Глава 4. Манускрипт
Калифорния.
Последующие четырнадцать дней стали для Реджины Миллс изощрённой пыткой двойственности, когда каждый час раскалывался надвое, как расколотый кристалл. Снаружи она была губернатором Калифорнии, чья воля управляла самым богатым, самым населённым и технологически продвинутым штатом Америки
– экономикой, которая, будь она самостоятельной страной, входила бы в пятёрку крупнейших в мире. Её обязанности простирались далеко за пределы церемониальных функций, поглощая каждую минуту её бодрствования ледяным, неумолимым грузом исполнительной власти.
Как глава исполнительной власти штата, она осуществляла верховный надзор за работой всех государственных департаментов
– от здравоохранения и образования до транспорта и экологии. Её подпись запускала в действие или накладывала вето на законы, принятые Законодательным собранием штата. Каждое утро начиналось с брифинга от начальника штаба и профильных советников, где на столе перед ней оказывалась подборка кризисов, требующих немедленного реагирования: отчёты о новой волне лесных пожаров в Северной Калифорнии, требующих координации Национальной гвардии и федеральных служб; данные о всплеске бездомности в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско; тревожные показатели по переполненности государственных тюрем; а также бесконечные переговоры с профсоюзами учителей, угрожающими забастовкой.
Как главный законодатель, она формировала политическую и бюджетную повестку. Именно в эти дни Реджина лихо проворачивала через профильные комитеты свой амбициозный пакет законопроектов о «зелёной энергетике», наталкиваясь на яростное сопротивление лоббистов традиционной энергетики и скептицизм представителей сельскохозяйственных округов. Она проводила закрытые встречи со спикерами палат, торгуясь за каждый голос, угрожая перенаправить бюджетные потоки в непокорные округа, обещая поддержку в следующих избирательных кампаниях. Параллельно шла титаническая работа над утверждением государственного бюджета в $300+ миллиардов
– гигантской мозаикой, где каждый фрагмент означал чью-то победу или поражение: увеличение финансирования школ или сокращение социальных программ, инвестиции в инфраструктуру или налоговые льготы для корпораций.
Как главный дипломат штата, она вела сложные переговоры не только с федеральным правительством в Вашингтоне, выбивая дополнительные субсидии и оспаривая решения, противоречащие интересам Калифорнии, но и с иностранными делегациями. За эти две недели она провела приём посла Канады по вопросам трансграничной экологии и закрытую видеоконференцию с губернаторами штатов Тихоокеанского побережья для выработки единой стратегии по миграции китообразных.
Как главнокомандующий Национальной гвардией Калифорнии, она отдавала распоряжения о развёртывании подразделений для ликвидации последствий стихийных бедствий и обеспечения правопорядка в кризисных ситуациях. В её кабинете лежали планы на случай землетрясения, которые нужно было актуализировать.
Как публичное лицо, она была обязана сохранять безупречный имидж. Пресс-конференции, интервью, выступления на митингах и деловых форумах
– каждое её слово, каждый жест, каждый выбор костюма подвергались пристальному анализу и мгновенно тиражировались в СМИ. Она парировала каверзные вопросы о коррупционных скандалах в её администрации, отшучивалась от намёков на проблемы в личной жизни, демонстрировала невозмутимость и компетентность даже когда внутри всё сжималось от усталости и гормональной бури. Её лицо, безупречное и непроницаемое, мелькало в вечерних новостях, а острые, отточенные формулировки становились заголовками газет. Она правила, командовала, влияла. Она была «губернатором Миллс»
– живым символом власти, дисциплины и безжалостной эффективности.
Но внутри этого публичного монолита бушевала другая, тайная реальность. Внутри была напуганная, одинокая взрослая женщина, чьё тело и жизнь превратились в секретное поле битвы за будущее, в арену тщательно скрываемой, клинически точной операции. Теперь вся медицинская часть «Проекта «Наследие» была сосредоточена в руках одной структуры
– частной клиники репродуктивной медицины «Эвридика» в Пало-Альто.
Процесс начался с её тайных визитов в «Эвридику». Под подставным именем и гримом, организованных Сидней, губернатор посещала клинику на рассвете, через отдельный, нигде не зарегистрированный подземный въезд. В стерильной тишине кабинета, обитого звукопоглощающими панелями, врач-репродуктолог, женщина с бесстрастным лицом и глазами цвета стали, объяснила ей предстоящий путь. В отличие от простой синхронизации циклов, которую предполагал предыдущий план, теперь Реджине предстояла стимуляция суперовуляции.
Курс начался с приёма гормональных препаратов, подавляющих функцию её собственных яичников. Это была «тихая фаза», но для брюнетки она стала фазой глухого внутреннего гула. Каждое утро, запивая маленькую таблетку водой, она ловила себя на мысли, что её рука тянется к телефону. Не к Сидней. К Малори. Ей до боли хотелось обронить в разговоре:
«Знаешь, я сегодня начала принимать странные таблетки. Мне немного не по себе». Хотелось услышать в ответ не светскую заинтересованность, а обеспокоенность. Простое:
«Всё в порядке? Дай руку». Но телефон молчал, а в зеркале отражалось лишь её собственное, идеально собранное отражение. Никто не обнимал, когда препараты начинали своё коварное действие, вызывая первые головокружения, будто земля уходила из-под ног не только метафорически.
Затем наступила фаза стимуляции. Ежедневно, в одно и то же время, Миллс должна была делать себе подкожные инъекции гормонов-гонадотропинов. Она училась этому сама, перед большим зеркалом в своей гардеробной, в окружении немых свидетелей
– рядов дорогих костюмов и вечерних платьев. Процедура была проста: протереть кожу на животе спиртовой салфеткой, собрать небольшую складку, уверенным движением ввести тонкую иглу шприц-ручки. Но её пальцы, привыкшие с лёгкостью подписывать судьбоносные указы, в первый раз дрожали. Она смотрела на своё отражение
– женщину у власти, которая боится крошечного укола,
– и её охватывал стыд, смешанный с леденящей душу тоской. В этот момент ей физически не хватало чьего-то присутствия за спиной. Тепла другой ладони на своём плече. Шёпота:
«Всё хорошо, я с тобой». Но за её спиной была только пустота роскошной комнаты и отражение её собственного, одинокого страха.
Каждые два-три дня она тайно приезжала в «Эвридику» для контрольных УЗИ. В стерильном кабинете, лёжа на кушетке, она чувствовала себя невероятно уязвимой. Врач, бесстрастный и профессиональный, называла её только «пациентка номер семь». Холодный гель, датчик, скользящий по низу живота. На экране монитора возникали тёмные, пульсирующие круги
– фолликулы, набухающие под действием гормонов. Она смотрела на них, и её охватывал странный трепет, смешанный с ужасом. Её тело, это всегда послушное, контролируемое орудие воли, превращалось в незнакомую, автономную биологическую фабрику. Яичники увеличивались, вызывая тупую, тянущую боль, странное внутреннее давление. Гормональная буря отзывалась булавками под кожей, внезапными приливами жара, которые она вынуждена была скрывать на важных совещаниях, и резкими перепадами настроения
– от раздражительности до приступов беспричинной, щемящей грусти.
Именно в эти моменты, когда страх и физический дискомфорт накатывали особенно сильно, а ощущение одиночества становилось почти физической болью, в её сознании неожиданно всплывали слова Эммы Свон. Не те, что были о сделке или деньгах, а другие, возможно никогда непроизнесенные.
«Вы не одиноки в своей пустоте»,
– словно говорил ей внутренний голос, окрашенный хрипловатыми интонациями Эммы.
«Каждая женщина, которая идёт на это, – немножко солдат. Просто одни сражаются за карьеру, а другие – за шанс на жизнь. Любой ценой». Это не было утешением в привычном смысле. Это было признание. Признание её отчаяния и её силы одновременно. И почему-то от этих воображаемых слов по телу разливалась странная, обманчивая теплота, будто кто-то разделял с ней эту ношу. Она понимала, что это, скорее всего, игры её измотанного разума, проецирующего на призрак блондинки то, в чём отказывал собственный дом. Но эта игра приносила облегчение. Вспоминая прямой, лишённый жалости взгляд Свон, её стоицизм, рождённый из настоящей, а не выдуманной боли, Реджина чувствовала, как внутренняя дрожь утихает. Если та женщина, выросшая в системе, могла быть такой несгибаемой, то и она, губернатор Миллс, могла выдержать это. Становилось спокойнее. Ненадолго.
Перед ключевой процедурой
– пункцией фолликулов
– страх перестал быть фоном. Он заполнил всё, стал густым и вязким, как физическая субстанция, заткнувшая горло и сжавшая виски.
Вымотанная двухнедельным гормональным штормом, уколами и мучительной тишиной в собственном доме, её психика дышала на ладан. В предоперационной «Эвридики», переодетая в стерильный халат, она сидела на краю койки, и её тело начало бунтовать против последних остатков воли. Сначала это была лишь мелкая дрожь в коленях, которую она пыталась задавить ладонями. Потом слёзы пришли сами
– тихие, беспомощные, неконтролируемые, потекли по бесстрастному лицу и оставляли тёмные пятна на синей ткани халата.
Прибежала медсестра, затем анестезиолог. Их голоса, профессионально-успокаивающие, доносились будто сквозь толстое стекло.
«Дышите глубже. Всё в порядке, это нормальная реакция. Сейчас мы вам поможем». Их руки касались её плеч, но прикосновения были чужими, техническими, и они только усиливали панику. Ей казалось, что её разрывает изнутри
– между тем, кем она должна быть, и той, кто вот-вот сломается от ужаса перед неизвестностью и всепоглощающего одиночества. Спазм сдавил горло, она уже не могла дышать ровно, мир поплыл.
И в этот момент, на грани потери сознания от паники, её измученный разум, отчаявшись найти опору вовне, сыграл с ней последнюю и самую могущественную иллюзию. Когда голоса медиков стали далёким гулом, её руку вдруг охватило другое прикосновение. Не мягкое и не жалеющее. Твёрдое, почти грубое, с чёткими мозолями на внутренней стороне ладони. Она подняла затуманенный слезами взгляд.
Рядом с койкой, сквозь мерцающий воздух, стояла Эмма Свон. Не призрачная и не воображаемая, а плотная, реальная – в своём потрепанной кожаной куртке, с лицом, на котором не было ни капли утешения, только суровая, почти дерзкая решимость. Она не улыбалась. Она крепко, до боли, сжимала руку, и её взгляд был подобен якорю. Это была галлюцинация такой пугающей отчётливости, на какую был способен только мозг, доведённый до предела гормонами и отчаянием.
«Всё, хватит, – прозвучал её голос, низкий и чёткий, перекрывая гул в ушах. – Посмотри на меня. Только на меня. Дыши. Вмешательства не будет».
Реджина, захлёбываясь, пыталась сфокусироваться на этих чистых, неотступных глазах. Её сознание, как отчаявшийся режиссёр, выстраивало детали: следы усталости под ними, мелкую царапину на скуле, потёртую пряжку на ремне. Всё для того, чтобы спасти себя от краха.
«Ты боишься, – констатировала Эмма, и это не был вопрос. Её большой палец провёл по костяшкам Реджины, жёстко, почти по-мужски. – Имеешь полное право. Но ты не одна. Мы пройдём это. Главное – не бояться. Страх – это просто шум. Игнорируй его. Я здесь».
И этот шёпот, грубый и лишённый сантиментов, сработал там, где не срабатывали успокоительные слова медиков. Он был прямым, как удар, последней командой, которую её собственная воля отдавала себе чужим голосом. Он не отрицал боль и страх, он приказывал сквозь них пройти. Дрожь в теле начала утихать, сменяясь странным, тяжёлым спокойствием истощения. Слёзы остановились. Воздух снова пошёл в лёгкие.
«Вот так, – кивнула Эмма, и уголок её рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. – Молодец. Теперь закрой глаза. Всё будет».
Миллс послушалась. Она закрыла глаза, всё ещё чувствуя на своей руке жёсткую, тёплую хватку, которой не могло быть. Это прикосновение было последним, что она осознала, прежде чем погрузиться в небытие наркоза,
– якорная, совершенная выдумка, единственная точка опоры в рушащемся мире.
А когда она очнулась в палате дневного стационара, первое, что она осознала
– это не результат, сообщённый врачом
(«Мы получили одиннадцать ооцитов»), а упрямое, фантомное онемение в правой руке. Точное, локализованное онемение в том самом месте, где её костяшки сжимали воображаемые, но такие живые пальцы. Пустая палата была по-прежнему тихой и холодной, но на её коже, как шрам-воспоминание от игры её же собственного разума, всё ещё горел след той хватки. И этого призрачного остатка силы
– жестокой и милосердной подделки, созданной в лаборатории её собственного отчаяния,
– хватило, чтобы сделать следующий вдох. И следующий.
Параллельно с этим в организме Эммы Свон, под пристальным наблюдением других врачей «Эвридики», шла подготовка эндометрия к имплантации. Ей назначали гормоны (эстрогены, а затем прогестерон), чтобы создать идеальные, «пушистые» и наполненные кровью ткани матки, готовые принять эмбрион. Её цикл был синхронизирован с процессом в лаборатории с хирургической точностью.
Тем временем, в эмбриологической лаборатории «Эвридики», за бронированным стеклом, начиналось таинство. Ооциты Реджины, помещённые в специальную питательную среду, готовили к оплодотворению. Использовалась процедура ИКСИ (интрацитоплазматическая инъекция сперматозоида)
– самый надёжный метод при небольшом количестве яйцеклеток. Под мощным микроскопом, с помощью микроманипуляторов, эмбриолог отбирал самый подвижный и морфологически безупречный сперматозоид из предоставленного анонимного донорского материала (выбранного брюнткой по тем же строгим критериям), обездвиживал его и тончайшей стеклянной иглой вводил прямо в цитоплазму яйцеклетки.
Затем оплодотворённые яйцеклетки (зиготы) помещали в инкубаторы, где в течение нескольких дней они делились, превращаясь в эмбрионы. Каждые сутки эмбриологи оценивали их качество по ряду параметров: скорость и симметричность деления, отсутствие фрагментации. На пятый день развития, когда эмбрионы достигали стадии бластоцисты (наиболее оптимальной для имплантации), проводилась преимплантационная генетическая диагностика (ПГД). С помощью лазера у нескольких эмбрионов аккуратно отделяли несколько клеток трофэктодермы (будущей плаценты) для анализа. Это позволяло исключить любые хромосомные аномалии.
Перед анализом Реджине предложили выбор: определить пол или оставить это на волю случая. После мучительных раздумий она дала неожиданное указание:
«Оставьте оба пола». В глубине души, лишённая всякой иной поддержки, она таила смутную, почти языческую надежду: пусть высшие силы, природа или судьба
– выберут сами. Это был её крошечный, иррациональный жест капитуляции перед вселенной в череде абсолютно контролируемых процедур.
Однако, учитывая возраст Миллс и статистику успешной имплантации для подобных случаев, врачи «Эвридики» приняли протокольное, клинически обоснованное решение, о котором Реджину лишь уведомили сухим языком фактов. Чтобы повысить шансы на успех, в полость матки Эммы Свон было решено перенести не один, а несколько эмбрионов
– отобранные пять сильнейших бластоцист. Это был расчёт, направленный на то, чтобы посмотреть, сколько из них сможет закрепиться.
Под контролем УЗИ, через тонкий, гибкий катетер, в полость матки блондинки один за другим должны быть перенесены пять микроскопических точек, каждая из которых была потенциалом жизни и предметом отчаянной надежды. Оставшиеся качественные эмбрионы подвергали криоконсервации
– мгновенной заморозке в жидком азоте при -196°C
– на случай неудачи. Но главная ставка была сделана. Теперь всё зависело от тела Эммы и слепой игры вероятностей.
Именно эта сложнейшая биологическая цепочка, этот путь от ежедневного укола в живот до момента, когда её собственная генетическая часть соединялась с другой жизнью в теле другой женщины, и висела над Реджиной дамокловым мечом. Каждый её день был разорван между громкими политическими баталиями и тихим, всепоглощающим ожиданием звонка из клиники.
Она пыталась, с почти маниакальным упорством, залатать трещины в рушащемся браке, возвращаясь домой ровно в семь, отменяя встречи, что вызывало шепотки в коридорах Капитолия. Вечера проходили в гробовой тишине столовой. Малори отвечала односложно, её присутствие было призрачным. Однажды Миллс, движимая отчаянием, появилась в галерее жены. Та встретила её ледяной, профессиональной улыбкой:
«Реджи. Какой неожиданный сюрприз. Я, к сожалению, невероятно занята». Унизительное отступление стало последней каплей.
Но однажды ночью, спустя почти две недели ледяного молчания, этот шаткий статус-кво дал трещину. Реджина, просидевшая допоздна над документами в кабинете особняка, вышла на кухню за водой. К своему удивлению, она застала там Малори. Та стояла у огромного окна, выходящего в сад, спиной к комнате, кутаясь в тонкий шёлковый халат. В руке бокал с темно-рубиновым вином. Лунный свет серебрил её бледные плечи и белокурые волосы, распущенные по спине. Она казалась призраком, затерявшимся в собственных владениях.
Брюнетка замерла на пороге, бутылка с водой застыла в её руке. Тишина была густой, звонкой, как хрусталь перед ударом.
– Не можешь уснуть? – наконец произнесла она, и её голос, привыкший заполнять залы, прозвучал неуверенно и громко в этой ночной тишине.
Малори вздрогнула, слегка, почти незаметно, но не обернулась. Сделала медленный глоток.
– А ты? Или твой новый проект не оставляет времени на такие мелочи, как сон? – её голос был ровным, без интонаций, но слова упали, как отточенные лезвия.
Реджина почувствовала, как сжимается желудок. Она сделала шаг вперед, затем остановилась, боясь спугнуть этот хрупкий, опасный момент контакта.
– Это не проект,Малори. И ты это знаешь.
– А что же это? – наконец, Картер медленно повернулась. Её лицо в лунном свете было прекрасным и отстранённым, как у античной статуи, но в синих глазах тлела холодная искра.
– Чем ты это называешь, когда спиной, в каких-то лабораториях, ты создаёшь… план Б? Наследника? Запасной выход из нашего совместного кораблекрушения?
– Это не запасной выход! – голос дрогнул, прорвавшись сквозь усталость.
–Это был… крик о помощи. Крик, который ты не захотела услышать.
– Услышать? – Малори коротко, безрадостно рассмеялась.
– Реджи, ты не кричала. Ты устроила спектакль. Ты надела бархатное платье, приготовила лосося и разыграла пьесу о нашей былой любви, чтобы в кульминации выложить на стол свой ультиматум. Это не крик. Это тактика. И я её раскусила. Мне просто обидно, что ты решила, будто я настолько глупа.
– Это не было тактикой! – отчаяние поднялось в горле комом.
– Каждое мгновение того вечера… до того, как я заговорила… было настоящим. Я пыталась вернуть нас. Хоть что-то из нас.
– Вернуть? Куда? – Малори отставила бокал на столешницу с тихим, решительным стуком.
– Это всё сгорело, Миллс. Сгорело в твоей гонке за властью, в этих бесконечных компромиссах, в этих улыбках врагам, которых ты называла союзниками. Мы стали декорациями твоего успеха. И я научилась играть свою роль безупречно. Пока ты не решила, что декораций недостаточно. Тебе понадобился живой реквизит. Ребёнок. Чтобы картинка в рамке была совсем уж идеальной.
Реджина чувствовала, как каждое слово впивается в неё, как игла. Она видела боль в глазах Малори, тщательно скрытую под слоями сарказма и гнева.
– Ты думаешь,это для картинки? Для обложки? Боже, Мэл… – она провела рукой по лицу. – Я задыхаюсь. В этом доме, в этой жизни… всё такое стерильное, выверенное, мёртвое. Всё, кроме боли, которую я чувствую каждый раз, когда ты смотришь на меня, как на чужака. Ребёнок… да, это эгоистично. Да, это отчаяние. Но это была попытка создать что-то живое. Настоящее. Вместо этого… развала.
– А ты спросила меня, хочу ли я этого «чего-то живого»? – голос Малори наконец дал трещину, в нём послышалась хрупкость.
– Или ты просто предъявила факт, как всегда? Ты провела целую операцию, Редж. Судороги, яйцеклетки, тайные встречи с какими-то суррогатными матерями… Ты строила это как политическую кампанию. А когда я, живой человек, твоя жена, отказалась быть просто избирательным округом, который нужно завоевать, ты просто нашла другой способ. Обходной манёвр.
Реджина молчала. Отрицать было нечего. В этой ледяной формулировке была своя чудовищная правда.
– Кто она? – спросила Малори внезапно, и её взгляд стал пристальным, изучающим.
– Что?
– Та женщина.Которая будет это вынашивать. Ты её уже наняла, да? Так кто она? Идеальный, бездушный инструмент из твоего каталога?
В воздухе повисла пауза. Брюнтка вспомнила Эмму. Её прямой взгляд, её условия, её чёрный юмор и стальную хватку на грани собственного достоинства.
– Нет, – тихо сказала она.
– Она… не бездушный инструмент. Совсем наоборот.
Малори удивлённо приподняла бровь, будто ожидала другого ответа.
– И что же,она согласилась? Зная всё? Зная, что… что у этого ребёнка не будет полноценной семьи с самого начала?
– Она согласилась на своих условиях.
– Реджина почувствовала странное желание быть честной, здесь и сейчас, в этом ночном кухонном чистилище.
– И нет, она не знает всего. Не знает, кто я. И, кажется, её это не особо интересует. Её интересуют только границы. Её и мои.
– Границы, – Малори снова повернулась к окну, словно ища в темноте сада ответа.
– Забавное слово. О нём мы с тобой как-то позабыли. – Она замолчала. Когда она снова заговорила, её голос звучал устало и безнадёжно.
– И что теперь, Реджина? Что будет с нами, когда этот твой… последний выстрел в темноту… достигнет цели? Ты принесёшь младенца в этот дом? В этот «мраморный мавзолей», как ты сама сказала? И какую роль ты для меня приготовила? Восторженную тётю? Заботливую «вторую маму»? Или просто фон, который должен молча любоваться на твою завершённую семью?
Этот вопрос, заданный так тихо и прямо, обезоружил больше, чем любой скандал. У неё не было ответа. В её одержимости был только конечный пункт
– ребёнок. Всё, что было после, тонуло в тумане.
– Я не знаю, – призналась она с горькой откровенностью.
– Я просто… не могу без этого. И я не могу вернуть тот вечер. Не могу заставить слова исчезнуть. Я разрушила всё, что между нами ещё оставалось, и теперь пытаюсь построить что-то новое на руинах. Даже если строю одна.
Жена долго смотрела на неё, и в её глазах мелькало что-то сложное
– обида, боль, усталость и глубокая, непобедимая привязанность, которая пробивалась сквозь все раны. Она тяжело вздохнула, словно сбрасывая с плеч невидимую, слишком тяжёлую ношу.
– Ты всегда строила одна, – наконец произнесла она, и в её голосе появилась новая, усталая уступчивость.
– Но, видимо, я обречена таскать для тебя кирпичи, даже когда мне кажется, что вся стройка – безумие. Ладно, Редж.
Она замолчала, её взгляд упал в сторону, будто она разговаривала не с женой, а с самой собой, вынуждая себя произнести следующее. Слова вышли тихо, почти нехотя, окрашенные горечью поражения, а не радостью согласия:
– Я всё равно тебя люблю, чёрт возьми. Поэтому… пусть. Пусть твоя мечта сбывается.
Реджина замерла, не веря своим ушам. Это было так неожиданно, так не вязалось с ещё не остывшим гневом. Она уловила смысл, сокрушительную уступку, но не заметила той вымученной, горькой интонации, с которой эти слова были сказаны. Для неё прозвучало только главное: «люблю» и «пусть».
– Что? – выдохнула она, её взгляд впился в лицо жены, ища не подвох, а подтверждение.
– Пусть… что сбывается?
– То, ради чего ты всё это затеяла, – с лёгким раздражением, уже махнувшей на всё рукой, сказала Малори.
– Этот твой выстрел в темноту. Ребёнок. Я вижу, ты не отступишь. И вижу, как это тебя съедает. Так что… делай. Посмотрим, что будет там дальше.
Не раздумывая больше, движимая порывом невероятного облегчения и слабой, дрожащей надеждой, Реджина закрыла расстояние между ними и прижала свои губы к её губам. Поцелуй был не страстным, а благодарным, вопрошающим, полным немого «правда?».
Картер ответила. Не сразу, позволив той секунде замешательства повиснуть в воздухе, но потом её губы размякли и отозвались. Было в этом ответе воспоминание, эхо того поцелуя у камина, прежде чем всё рухнуло. Но длилось это всего мгновение.
Прежде чем брюнетка успела погрузиться в это чувство, Малори мягко, но недвусмысленно отстранилась. Её руки легли на талию, не обнимая, а скорее устанавливая дистанцию, удерживая её на месте, чтобы та видела её глаза.
– Но не жди от меня заботливой мамочки,ясно? – тихо, но очень чётко сказала. Её взгляд был серьёзен, в нём не осталось и тени уступки, только трезвая констатация границ.
– Не жди, что я буду в восторге от пелёнок и бессонных ночей. Не жди, что я стану той второй матерью из глянцевых статей о современных семьях. Я останусь собой. Со своей галереей, своими вечеринками и своим пространством. Мы посмотрим, что будет. Но это – твой путь. Я лишь… перестаю стоять у тебя на дороге.
Миллс, всё ещё чувствуя на губах призрак её поцелуя, лишь усмехнулась
– горьковато, с пониманием. Она услышала только условие, а не тоску за ним. Это была не победа, а перемирие на её условиях. Не счастливый конец, а карт-бланш на продолжение войны на другом фронте. Но даже это
– этот скупой, оговорённый со всех сторон допуск в её жизнь
– было больше, чем она осмеливалась надеяться после того, как хлопнула дверь.
– Ясно, – просто сказала она, кивая.
– Никаких завышенных ожиданий. Просто… спасибо.
Малори в ответ лишь слабо улыбнулась, отпустила её талию и, взяв бокал, медленно пошла к выходу из кухни. На пороге она не остановилась. Её шаги тихо растворились в темноте коридора, но теперь в этом уходе не было окончательности захлопнувшейся двери. Был тяжёлый, но всё же вздох.
Реджина осталась стоять одна. В груди бушевал вихрь противоречий: ледяное облегчение и новая, более сложная тревога. Мир не вернулся в колею. Он просто качнулся и застыл в новом, неустойчивом равновесии, основанном на признании в любви, которое прозвучало как приговор, и на уступке, похожей на капитуляцию. Но она, ослеплённая собственным желанием, заметила только факт согласия. Щель в стене между их мирами появилась, но проходила она через самое уязвимое и болезненное место в душе Малори.
И именно в этой давящей атмосфере хрупкого, купленного дорогой ценой перемирия, решение окончательно превратилось в одержимость. Раз ей дали этот шанс
– скупо, с оговорками, без гарантий
– она должна была добиться успеха. Она создаст новый очаг. Механизм был запущен. Отступать было некуда.
***
5:00. Резиденция губернатора.
Реджина проснулась за мгновение до срабатывания беззвучного будильника, но на этот раз её пробуждение не было отлаженной работой сложного механизма. Глаза открылись в темноте, и первым осознанием стала не необходимость медитации, а всепоглощающая, физически ощутимая тяжесть в груди, как будто на диафрагме лежал холодный камень. Сегодня. Это слово отдавалось эхом в её сознании, вытесняя все другие мысли. Сегодня в стерильной тишине клиники в Пало-Альто состоится перенос. Не начало битвы
– её яйцеклетки уже были оплодотворены, эмбрионы созданы и отобраны. Сегодня её генетический материал, её крик отчаяния и надежды, её «выстрел в темноту»
– пять крошечных, идеальных сгустков клеток
– будет перенесён в тело другой женщины. В тело Эммы Свон. Это был День Ноль. Начало новой, невообразимой реальности, где её будущее зависело от того, сможет ли хотя бы один из этих микроскопических «пассажиров» прижиться на чужой для него земле.
Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине спальни, ловя в ней хотя бы звук ровного дыхания со стороны жены. Но тишина была абсолютной, гулкой. Миллс медленно повернула голову на подушке. Пространство с другой стороны огромной кровати было пустым. Простыни были аккуратно заправлены, шелковая подушка
– нетронутой, без малейшей вмятины. Малори не ночевала дома.
Резкая, колющая волна чего-то, что было хуже разочарования
– подтверждённого, окончательного одиночества в самое важное утро её жизни,
– ударила её в солнечное сплетение. Она отвернулась к потолку, пытаясь проглотить ком в горле, который появился мгновенно. Её взгляд, блуждая по полумраку комнаты, наткнулся на прикроватный столик Малори. Там, под хрустальной лампой, лежал небольшой лист плотной кремовой бумаги, сложенный пополам. Реджина знала этот почерк, эти изящные, летящие буквы
– подпись под картиной, записка на холодильнике в далёком прошлом, список покупок для званого ужина.
Она села на кровати, натянув на плечи шёлковый пеньюар. Бумага была холодной на ощупь. Она развернула записку.
«Редж,
Решила уехать сегодня вечером. В Сан-Диего открывается та самая выставка японского видео-арта, о которой я говорила. Побуду там пару дней. Мне нужно пространство. Воздух. И тебе, наверное, тоже.
Не волнуйся. Я помню наш разговор. И свои слова.
Удачи сегодня.
М.»
Прочитанное не принесло ни облегчения, ни новой острой боли. Оно лишь очертило холодные, безжизненные границы их нового сосуществования, как архитектурный чертёж ледяного дворца.
«Удачи сегодня». Как будто речь шла о сложных переговорах или публичном выступлении. Не о моменте, когда пять микроскопических частиц её плоти, её души, её последней надежды отправятся в рискованное путешествие в чужое тело. В записке не было
«я с тобой». Не было
«борись». Не было даже намёка на понимание того, что именно происходит «сегодня». Было лишь формальное признание факта её «проекта» и вежливое устранение себя с поля битвы в самый решающий день. Вспомнилось её обещание у кухонного окна:
«Не жди от меня заботливой мамочки». Обещание, которое она начала выполнять ещё до того, как что-либо вообще могло начаться, оставив её одну наедине со своим страхом.
Острая, щемящая потребность почувствовать рядом тепло, простой человеческий жест
– руку на плече, молчаливое объятие
– сжала её горло сильнее прежнего. Ей было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях, до слабости в пальцах страшно. Страшно не только за результат, за эти пять хрупких клеточных сфер, но и за этот невыносимый вакуум, в котором всё теперь происходило. Этот особняк, этот мавзолей, поглотил последние следы домашнего тепла, оставив только гулкое эхо её собственных шагов. И держать её в этот миг было некому.
Она встала, и ноги будто не слушались, были ватными. Пол под босыми ступнями казался ледяным. Контрастный душ не принёс привычного отрезвления. Струи били по коже, вызывая мурашки, но не могли смыть всепоглощающее напряжение, сковавшее каждую мышцу, каждый сустав. Она стояла под водой, дрожа не от холода, а от внутренней бури, глядя сквозь запотевшее стекло на своё смутное отражение
– бледное лицо, глубокие, фиолетовые тени под глазами, в которых читалась неприкрытая, почти детская уязвимость. Её тело, только что прошедшее через гормональный шторм стимуляции и пункции, ощущалось чужим, изнурённым полем боя, временно затихшим, но хранящим память о каждом вторжении.
В гардеробной её взгляд снова, помимо воли, потянулся к пустой половине, где висели яркие, эклектичные наряды Малори
– платья-облака из шифона, дерзкие кожаные брюки, шёлковые блузы, искрящиеся блёстками. Эта половина шкафа была похожа на яркую, покинутую сцену. Сегодня это молчаливое свидетельство распада ощущалось особенно остро, как открытая, нагноившаяся рана, к которой невольно прикасаешься языком. Она отвернулась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя физической болью заглушить боль другую.
«Сосредоточься. Соберись. Ты не можешь себе позволить слабость».
Она надела свой «доспех»
– безупречный костюм угольно-серого цвета из мягчайшей шерсти и шёлка, безупречно сидящий на её фигуре, белую шёлковую блузу, не допускающую и тени небрежности. Но сегодня этот процесс казался не ритуалом облачения в силу, а надеванием тяжёлых, неудобных рыцарских лат перед битвой, исход которой был непредсказуем и зависел не от меча, а от капризов природы. Под тканью её ладони были холодными и влажными, а в горле стоял тот самый ком, который не желал растворяться. Она медленно застёгивала пуговицы на блузе, и каждое движение давалось с усилием. Она смотрела на свою отражённую фигуру в полный рост
– губернатор Миллс, собранная, готовая к рабочему дню, к власти, к борьбе. И только она сама знала, что внутри этой безупречной, дорогой оболочки сидит перепуганная, одинокая женщина, чья судьба уже решена в лабораторной пробирке и сейчас, в эти самые минуты, готовится к финальному, решающему шагу.
Она спустилась вниз, в столовую, двигаясь как автомат. Огромный зал, способный вместить пятьдесят человек для официального приёма, был пуст и мрачен в утренних сумерках. На дальнем конце длинного, как взлётная полоса, стола, под светом одной-единственной лампы, было накрыто на одного. Один прибор фамильного серебра. Одна фарфоровая тарелка. Один бокал для свежевыжатого сока. Тиканье напольных часов-дедушки в холле звучало оглушительно громко, словно отмеряя последние секунды её старой, пусть и несчастной, но хоть как-то понятной жизни.
Она села. Перед ней лежала идеальная сервировка, стояли изысканные блюда
– ягоды, йогурт с мёдом и орехами, круассан ещё тёплый. Вид еды вызвал лёгкий приступ тошноты. Она взяла ложку, её пальцы сжали ручку с такой силой, что костяшки побелели. Она поднесла ко рту ложку с белым йогуртом, но не могла заставить себя его проглотить. Ком в горле стал непроходимым. Она поставила ложку обратно, раздался тихий, но отчётливый звон о фарфор. Звук казался кощунственным в этой давящей тишине.
Она сидела, уставившись в тарелку, но не видя её. В ушах гудело. Она думала о клинике. В эту минуту там, наверное, уже готовились. Готовилась Эмма Свон. Девушка с железной волей и своими демонами, которая согласилась на эту безумную сделку. Реджина вдруг с острой ясностью представила её
– не в виде спасительной галлюцинации из кошмара пункции, а реальной. Сидящей в такой же, наверное, стерильной палате, слушающей инструкции врачей, чувствующей на себе их безличные, профессиональные взгляды. И ей, этой чужой женщине, тоже, наверное, было страшно. И одиноко. Эта мысль, странным образом, не принесла утешения, но добавила ощущение невероятной, сюрреалистичной связи. Они были по разные стороны баррикады, но в одной окопе этой странной войны.
Отпила глоток ледяной воды, пытаясь смочить пересохшее горло. Подвинула тарелку. Завтрак остался нетронутым. Сегодня её тело отказывалось принимать что-либо, кроме страха и ожидания. Она просто сидела, положив холодные ладони на холодную поверхность стола из полированного красного дерева, и ждала.
8:30. Кабинет губернатора. Капитолий.
Первый раунд утренних совещаний проходил как в густом, звуконепроницаемом тумане. Министр по чрезвычайным ситуациям докладывал об угрозе урагана «Эйприл», формирующегося у тихоокеанского побережья. Цифры эвакуации, координация Национальной гвардии, графики поставок
– обычно такие кризисы зажигали в ней холодное, ясное пламя адреналина, мобилизуя все ресурсы. Сегодня же слова «штормовое предупреждение», «зона риска», «чрезвычайное положение» пролетали мимо её сознания, как шум непонятной иностранной речи. Её внутренний взгляд был прикован к единственной точке на карте
– не побережью Калифорнии, а частной клинике в Пало-Альто.
Реджина кивала, задавала автоматические, отточенные вопросы, её голос звучал ровно, властно и чуть глуше обычного
– годы политической дрессуры делали своё дело даже на автопилоте. Но её сознание было жестоко расщеплено надвое, как расколотый бриллиант. Одна его грань, отполированная до блеска, механически отражала свет реальности кабинета: лица министров, графики на экранах, стопки документов. Другая грань, внутренняя, матовая и неровная, была обращена вовнутрь. Она парила над воображаемой процедурной «Эвридики», вырисовывая в деталях стерильный белый свет, блеск хромированных инструментов, мерцание монитора УЗИ и неподвижную фигуру на кушетке. Она представляла Эмму
– тупой холодок геля на коже живота, металлический привкус страха во рту, одинокий взгляд, устремлённый в потолок. Эта чужая, твёрдая женщина, возможно, в этот самый миг чувствовала то же леденящее одиночество перед лицом безличной медицинской машины.
– Губернатор? Вы со мной согласны? – настойчивый, слегка обеспокоенный голос министра финансов вернул её к реальности с такой силой, будто её дёрнули за невидимую нить. Она встретилась с ним взглядом, увидела в его привычно расчётливых глазах лёгкое, но отчётливое недоумение. Она пропустила суть. Провалилась.
– Прошу прощения, Брайан, – её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё оборвалось.
– Повторите, пожалуйста, последний пункт, касающийся перераспределения бюджетных ассигнований между департаментами здравоохранения и транспорта.
Она заставила уголки губ приподняться в подобии деловой, сосредоточенной улыбки, в то время как её правая рука под массивным столом из красного дерева с такой силой сжимала матовую чёрную ручку Montblanc, что тонкий лак на корпусе затрещал, а металлический клип впился в её ладонь. Острая, точечная боль на мгновение вернула фокус. Она вдохнула, поймав на секунду взгляд телохранителя, неподвижно стоявшей у стены. В бесстрастных глазах мелькнуло что-то
– не упрёк, а быстрая, аналитическая оценка ситуации. Сбой в системе. Требуется немедленная перезагрузка.
– Конечно, губернатор, – кивнул министр финансов, и в его голосе зазвучала едва уловимая снисходительность.
– Я говорил о том, что предлагаю временно изъять пятнадцать процентов из неприкосновенного резерва фонда модернизации дорожного полотна в Центральной долине и перенаправить эти средства на экстренные закупки медицинского оборудования для прибрежных клиник в зоне риска. Это потребует вашей подписи под экстренным распоряжением…
Брюнетка слушала, кивая, и её мозг, наконец, с скрипом включился в работу, ухватившись за знакомые категории
– цифры, проценты, логистика. Но параллельно, как назойливый тик, в глубине сознания отсчитывался другой таймер. Тот, что вёл обратный отсчёт до момента, когда пять микроскопических сфер её ДНК, её отчаянной надежды, будут с помощью тончайшего катетера осторожно, почти с благоговением, помещены в тёплую, подготовленную тёмную глубину. Где сейчас, в эту самую секунду, уже начинался этот немыслимый, тихий и величайший в её жизни акт передачи.
10:17.
Тихий, но оглушительный щелчок её личного, незарегистрированного телефона, спрятанного во внутреннем кармане пиджака. Предусмотренный Сидней сигнал. Всего одно слово на экране, белое на чёрном фоне:
«Началось».
Реджина почувствовала, как кровь буквально отливает от лица, оставляя после себя ледяную, колючую пустоту. Сердце заколотилось с такой дикой, аритмичной силой, что ей показалось, его стук эхом отдаётся в костях черепа и слышен во всей комнате, перекрывая голос докладчика.
– Извините,у меня срочный звонок, – её голос прозвучал чуть хрипло, но она тут же подчинила его, сделав твёрже.
– Продолжайте, я вернусь через пять минут.
Она поднялась, каждый мускул был напряжён до предела, но долгие годы заставляли тело подчиняться
– движения остались плавными, почти небрежно уверенными. Она вышла в смежную, пустую комнату для переговоров, мимо бесстрастного взгляда чиновников. Дверь закрылась с тихим, но финальным щелчком. Тишина здесь была абсолютной, давящей.
Она не села. Она прислонилась лбом к холодной, гладкой поверхности стены, отделанной дубовыми панелями, и закрыла глаза. Глубокий, прерывистый, почти судорожный вдох наполнил лёгкие, но не принёс воздуха.
«Сейчас. Прямо сейчас. В эту секунду. Началось».
Её сознание, сбросив оковы, ринулось в Пало-Альто. Она с болезненной чёткостью представила процедурную: Эмма на гинекологическом кресле, ноги в стременах, живот обнажён, лицо отрешённое или, наоборот, неестественно сосредоточенное. Блеск металла, мягкий шуршащий звук стерильных перчаток. Врач, сидящий на низком табурете между её ног. Медсестра, готовящая длинный, тонкий, гибкий катетер
– не шприц, а именно катетер. Холодок геля на коже. Давление. Может быть, лёгкий спазм. И затем
– тишина. Ожидание. И она, Реджина, стоящая здесь, в Капитолии, за тысячи миль от места действия, не могла ничего сделать, кроме как ждать и посылать в пустоту всю свою волю, как бессильный бог.
Выпрямилась, с силой провела ладонями по лицу, смахивая несуществующие слезы. Взяла под контроль дыхание. Вдох. Выдох. Четыре секунды. Ещё раз. Маска губернатора Миллс, треснувшая на мгновение, снова была водружена на место, скреплённая железной дисциплиной и отчаянием. Она вернулась в кабинет, кивнув министрам, и снова погрузилась в цифры бюджета, но теперь каждое её слово, каждый жест были лишь тонкой плёнкой, натянутой над бурлящим вулканом ожидания.
11:45. Пресс-конференция по поддержке малого бизнеса.
Она стояла перед лесом микрофонов и десятками камер, её лицо освещали ослепительные вспышки. Улыбка, отточенная до автоматизма, застыла на губах. Уверенность, вбитая в подкорку за годы, излучалась от всей её осанки. Она говорила о целевых налоговых льготах, о государственных программах рефинансирования для предпринимателей, пострадавших от пандемии, о новых рабочих местах в «зелёном» секторе. Её аргументы, как всегда, были железобетонными, статистика
– безупречной и наглядной. Журналисты кивали, записывая.
А внутри неё бушевал ураган, по силе сравнимый с тем самым «Эйприлом», что набирал силу у побережья. Только её ураган был тихим, сокрушительным и сосредоточенным в одной точке. И сквозь рёв этого внутреннего шторма пробивалась одна-единственная, навязчивая и спасительная мантра, звучавшая в такт бешеному сердцебиению:
«Держись. Дыши. Не отключайся. Просто лежи и дыши. Борись. Не отпускай их. Прими их». Мысленно посылала всю свою волю, всю свою колоссальную, ни на что сейчас не направленную энергию, той упрямой, загадочной, чертовски сильной женщине, чьё тело в этот самый миг из пассивного сосуда превращалось в активное, живое поле битвы, где решалась её судьба. Она пыталась представить себе связь
– тонкую, как паутина, нить между её мыслью в Сакраменто и клетками в Пало-Альто. Получалось лишь смутное, мучительное чувство невероятной близости с абсолютно чужим человеком.
13:20. Обеденный перерыв.
Она отказалась от официального ланча, отправив помощника с вежливым, но твёрдым отказом, сославшись на «напряжённый график и необходимость подготовки к вечерним слушаниям». В своём кабинете, за массивными, плотно закрытыми дверьми, она стояла у огромного, бронированного окна, уставившись в солнечный, безмятежный, глупый Сакраменто. Яркий свет бил в глаза, но не согревал.
Она видела не город. Она видела белую, безликую палату дневного стационара. Женщину со светлыми волосами, раскиданными по белой подушке, неподвижную, прислушивающуюся к каждому сигналу своего тела. Сосредоточенное, бесстрастное лицо доктора Росс, склонившееся над экраном монитора уже после процедуры. Она представляла Эмму
– молчаливую, отстранённую, сохраняющую ледяное самообладание, или, что казалось ей более человечным и правдоподобным, такую же одинокую и напуганную до дрожи, как она сама, просто умеющую это лучше скрывать. Эта мысль, странным, извращённым образом, приносила некое горькое, братское утешение. Она была не единственной заложницей этого безумия, не единственной, чьё тело и психика были поставлены на кон в этой игре. Их было двое. Связанные контрактом, деньгами и теперь
– чем-то гораздо более глубоким и биологическим.
Каждая минута после сигнала
«Началось» тянулась мучительно долго, как растянутая резина, наполненная свинцом тревоги. Она проверяла часы каждые пять минут, но время словно застыло. Она пыталась работать, просматривая документы, но буквы расплывались, не складываясь в смысл. Весь её мир сузился до размеров матки другой женщины и тикающих секунд до следующего сигнала.
15:00. Законодательное собрание. Жаркие дебаты.
Оппозиция, почуяв, возможно, не слабину, а какую-то отстранённость, яростно атаковала её экологическую программу, называя её «экономическим самоубийством для сельских округов» и «дорогостоящим популизмом для богатых либералов с побережья». Обычно такие баталии заряжали её энергией, заставляли остроту ума работать на пределе, находить слабые места в аргументах, бить точно в цель. Сегодня же она чувствовала себя опытной, но уставшей актрисой, играющей хорошо выученную роль на чужой, слишком ярко освещённой сцене, в пьесе, смысл которой окончательно утратился. Её настоящая жизнь, её главная и единственная битва происходила за стенами этого помпезного зала с колоннами и гербом, в тишине, нарушаемой лишь тихим гудением медицинской аппаратуры и тайными процессами в организме, которые никто не мог контролировать.
Она парировала выпады, бросала острые, отточенные реплики, её взгляд, направленный на оппонента, был холоден и непроницаем, как всегда. Но внутри её взгляд был обращён вовнутрь, в темноту собственного тела и дальше
– в ту самую, чужую утробу. Каждый её политический аргумент, каждое слово, каждый жест были лишь бессмысленным фоном, назойливым шумом для этой тихой, интимной, вселенской по значению драмы. Она ловила себя на мысли, что смотрит на разгневанные лица коллег и видит не политических врагов, а просто биологические организмы, одержимые своими мелкими амбициями, не ведающие, какая настоящая буря бушует в двух шагах от них.
17:30.
Второй сигнал. Телефон снова завибрировал в кармане, на этот раз чуть иначе
– два коротких импульса. Она извинилась перед коллегой-сенатором, вышла из зала заседаний в безлюдный, прохладный коридор, уставленный бюстами прошлых губернаторов. Сообщение от Сидней было длиннее:
«Процедура завершена в 17:05. Все этапы выполнены в штатном режиме. Перенос пяти бластоцист успешно осуществлён. Реципиент стабилен, находится под наблюдением. Врачи удовлетворены. Следующий контроль через 48 часов.»
Реджина прочитала сообщение трижды. Затем закрыла глаза, прислонившись спиной к холодному мрамору стены рядом с бюстом какого-то забытого политика, чувствуя, как по всему телу разливается волна такого всепоглощающего, ослабляющего, почти болезненного облегчения, что её чуть не подкосило в коленях. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, и на этот раз воздух наконец вошёл в лёгкие полной грудью.
«Стабилен». Значит, с Эммой физически всё в порядке. Процедура прошла без осложнений. Самый страшный, первый физический барьер взят. Пять эмбрионов – её эмбрионы – теперь там. Внутри. Путешествие началось.
Но облегчение было мимолётным, как первая капля воды в пустыне. Оно тут же сменилось новой, более изощрённой и мучительной тревогой. Имплантация
– это ещё не беременность. Это лишь размещение груза. Теперь этот груз
– хрупкий, чужеродный
– должен был быть принят, признан, интегрирован. Эмбриону, эмбрионам, нужно было прижиться. На это могли уйти дни. Долгие, мучительные, полные парализующей неизвестности дни. А могли
– и не уйти вовсе. Все пять могли быть тихо и безжалостно отторгнуты, как бракованные детали. И тогда всё это
– весь этот гормональный шторм, вся эта ложь, вся эта боль, этот страх, это унизительное одиночество и эта сумасшедшая надежда
– окажутся напрасными. Обратят в пыль. Она останется у разбитого корыта, только корыто это будет называться «губернаторский особняк», а её брак будет представлять из себя тихий, вежливый памятник собственному краху.
Медленно выпрямилась, снова собрала своё лицо в бесстрастную маску. В кармане лежал телефон с сообщением, которое было и подтверждением этапа, и началом новой, ещё более невыносимой пытки ожидания. 48 часов до следующего контроля. Сорок восемь часов, в течение которых в тишине чужого тела будет решаться её судьба. Она повернулась и пошла обратно в зал заседаний, её каблуки отчётливо стучали по мрамору, но внутри стояла оглушительная, звенящая тишина ожидания. Теперь начиналось самое трудное
– жизнь в подвешенном состоянии, где каждый миг мог стать как началом чуда, так и тихим, беззвучным концом.
19:00. Особняк губернатора.
Вернулась домой в состоянии полного нервного и эмоционального истощения, чувствуя себя вывернутой наизнанку. Особняк встретил её гробовой, укоряющей тишиной. Воздух был неподвижен и холоден, как в склепе. Слуги передвигались бесшумными тенями, избегая её взгляда. Малори, как обычно, не было
– записка с утра не обещала её скорого возвращения, и пути их действительно больше не пересекались в этих стенах добровольно.
Ужин, поданный молчаливой прислугой на тот же огромный стол, где когда-то пыталась воскресить призрак близости, прошёл в звенящей, невыносимой пустоте. Реджина сидела в одиночестве в конце полированной дубовой пропасти, механически пережёвывая изысканные блюда от обер-повара, не ощущая ни вкуса, ни запаха. Еда казалась безвкусной, как картон, глотать было трудно. Весь её организм, всё её существо было настроено на одну-единственную, мучительную частоту
– тикающий маятник ожидания, отсчитывающий секунды с момента процедуры. Она представляла, как прямо сейчас, в её теле, идёт невидимая война или, наоборот, тихое чудо прикрепления. Эта мысль сводила с ума.
22:47. Кабинет на втором этаже.
Она отменила все запланированные вечерние звонки, отключила служебные телефоны, погрузившись в давящую тишину особняка. Тревога грызла её изнутри, как голодный, настойчивый зверь, не давая сосредоточиться ни на чём. Подошла к сейфу, встроенному в книжный шкаф за томами по конституционному праву, но не стала его открывать. Сидней доложит, когда будет что доложить
– утром, как и было условлено. А пока
– только это невыносимое, безмолвное чистилище, этот вакуум, где каждая секунда отдавалась глухим ударом в висках.
Стояла у окна, глядя на бесстрастную россыпь огней ночного города
– символы её земной власти и контроля, которые сейчас казались жалкой, далёкой бутафорией. Её пальцы нервно, без ритма, барабанили по холодному, идеально чистому стеклу. Она снова и снова возвращалась мыслями к Эмме. Представляла её лежащей в темноте палаты дневного стационара или уже в той самой съёмной квартире, которую Сидней обеспечила на время первых, самых критичных дней. Она представляла её одну.
Что она чувствовала? Физический дискомфорт, сонливость от лекарств? А главное – о чём думала? Испытывала ли она хоть каплю той же адской смеси надежды и пронзающего душу страха, или для неё это была лишь работа, которую нужно перетерпеть?
И вдруг
– неожиданная, резкая вибрация в кармане её личного, чистого телефона. Настойчивая, повторяющаяся. Сердце замерло, а затем рванулось в бешеную скачку, ударяя по рёбрам. Она посмотрела на экран. Это был снова номер Сидней.
Но в такое время? Через несколько часов после процедуры? Логика, выхолощенная страхом, мгновенно нарисовала самые чёрные сценарии: кровотечение, отторжение, острая реакция, экстренная госпитализация
– провал в самом начале.
Она с дрожащими от волнения пальцами, которые вдруг стали неуклюжими, поднесла трубку к уху.
– Сидней? – её голос прозвучал резко, сдавленно, выдав всю внутреннюю панику одним словом.
– Прошу прощения за беспокойство в неурочный час. – Голос был, как всегда, ровным и бесстрастным, но Реджина, знавшая каждую микроинтонацию своей тени, уловила в нём легчайшее, едва уловимое напряжение, даже оттенок профессионального раздражения, сдерживаемого дисциплиной.
– Со мной на связи мисс Свон. Она… настойчиво требует незамедлительного разговора с вами. Я объяснила все риски и грубейшие нарушения протокола безопасности, а также отсутствие подобной необходимости, но она непреклонна. Утверждает, что вопрос не терпит отлагательств и касается… вашего личного спокойствия.
Брюнетка почувствовала, как по спине пробежали мурашки, смешанные с приступом жара. Нарушение всех правил. Потенциальная катастрофа для анонимности. Любой прямой контакт, любая аудиальная ниточка, ведущая от Эммы к голосу «Заказчика», могла быть использована, записана, расшифрована. Разум, вышколенный годами паранойи и реальных угроз, кричал:
«Нет! Немедленно прерви связь! Это ловушка или истерика!». Но другое, более глубокое и иррациональное чувство
– дикое любопытство, смешанное с жгучей тревогой и какой-то тёмной, слабой надеждой на чудо
– пересилило холодный расчёт. Если что-то случилось, она должна знать. Если Эмма в панике, её нужно успокоить. Её НЕОБХОДИМО успокоить.
– Передайте ей трубку, – коротко, почти отрывисто приказала она, сжимая аппарат в внезапно потной ладони так крепко, что корпус затрещал.
Послышались приглушённые звуки
– шаги, шорох, словно Сидней отходила куда-то в сторону, затем тихий, но отчётливый щелчок переключения, и в трубке установилось другое дыхание
– не такое ровное, как у помощницы, чуть более частое, уставшее, но знакомое до мурашек. То самое, что она слышала в переулке у кафе.
– Алло? – это был голос Эммы. Тот самый, низкий, немного хрипловатый от усталости или волнения, лишённый всякой подобострастности и светских интонаций. Голос, говорящий прямо.
– Это я. Свон. Извините, что врываюсь вот так, через вашу… охрану или кто она там. Я не знаю, как вас звать, и эта ледяная дама, конечно, молчит как рыба.
Реджина замерла, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, чувствуя его дрожь от собственного сердцебиения. Эта женщина, только что перенёсшая инвазивную медицинскую процедуру, лежащая одна в чужом, стерильном пространстве, не знала её имени, не видела её лица, но каким-то невероятным, почти мистическим образом.. добилась звонка.
– С вами всё в порядке? – спросила Миллс , стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, собранно, голосом «Принципала-Альфа», но слыша в его глубине собственную, неподдельную, животную напряжённость.
– Что случилось? Врачи что-то сказали?
– Со мной-то всё в порядке. Физически. – В голосе Эммы слышалась глубокая усталость, но не слабость. Была та же твёрдая, негнущаяся основа, словно стальной стержень.
– Просто… я тут лежу. В этой белой, безликой коробке, пахнущей антисептиком. И… слушайте. Я не психанула и не сошла с ума от гормонов. Пока что. – В её тоне мелькнул слабый отблеск того самого чёрного юмора. – Но мне стало до чёртиков ясно, что вы там, на другом конце этой всей… операции, сидите и сходите с ума. Не находите себе места. Наверное, не ели, не пили, только ходите кругами и смотрите на часы.
Губернатор не могла вымолвить ни слова. Её горло сжалось болезненным спазмом. Эта незнакомка, которую она видела считанные разы, читала её как открытую, детскую книжку, виделa насквозь все её политические доспехи, все защитные механизмы. Это было одновременно унизительно, пугающе и… потрясающе. Как будто кто-то впервые за долгие годы увидел не политика, а просто Реджину. Испуганную женщину.
– Вы не должны были… Это прямое нарушение всех наших договорённостей, всех протоколов безопасности,» – попыталась она говорить строго, по-деловому, но в её собственном голосе, к её ужасу, проскальзывало нечто большее
– детская растерянность, недоумение и даже, о боже, глубокая, немыслимая, жадная благодарность за это внимание.
– Знаю, – Свон вздохнула, и в этом вздохе слышалось не раскаяние, а скорее лёгкое раздражение на формальности.
– Ваша… Кэм, кажется? Она уже прочитала мне целую конституцию о конфиденциальности, кибербезопасности, юрисдикциях и о том, как я одним звонком могу обрушить весь ваш хрупкий карточный домик. Будьте уверены, урок усвоен. – Пауза. – Но выслушайте меня сейчас. Пожалуйста.
Голос её стал тише, но приобрёл сокрушительную весомость, ту самую, что рубила условия в переулке.
– Вы должны успокоиться.Прямо сейчас. Вы мне не заплатили за то, чтобы я волновалась о вашем психическом состоянии, но, видимо, придётся включить это в работу. Итак, слушайте внимательно. Со мной всё хорошо. Я лежу смирно. Я не делаю резких движений. Я принимаю всё, что прописали. Дышу глубоко, как учили йоги в той дешёвой студии, куда я однажды ходила. Думаю… пытаюсь думать о чём-то спокойном. О море. О сыне. И… я просто знаю. Знаю, что нужно дать время. Знаю, что паника – худший советчик.
Она сделала небольшую паузу, будто давая словам просочиться сквозь километры проводов и защищённых серверов.
– А теперь о главном.Я звоню, чтобы сказать вам вот что: Не пейте. Вы меня слышите? Никакого алкоголя сегодня. Ни бокала вина для «нервов», ни чего покрепче. И ложитесь спать. Сейчас же.
Реджина, всё ещё прижатая лбом к стеклу, зажмурилась. Это было так неожиданно, так конкретно и так… по-матерински заботливо, что выбило последнюю почву из-под ног.
– Почему? – выдохнула она, и это было искренним вопросом.
– Потому что стресс – это яд. А алкоголь поверх стресса – это яд, замешанный на глупости, – отчеканила Эмма без тени снисхождения.
– Ваше тело, ваша голова должны быть в порядке. Вы должны быть… стабильны. Для себя. А теперь, после сегодняшнего, и для… для возможного ребёнка. Да, я знаю, он не в вас. Но он… часть вас, разве нет? Его благополучие теперь зависит от массы вещей, и ваше душевное равновесие – одна из них. Не надо травить себя. Не надо сидеть в темноте и накручивать. Выпейте стакан тёплой воды. Идите в постель. Выключите свет. Попробуйте уснуть. Всё будет хорошо. Я… я сделаю для этого всё, что могу. Вы мне заплатите за результат, и я его дам. Но вы должны мне помочь. Перестав трястись на том конце провода.
В её словах не было ни капли сантиментов. Была жёсткая, почти суровая практичность, рождённая, как теперь понимала Реджина, из опыта выживания. Это была инструкция по технике безопасности для эмоций. И это сработало сильнее любых утешений.
Миллс сжала трубку так, что пластик затрещал, а в ушах зазвенело от напряжения. Горячий ком подступил к горлу, давящий и нестерпимый. Эта женщина, нанятая за астрономические деньги для исполнения сухой биологической функции, в этот момент дарила ей нечто, что не могло иметь цены. Не сочувствие, а понимание. Не жалость, а ответственность. Не пустые обещания, а конкретный, чёткий план действий в ситуации полной беспомощности. То, чего она была лишена в собственном доме, в собственной постели, в собственных якобы близких отношениях.
– Вам… вам не следовало беспокоиться обо мне, – прошептала она, чувствуя, как предательские, горячие слёзы наворачиваются на глаза и застилают огни города, превращая их в расплывчатые золотые блики.
– Это я втянула вас в это. Это мои риски, моя одержимость, моя…
– Да забота, – мягко, но без тени сомнения перебила её блондинка, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала лёгкая, усталая теплота.
– Мы обе взрослые женщины. Я согласилась с открытыми глазами. И теперь мы в одной лодке. На разных вёслах, но в одной. И если капитан накреняется от паники, лодке не поздоровится. Так что – капитан, возьмите себя в руки. Ради общего дела.
Реджина не смогла сдержать короткий, сдавленный звук, нечто среднее между смешком и рыданием облегчения, который вырвался наружу. Она провела тыльной стороной ладони по мокрым от слёз глазам.
– Хорошо, – выдохнула она, и в этом слове была капитуляция, усталость и новая, странная покорность.
– Обещаю. Ни капли. И… попробую уснуть.
– Вот и отлично, – в голосе Эммы послышалось удовлетворение, будто она только что успешно завершила сложную операцию.
– Теперь я попробую поспать. Эти гормоны… ну, вы знаете. Надеюсь, без сюрпризов. Спокойной ночи… – Свон запнулась, не зная, как обратиться к незнакомке, чью судьбу она теперь несла в себе в прямом смысле.
– Спокойной ночи, Эмма, – тихо, почти нежно, с той самой уязвимостью, которую она никогда не позволяла себе наяву, сказала брюнетка.
– И… спасибо. За этот звонок. Он… всё изменил.
– Не за что. Просто выполняю условия контракта, – парировала та, и Реджина представила, как на том конце провода она, возможно, усмехается.
– Условие номер… не знаю какое. Обеспечение душевного спокойствия заказчика. Входит в стоимость. Спите.
Связь прервалась. В ушах ещё несколько секунд стояла тишина, насыщенная эхом того спокойного, уверенного голоса, а затем снова послышался бесстрастный, но теперь слегка раздражённый голос Сидней:
– Приношу свои глубочайшие извинения за этот инцидент. Были задействованы все экраны, но мисс Свон проявила незаурядную… настойчивость. Я предприму дополнительные меры, чтобы исключить повторение.
– Нет, Сидней, не нужно, – перебила её женщина, всё ещё ощущая в груди странное, тёплое, умиротворяющее эхо. Она вытерла лицо, и её губы тронула слабая, но искренняя улыбка, первой за многие дни.
– Иногда… иногда самые строгие протоколы и стены безопасности существуют для того, чтобы в них находились бреши. Для чего-то по-настоящему важного. Этот звонок был важнее любой безопасности.
Она медленно опустила телефон на стол рядом с недопитой бутылкой минеральной воды. Глубокая, грызущая тревога не исчезла магическим образом
– она была слишком фундаментальной, частью её существа. Но теперь её разбавляло, смягчало, обволакивало что-то новое
– плотное, тёплое, живительное ощущение связи. Ощущение прочного каната, перекинутого через пропасть анонимности, одиночества и парализующего страха. Она не была одна. Её страх, её надежду разделяли. Более того
– ими управляли. Эмма взяла на себя не только её биологический материал, но и часть её паники, превратив её в конкретные, выполнимые указания: не пить, лечь спать.
Она послушно подошла к мини-бару, встроенному в шкаф, и вместо того, чтобы налить себе виски, как отчаянно хотелось, налила стакан простой воды. Выпила его медленно, большими глотками. Затем выключила свет в кабинете и вышла в тёмный коридор.
Она снова подошла к окну в холле, уже не чтобы мучиться, а чтобы просто посмотреть. Огни ночного Сакраменто больше не казались такими враждебными и чужими. Где-то там, за многими километрами, в тихой, безликой съёмной квартире в Пало-Альто, лежала женщина, не знавшая её имени, не видевшая её лица, не ведавшая о её титулах. Но понимавшая её душу, её боль и её отчаянную надежду лучше, чем кто-либо другой в этом мире. Женщина, которая, рискуя сорвать сделку, позвонила не для того, чтобы потребовать или пожаловаться, а чтобы приказать ей позаботиться о себе. Ради их общего, пока ещё призрачного будущего.
И впервые за весь этот бесконечный, выматывающий душу день, полный леденящего страха и гнетущего одиночества, Реджина Миллс почувствовала не призрачную надежду, а конкретную, осязаемую силу. Силу, рождённую из договора, денег и странного, необъяснимого союза с этой удивительной женщиной. Силу ждать. Силу доверять. Силу верить.
Она повернулась и твёрдыми шагами пошла в свою пустую, огромную спальню. Она выполнит указание. Она ляжет в постель. Она закроет глаза. И будет ждать утра. Не в панике, а с новым, тихим, выстраданным спокойствием воина, который знает, что на его стороне сражается самый стойкий и непредсказуемый союзник.
