Пионерка

      В мое детство считалось позором попасть в число тех, кого не приняли в пионеры. До стадии комсомольцы доходили единицы, а вот отсутствие красного галстука сразу ставило «чёрную метку» на твоей личности. Страх любого школьника. За исключением, может, откровенных хулиганов. Страх похлеще, чем рассказ о чёрной простыне, красной руке и зелёных пальцах, который как раз в то время публиковался в журнале «Пионер» под авторством Эдуарда Успенского. Нет, страшилки эти, конечно, на порядок сильнее пугали, когда их жутким загоробным голосом, практически доводя до потери сознания, рассказывали твои же ровесники где-нибудь в лагере, в полной темноте общей спальни, прячась под одеялами. Но вот, если бы меня не приняли в пионеры, то всё — жизнь бы действительно закончилась! Именно с такой мыслью и с коммунистическим воспитанием большинство моих одноклассников проживали отрезок в пару лет от октябрёнка до пионера. Пионер — всем пример.       В первом классе, когда нас дружно принимали в октябрят, мы с придыханием смотрели на старших на линейке — таких нарядных, в белых рубашках, праздничной форме и с огненными галстуками — и представляли, как и мы совсем скоро станем такими же. «Скоро» наступило в третьем классе.       К тому моменту наш микрорайон третий год ждал открытия школы. Одна тысяча девятьсот девяностый год на дворе. Дома сдали ещё в восемьдесят седьмом, но вот ни школу, ни детский сад, ни даже большой продуктовый магазин так и не удосужились построить. Вокруг располагались только новенькие пятиэтажки, в основном заселённые людьми из бараков, которым всё-таки повезло получить жилье от государства перед самым развалом СССР. В связи с этим моего брата водили в детский сад аж через два микрорайона, и это было достаточно далеко, так как мне не позволялось забирать его самой. Сейчас, наверное, невозможно представить, чтобы семилетнему воспитатели отдали другого ребёнка. Тогда же всё было несколько проще, хотя опасность — вряд ли меньше. Детский сад в нашем микрорайоне кое-как достроили за год до того, как моему брату пришла пора идти в первый класс. А я дождалась открытия новой школы в пяти минутах от дома как раз к окончанию третьего и перешла туда в последнюю четверть, аккурат первого апреля.       Класс был сразу сформирован в отдельный для перевода, и по этой причине нас каждый год перекидывали от учителя к учителю, из кабинета в кабинет. Такие вот беспризорники. Никто к нам не привязывался, ведь мы все равно скоро «выпустимся» и отправимся восвояси из этой школы. Вот и в третьем классе нам досталась очередная учительница, лет пятидесяти, имя-отчество которой я даже не запомнила. Она мне чем-то фантомно напоминает некоторых сегодняшних великовозрастных учителей моего же сына. Их будто машина пропаганды взращивает как под копирку. Годы идут, а ничего не меняется. И это на самом деле удивительный факт того, как всё циклично и замкнуто в этом пространстве. И сегодняшние линейки по понедельникам с гимнами ровно такие же, как и в моём третьем классе. Та учитель действительно хватанула жизненного опыта, в том числе и, конечно, помнила отголоски войны. Тогда в каждой семье ветераны были ещё не просто фотографиями. Живые. Рядом. С болью, которая отражалась в порезах морщин. И мы многократно на уроках слушали истории о пионерах-героях, о коммунизме, о Ленине, о том, как должны гордиться и многое-многое. И гордились же. Только рассказывать об этом можно было по-разному. А эта учительница почему-то в основном на нас орала. Однажды даже дала пощёчину мальчику. Сейчас такое тоже невозможно представить. По какой-то одной ей ведомой причине мы все не заслуживали стать пионерами. У кого-то были тройки, кто-то нагрубил, кто-то опоздал, кто-то не убрал вовремя мусор, кто-то недостаточно хорошо подготовился к уроку (кажется это была я).       К седьмому ноября — дню октябрьской революции — от нашего класса достойными явились лишь четверо. В пионеры меня не приняли. Я совершенно не помню реакцию родителей. Папа тогда работал в обкоме комсомола, и уже одно это заставляло меня «держать марку». Наверное, для него произошедшее должно было явиться удивительным фактом. Но надо отдать должное, тогда мои, совсем ещё молодые родители, ко многому относились проще и отвлечённее. Гораздо проще, чем сейчас. Никто меня не отругал и к позорной стене не поставил. Больше расстроилась я сама: ведь в планах, конечно же, когда-то грезился и комсомол.       Есть такая старая книжка «Мужество» Веры Кетлинской — про строительство Комсомольска-на-Амуре. Вот и я представляла себя в будущем где-то там — на той самой комсомольской стройке, как минимум. В максимуме почему-то всплывал пример Мишки из «Кортика». Папа же мой «позор» пережил совершенно спокойно. В те годы как раз начал выезжать за границу как руководитель групп, следящий за нравственностью и обликом морали советских туристов. И, наверное, его взгляд уже становился несколько иным на многие вещи. Учительницу эту он, не стесняясь дочери, неожиданно назвал гестаповкой. И это шокировало меня даже поболее, чем отсутствие пионерского галстука на шее.       Расстроилась ли я? Наверное, да, раз запомнила это событие, как одно из травмирующих в моей жизни. Удивительно, но с этой учительницей косвенно связано и самое яркое событие того же года. Буквально через несколько месяцев она почему-то решила устроить нам выходной на двадцать третье февраля, который тогда считался рабочим днём, и отменила школу. Она увезла весь класс на окраину города праздновать то ли этот праздник, то ли предстоящий восьмого марта женский день в кафе, которым управляла мама нашей одноклассницы. Там впервые я узнала, что такое настоящие танцы, а не утренники. Не знаю, почему и зачем учитель вдруг затеяла это мероприятие. Такая щедрость вечно орущей женщины явно никак не сопоставлялась с регулярно озвучиваемыми ей же принципами нравственности. И праздник действительно оказался не по возрасту, но сделал нас счастливее: со вкусом газировки, пирожных и с мелодией «Розового вечера» от Ласкового мая.       На обратной дороге мы с одноклассниками решили продолжить веселье и вместе пойти в кино. Вышли из автобуса в центре города, не доезжая до нашего микрорайона. Удивительный тоже по нынешним меркам факт в отсутствие сотовых телефонов. Да и учительница отпустила спокойно. Но я точно помню, как за две копейки позвонила из автомата бабушке и предупредила, что приду к ней ночевать. Стационарные телефоны тогда тоже доставались далеко не каждому. И в этом случае важную информацию передавали через соседа «счастливчика», номер которого весь дом помнил наизусть.       В тот день я впервые посмотрела «Пиратов XX века», а вечером делилась восторгами с бабушкой. Фильм по тем временам считался блокбастером. И хотя вышел он на экраны ещё в семидесятых, но в кинотеатрах его многие годы не снимали с показа. Собственно говоря, вот и сейчас у нас по объективным причинам на больших экранах начали транслировать старые фильмы. Всё циклично.       В пионеры меня всё-таки приняли, когда я через несколько месяцев перешла в ту самую новую школу. Девятнадцатого мая, в день Пионерии, случилось это важное по тем временам событие. И красный галстук был повязан, и я успела поносить его ровно десять дней.       По окончании третьего класса мы улетели с моими родителями отдыхать в Крым с заездом в столицу нашей Родины. Почти девять часов полёта с Сахалина на другой конец страны — само по себе невероятное приключение. И это оказался наш первый совместный отдых, в котором мама с папой спустили на развлечения целую тысячу рублей: неимоверные по тем временам деньги. И этот отдых явился чем-то невероятно особенным для той самой новоиспечённой пионерки.       В то лето мы смогли прорваться в шикарный ресторан гостиницы «Москва», место которой теперь на Манежной площади занимает совсем другая. А ведь она застала целый отрезок важной истории страны и стольких известных личностей. В то лето наш экскурсионный автобус сломался прямо рядом с дачей Горбачева под Форосом, и мы долго ждали помощь в окружении солдат с автоматами. В то лето я научилась плавать и играть в бадминтон. Это был мой первый выезд на большую землю. И тогда я ещё была пионеркой.       А первого сентября мы пошли в школу уже без галстуков и без формы, кто в чём. И страна вдруг стала совсем другой, развалившись в одно мгновение. И оказалось, что та спущенная тысяча рублей — самое лучшее решение моих родителей. И где-то там я распрощалась с комсомольской мечтой. Впереди нас всех ждали тяжёлые девяностые, в которых мы учились выживать и перестали быть равными внешне. Фотография перед выпуском из третьего класса запечатлела детей в одинаковых формах с красными галстуками. В пятый класс мы пришли изменившиеся внешне: вытянулись почему-то девочки, приобретя в том числе и объём в тех полушариях, которые теперь требовали лифчика, а мальчики будто чуть отставали от нас. Большинство из них, однако, сразу покатилось вниз вместе с теми самыми девяностыми. Но именно тогда по одежде стало понятно, чьи родители зарабатывают больше, и у кого есть доступ к особенным для девочек вещам: лосинам и гипюровым колготкам. Но, прежде всего, мы изменились внутренне, ведь всё, что вбивали тебе годами в голову, растворилось вместе с СССР, оставляя в памяти лишь ностальгические воспоминания, перекрываемые вкусами появившихся на полках «Марсов» и «Сникерсов». И уже никому не было важно, почему тебя всё-таки в первый раз не приняли в пионеры. Никому, кроме тебя самой.