Ускользающий момент, подаренный свечой.

Конец учебного года. На улице пахло наступающим летом, подростки резвились, предвкушая вкус каникул. Каждый думал, как и с кем его провести, куда поехать на этот раз, чем стоило бы заняться. Чьи-то родители приезжали подавать документы для поступления их детей в академию для изгоев «Невермор», кто-то прощался с этим странным, но одновременно родным местом ввиду окончания своей учебы. Воздух вокруг был пропитан чужими ожиданиями, надеждами, мечтами. Ветер неторопливо подгонял облака, что закрывали собой солнце, сменяя его на луну. Через два часа наступит полнолуние. Уэнсдей сидела на балконе, выходящим из их комнаты, что находилась на чердаке общежития. Она сделала себе что-то наподобие лежанки, сидя на нескольких слоях одеял и укрываясь лишним. Хоть и близилось лето, это не значило, что вечера не отдавали прохладой, которая в последнее время поселилась в Аддамс намертво, не желая отпускать. Напротив нее была поставлена лишь одна свеча, сопровождающая ее еще с самого детства. Как ни странно, черная. Ей ее подарил дядя Фестер, вернувшийся с чьих-то похорон, что являлись как для него, так и для всех Аддамсов чем-то вроде праздника. Он сказал, что аромат, исходящий от нее, неожиданно приятно действует на нервы, успокаивая их. Тогда девушка сочла это за бредовую безделушку, но всё же из уважения к своему родственнику решила принять подарок. Она положила свечу в такого же цвета коробку и напрочь забыла о ней. Обычно Уэнсдей справлялась с резкой и неожиданной волной эмоций, которая накрывала довольно редко, с помощью виолончели. Ее пальцы левой руки перебирали струны с аккуратной точностью, а правая конечность со смычком двигалась, строго попадая во все ноты, находившиеся перед ней на пюпитре. Но сейчас... сейчас у нее не было ни сил, ни, если честно, желания играть. Внутри девушки образовалась пустота, которая неприятно сдавливала органы. Казалось бы, всё закончено. Монстр побежден, народу не угрожает опасность. Она сумела предотвратить видение о смерти Энид, а затем и об одном из Аддамсов. Ей должно быть хорошо, она должна была чувствовать сладкое чувство победы, гордости за себя и остальных. Но вместо этого ее медленно поедало чувство вины. Такое липкое, непонятное, неизведанное, не отстающее ни на шаг. Чтобы хоть как-то избавиться от непривычного ощущения, она достала из самых глубин шкафа забытую на много лет густо-чёрную коробку размером с ее небольшую ладонь. Уэнсдей подула на крышку, сдувая всю пыль, что накапливалась такое большое количество времени, и открыла ее, доставая ничем не приметную свечу, в наборе с которой шел такого же цвета коробок спичек. Девушка решила прислушаться к давнему совету, выйдя на балкон, потому что воздух в комнате сдавливал легкие подобно углекислому газу, а когда та смотрела на противоположную часть комнаты, ее бросало в ужас, необъяснимый, хтонический. Не тот, к которому она привыкла и который ей даже нравился. Этот выбивал из ее грудной клетки и весь «углекислый газ», и ту крупицу свежего кислорода, заставляя медленно, но верно задыхаться. Аддамс расстелила себе, насколько это было возможно, удобное место и зажгла долго ожидавшую этого момента свечу. Она заметила, как кончики ее пальцев слегка подрагивают, когда она ставила небольшой огонёк напротив себя. Впервые ей не хотелось думать, выстраивать очередной стратегический план. Хотелось бы просто уложить все ненужные мысли на самую дальнюю полку собственного сознания, забыть обо всем, как о страшном сне. Запах, исходящий от свечи, действительно оказался притягательным. Смесь каких-то знакомых трав, которыми ее лечили в детстве, чего-то одновременно сладкого, землистого, пряного и едва дымного. — Лакрица, — тихо вспомнила девушка, слегка прикрывая глаза и чуть заметно улыбаясь. Подобное лакомство было не каждому по душе, но именно ей оно безумно нравилось. Впервые она попробовала ее, когда была на «разведке» со своим младшим братом Пагсли в соседнем доме; это было чем-то вроде развлечения для этих жутких детей. Они пробрались в чужой особняк, который славился своей наивысшей степени охраной. Конечно, такое заявление не только не отпугнуло маленьких чёртиков, а лишь больше подогрело в их зловещих душах, желающих приключений, интерес. Когда дети уже направлялись к запасному выходу, Уэнсдей уловила какой-то непонятный, но очень манящий запах. Маленькая девочка решила пойти на пути у аромата, исходящего из кухни, и нашла там черные спирали, небрежно лежащие в глубокой тарелке. Не выдержав, она всё же положила одну в рот и попросту не смогла оторваться. Если бы не Пагсли, который еле оторвал свою старшую сестру от поедания, то они бы провалили миссию! В итоге Уэнсдей утащила всю тару этого необычного лакомства, по пути давая попробовать и младшему брату, который так же оказался в восторге от нового вкуса. С того момента лакрица стала любимой едой всей семьи Аддамс; это воспоминание до сих пор приятно разливалось по груди, заставляя расслабиться. Но спустя пару мгновений, едва она почувствовала новый запах, из нее будто высосали весь воздух. Ее сердце сначала пропустило один оглушающий удар, а потом забилось с невероятной силой, с такой, что, казалось, еще чуть-чуть — и оно и вовсе выскочит из грудной клетки. Карамельный попкорн. Невероятно приторный, тошнотворный, но такой... родной. Весь мир перевернулся вверх дном. Глаза брюнетки были сосредоточены только на небольшом пламени, а нос — лишь на родном запахе. Первая слеза предательски скатилась на охлаждённую побледневшую щеку. Затем еще одна, и еще. Соленая вода стекала по ее лицу, заставляя смотреть на горящую свечу расфокусированным взглядом, что уловил какое-то движение сбоку, хозяйка которого была с белоснежной макушкой, имея небольшие разноцветные пряди. Аддамс резко обернулась на скрип двери балкона, которую небрежно закрывала она. — Уэнс..? «Нет, не может быть. Это попросту невозможно». — Почему ты плачешь, что стряслось? — обеспокоенно спросила блондинка, ближе подходя к явно вставшей в ступор соседке. «Что дядя Фестер сделал с этой свечой?» — девушка недоуменно покосилась на мерцающий огонь. — Хей, Уэнс, что поспособствовало такому твоему поведению? — аккуратно присаживаясь рядом с другой, тихо и нежно спросила оборотень, да так, что у медиума и вовсе перехватило дыхание. Она скучала. И скучает до сих пор, безумно. Каждая ночь в этой комнате после того, как ее соседка превратилась в оборотня, отдавалась тяжелым чувством вины и сожаления, осознанием своей никчёмности от того, что она не смогла защитить своего волчонка. Чувство потери не покидало ее с того самого дня, разъедая ее изнутри подобно кислоте. — Энид..? — наконец выдавила из себя девушка, чувствуя, как голос дрожит, а на лице не осталось ни миллиметра сухого места. — Она самая, — тихо хмыкнула оборотень, бережно касаясь большими пальцами скул слишком бледной и исхудавшей брюнетки и вытирая вновь вылитые наружу слёзы. — Ты сильно похудела... — Но... как? — казалось, еще чуть-чуть — и она вовсе потеряет способность говорить. От прикосновения оборотня запах карамели лишь сильнее усилился, сбивая дыхание медиума окончательно. Энид без колебаний обвила своими руками плачущую девушку, аккуратно поглаживая ту по голове, что теперь находилась где-то в районе ее груди. — Чшш... Уэнсдей, всё в порядке, — шептала блондинка, но другая уже почти задыхалась в собственном потоке эмоций. — Я... я не понимаю, — она еле слышно всхлипывала, с каждой секундой только больше усиливая хватку собственных запястий на чужой талии, будто если она отпустит, то всё, чего она так долго желала, исчезнет. — Ты... ты ведь... Агнес сказала... Я ничего не понимаю. — Да, так и есть, — оборотень услышала, как вздрогнула от этих слов другая девушка, а затем послышался новый всхлип. — Я пыталась бороться за жизнь, но помимо моей стаи меня подстрелило несколько охотников из ружья... Я мертва, Уэнсдей. Прости, я не смогла... — Нет! Нет, ты не можешь просто вот так говорить об этом! Почему ты просишь прощения?! Я должна! Я! — девушка вырвалась из цепких объятий, красные от слез глаза вспыхнули гневом, но не на оборотня. На себя. Она яростно размахивала руками, которые с большим усилием поддавались ее желаниям. — Всё это из-за меня! Я должна быть на твоём месте, Энид! Не ты! Это только моя вина! Если бы не я... Аддамс была прервана неожиданным касанием почти невидимой руки оборотня. Только сейчас она поняла, что за свечу дал ей дядя. Она недоверчиво посмотрела на почти догорающее пламя, складывая весь пазл в голове. Перед ней сидел призрак Энид, которая смотрела на нее самым нежным взглядом из всех, что брюнетка повидала на Земле. — Да, Уэнс, я отпросилась к тебе на немного. Мне, как оборотню, в честь полнолуния разрешили, — нервно хмыкнула девушка, поглаживая кончиками едва видных пальцев по мокрой коже медиума. — Когда пламя догорит до конца, я исчезну. В этот раз навсегда, — она почувствовала, как скатилась еще одна обжигающая капля из черных глаз. — Поэтому времени у нас, скажем так, маловато, увы. — Я... Энид, мне так жаль. Прости меня, если сможешь, пожалуйста, — она заглянула в небесно-голубые глаза, в которые была и до сих пор влюблена. Ее тело знобило от переполняющих эмоций и невысказанных слов. — Вот за этим я и пришла. Уэнс, послушай, — оборотень взяла чужое, подрагивающее, запястье и переплела их пальцы между собой. — Я хотела тебе сказать, чтобы ты перестала винить себя. Хочу, чтобы ты знала, что это была полностью моя инициатива. Я беру всю ответственность за случившееся на себя, как бы ты этому не противилась, слышишь? — Но... почему? Разве я заслуживаю такого отношения от тебя? За что? — Мисс Капри сказала мне тогда... Ну, за пару ночей до случившегося, что мне не придется сталкиваться со всем в одиночку. Что моя сила в моей стае, — она явно замялась, думая, как бы поточнее выразить словами то, что она так долго хотела сказать, но никак не решалась, — Но правда в том, что... Ты моя стая, Уэнсдей, — она увидела легкое непонимание в глазах напротив и, чуть усмехнувшись, поспешила объяснить: — Только ты была со мной всегда, когда это требовалось. Не папа, не мама, не «стая», а ты. Только ты предавала моей жизни чувство того, что я по-настоящему кому-то нужна. Заботилась обо мне только ты, даже если и не хотела этого. Я люблю тебя, глупышка. — Энид... — явно ошарашенная подобным, Аддамс начала замечать, как лицо напротив становилось все более прозрачным, а значит, надо было говорить быстрее. Сказать всё то, что она не успела при жизни. — Я тоже люблю тебя. Всегда любила и не перестану. Никогда не думала, что скажу это, но спасибо за подаренное мне такое приятное чувство, как любовь. Мне жаль, что я не осмелилась сказать тебе эти слова раньше. Но всё же прости меня, если сможешь. Я сожалею о том, что не говорила тебе о том, насколько прекрасны твои глаза, твой голос, душа. Мне нравится в тебе всё. От А до Я. И вряд ли мне понравится кто-то еще сильнее, чем ты. Вряд ли кто-то сможет меня зацепить так же, как это сделала ты. Я безумно скучаю по тебе, мой волчонок... Внезапно губы Аддамс накрыли чужие во внезапном, нежном и чутком поцелуе, который говорил больше любых других слов, взглядов, касаний. Все чувства девушек смешались воедино, уделяя друг другу хотя бы несколько ничтожных секунд внимания. — Я тоже, мое черное облачко, — выдохнула в чужие губы Синклер. — Тоже буду безумно скучать. Но перед тем как я уйду, пообещай мне кое-что, пожалуйста, — ее взгляд становился все более расфокусированным, но в нем читалась вдруг появившаяся серьезность, перемешанная с неугасающей нежностью. — Пообещай мне, что станешь хорошо кушать, — она снова коснулась сильно похудевших щёк брюнетки. — Тепло одеваться и беречь себя. А еще... что наконец отпустишь меня и продолжишь двигаться своей дорогой, не оборачиваясь назад. Молчание со стороны Уэнсдей затянулось. Её явно не устраивал подобный исход событий. Как это она может отпустить того человека, которого считала и до сих пор считает главным проводником по жизни? Как это «двигаться дальше, не оборачиваясь»? Энид судорожно смотрела на сверлящую ее взглядом брюнетку, потом ее глаза метнулись к собственным рукам, что начинали всё быстрее и быстрее исчезать, а затем и на практически догоревшую свечу. В лучшем случае у них осталось не более тридцати секунд. — Помни, что я всегда с тобой. Здесь, — она положила свою ладонь на сердце ведьмы. — Не обязательно забывать меня насовсем, понимаешь? Достаточно просто смириться с этим. Пойми, я хочу, чтобы ты прожила свою счастливую жизнь, даже если она будет без меня. Не держись за прошлое, оно лишь тянет тебя вниз. Оторвись за нас двоих, ладно? Да просто пообещай мне уже, черт бы тебя побрал, Аддамс! — по неживой щеке скатилась слеза. — Обещаю, — уверенно отрезала Уэнсдей, нежно касаясь слегка припухлыми губами почти испарившегося лба. — Спасибо, — рвано выдохнула блондинка. — Береги себя. — И ты. Спустя мгновение белоснежный силуэт испарился, и внутри медиума словно что-то потухло и зажглось одновременно, чего нельзя сказать о рядом стоящей свече. Она просто угасла так же резко, как и появилась Синклер. Вдруг послышался вой оборотней, исходящий откуда-то из глубокого леса, а в сердце Аддамс что-то болезненно кольнуло. Точно, полнолуние ведь. Возможно, Энид была права, и ей действительно стоило отпустить её, спокойно двигаться дальше своим путём, не оглядываясь на прошлое. Но... Разве такое реально? Разве она способна такому значимому человеку в ее жизни просто дать уйти? Почему просто вот так, совершенно бесцеремонно, какая-то смерть забирает у нее ее волчицу? Слёз больше внутри нее не осталось. Всё естество заполнила ледяная пустота, пожирающая изнутри. Но она пообещала. Пообещала, что справится. Что продолжит жить так, будто ничего не произошло. Пройти все испытания одной. Всё это казалось таким невозможным и непреодолимым, что то место, где пару мгновений назад была лишь кромешная тьма, заполнила жгучая горечь. Но слово Аддамс на то и «слово Аддамс». Это не то, что можно было выбросить из своих уст под влиянием эмоций; у него были последствия. Самое главное из них – оно в любом случае обязано быть выполненным. Она должна попытаться сделать так, чтобы оно стало исполненным, даже если не сразу, даже если немного коряво. В любом случае, сейчас бы следовало хотя бы встать на ноги и дойти до комнаты, потому что медиум больше не намеревалась слушать этот вой оборотней, который лишь больно отзывался внутри груди, да и холодно уже было достаточно, – не хватало еще заболеть. Она понимала, что не сможет уснуть. Как бы ни хотелось погрузиться в сон, уйти от реальности, все ее попытки окажутся бесполезными, ведь мысли всё равно возвращались к этой белокурой макушке с разноцветными прядями по бокам, к небесно-голубым глазам, в которых отражалась вся нежность и глубина ее души, к приторному запаху свежего карамельного попкорна, что всегда заставлял сходить брюнетку с ума, даже если та всячески отбрасывала эти ощущения куда подальше от себя. Но если единственное, чего попросила ее возлюбленная перед последним уходом в мир иной, – это то, чтобы Уэнсдей была счастлива, значит, нужно было вложиться в эту просьбу на максимум. Наверняка, Синклер сейчас наблюдает за ней из неизведанного мира. Аддамс вспомнила ту лучезарную улыбку ее соседки, когда та впервые призналась в том, что считает ее своей лучшей подругой. Потом – как она ехидно щурила глаза, понимая, что уговорила на что-то вечно недовольную медиума. Как белокурая девушка все время пыталась хоть как-то ее коснуться, хотя бы мизинцем, хотя бы на мгновение. Вспомнила, как впервые поняла, насколько сильно влюблена в неё. Уэнсдей позволила себе улыбнуться краешками губ, заставляя на свет проявиться небольшие ямочки на щеках. В конце концов, воспоминания никогда не умирают, даже если человек, подаривший их, всегда с тобой, но никогда рядом.