — отчаянно и без надежды на ответ. Тилл, собрав по крупице распадавшиеся силы, приподнял свое избитое тело. В висках гудела, пульсировала кровь — раскаленный свинец, льющийся по венам. Его потрепанная обувь резко, почти враждебно, шаркнула о мокрый асфальт. Он рванул с места так стремительно, что мелкие, грязные лужицы вздохнули ему вслед тихим бульканьем. Ах, как когда-то эти звуки слагали для него симфонию... Глупый желтый дождевик, что шелестел, словно осенняя листва. Резиновые сапоги, весело крякающие на каждой луже... Тилл смахнул набежавшую влагу с лица вместе с этими призраками. Теперь предстояло решить, что делать. Ни смешного дождевика, ни дурацких сапог — лишь промокшая до нитки одежда, прилипшая к телу как вторая кожа. Тилл прислушался к утру, впустил его в себя. Взрослые, спешащие на работу, — их шаги отчеканили ритм чужой, чересчур размеренной жизни. Рядом — дети. Их любопытство было слышно: тонкий, писклявый гомон, щебет, устремленный в его сторону. Он не давал ответов, и от этого их головы выкручивались в немом вопросе, а их интерес становился почти осязаемым, гулом комариной стаи. А вот и студенты, стайкой бегущие в универ — вечно опаздывающие, вечно не выспавшиеся птенцы. Таким же был и он.Поехать сейчас, без проектов, в мокрой, пропахшей страхом одежде? Нет. Но это была последняя из его забот. Думать было некогда — только чувствовать и бежать. Он примчался на привычную остановку. Скопление людей рождало раздражающий, монотонный гул. О, как ему не хватало наушников! Опустить между собой и миром звуковой занавес, остаться в тишине собственного сердца... Он шлепнул по карманам с последней, отчаянной надеждой. Напрасно. Даже здесь судьба отказала ему в малой милости. «Блядство...» — прошептал он, сжав в кулаке найденный в глубине кармана разбитый телефон. Значит, не совсем же он идиот. Не совсем. Яркий свет дисплея врезался ему в глаза. Он проебал автобус на первую пару.