Зачет задним числом

Декабрьский холод впивался в самые кости, превращая дыхание в клубы пара, а дороги в вязкую кашу из снега. Из окон университета открывался вид на типичный русский зимний вечер: слякоть под ногами, заледеневшие лужи, припорошенные инеем голые ветви деревьев и тусклый свет фонарей, едва пробивающийся сквозь густые сумерки. Венти, обычно заряжавший всех вокруг своей энергией, сидел на последней паре, мрачно уставившись в запотевшее окно. В голове стучала одна мысль: «Автомат. Должен поставить автомат». Он же не просто студент, он нечто большее. Разве нет? Аудитория замерла в звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескивающими звуками старой люминесцентной лампы на потолке. Последние студенты, получившие свои зачеты, уже покинули помещение, и в опустевшем пространстве остались только они двое. Венти подошел к кафедре с уверенностью, граничащей с бравадой. Он улыбался своей самой очаровательной, беззаботной улыбкой, которая, как он знал, заставляла Чжун Ли терять дар речи на их тайных встречах. — Ну что, профессор? — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Готовы поставить галочку и отпустить меня на свободу? Обещаю, в следующем семестре буду самым прилежным студентом. Чжун Ли не поднимал глаз от зачетной ведомости. Его ручка с золотыми колпачком замерла над графой с фамилией «Барбатос». — Продемонстрируйте ваши знания сначала, — его голос прозвучал ровно, без единой эмоции. — Опишите, пожалуйста, ключевые стилистические особенности погребальных комплексов Древнего Египта. Венти замер на секунду. В голове пронеслись обрывки: «пирамиды… песок… Сфинкс…». Он знал это, он же слышал это на лекциях! Но слова путались, превращаясь в кашу. — Ну… это такие большие… треугольные сооружения. Фараоны там. Для… вечной жизни. — Он нервно хихикнул. — Архитектура была монументальной, чтобы впечатлить богов и… ну, всех остальных. Он посмотрел на Чжун Ли с надеждой, но встретил лишь холодный, непроницаемый взгляд янтарных глаз. — Это все? — спросил профессор. — «Большие треугольные сооружения»? Без упоминания эволюции от мастаб к пирамиде Джосера? Без анализа конструктивных особенностей пирамид в Гизе? — Чжун Ли, — Венти понизил голос, переходя на личное, его улыбка стала вымученной. — Ну мы же с тобой… Я имею в виду, ты же знаешь, что я могу лучше. Я просто немного не собрался. — На экзамене, Венти, нужно «собираться», — парировал профессор, и в его тоне впервые появилась стальная твердость. — Академическая успеваемость не должна зависеть от личных отношений. Это правило, и оно едино для всех. — Какое еще правило?! — голос Венти дрогнул, в нем зазвучали нотки паники и зарождающейся обиды. — О чем ты вообще? Я не «все»! Мы же… мы ведь не просто преподаватель и студент! Или для тебя это ничего не значит? Чжун Ли наконец отложил ручку и поднял на него взгляд. Его лицо было строгим, как у того самого каменного изваяния, о котором только что говорил Венти. — Это значит очень много, Венти. Настолько много, что я не могу позволить себе поставить тебе оценку, которую ты не заслужил. Это было бы неуважением и к тебе, и к тем, кто готовился добросовестно, и к моей профессии. — Неуважением? — Венти фыркнул. — А то, что ты сейчас делаешь — это что? Ты мог бы просто закрыть на это глаза! Помочь! Подсказать! Но ты ведешь себя как бездушная машина! — Я веду себя как преподаватель, который хочет, чтобы его студент, тот самый талантливый молодой человек, в которого он верит, наконец-то научился ответственности! — голос Чжун Ли повысился, впервые за все время их знакомства в нем прозвучала настоящая страсть, но это была страсть гнева и разочарования. — Ты способен на большее, Венти. Гораздо большее. Но ты предпочитаешь плыть по течению, надеясь на мою слабость к тебе. — На твою слабость? — Венти задохнулся от ярости. Он схватил свою зачетку со стола. — Да я… я думал, что между нами что-то настоящее! А оказалось, что для тебя я всего лишь безответственный студент, которому ты читаешь нотации! Хорошо! Отлично! Он размашисто, с силой, которая была скорее отчаянием, чем злостью, сунул незаполненную зачетку в карман рюкзака, на котором от такого яростного порыва зазвинел одинокий акриловый брелок с каким-то аниме-персонажем. — Жду вас на пересдачу через неделю, — снова став невозмутимым, как скала, произнес Чжун Ли, но Венти уже было все равно. — Ага, конечно! Будьте уверены, господин профессор! — выкрикнул он, уже отступая к двери. Его голос звенел от горькой обиды. — Я явлюсь! И выучу все ваши дурацкие пирамиды! И вы мне поставите этот чертов зачет! И после этого… после этого вы мне больше не понадобитесь! Он резко развернулся и выскочил из аудитории, громко хлопнув дверью. Эхо этого хлопка долго раскатывалось под высокими сводчатыми потолками. Чжун Ли остался сидеть за кафедрой. Он медленно снял очки и потер переносицу. Профессор смотрел в ту точку, где только что стоял Венти, и в его обычно таких ясных глазах плескалась буря из сожаления, боли и непоколебимой уверенности в своей правоте. Он поступил правильно. Он должен был это сделать. Но почему тогда на душе было так невыносимо тяжело, словно он только что совершил непоправимую ошибку?

***

Дверь в небольшую квартирку не просто захлопнулась — она врезалась в косяк с таким грохотом, что зазвенела посуда на кухне. Венти, параллельно снимая заснеженные кеды, прошел по узкому коридору, пахнущему старым линолеумом и жареной картошкой от соседей, и швырнул свой рюкзак в угол комнаты. Он угодил в стопку разрозненных нотных тетрадей, разметав их по полу. Воздух в их комнате, служившей спальней, гостиной и творческим хаосом, был густым и сладковатым. Его наполнял пар от электронной сигареты со вкусом манго-маракуйи, смешанный с запахом пыли, исходящим от перегретого системного блока компьютера, и свежей хвои. По периметру потолка, кое-как приклеенная на криво оторванные куски скотча, тянулась светодиодная лента. Ее неестественный фиолетовый свет окрашивал все в соответствущие оттенки: обшарпанные обои с блеклым цветочным узором, залепленные поверх плакатами с аниме-персонажами и рок-группами; гитару Венти, прислоненную к стене рядом с затертым до дыр рюкзаком; и, главное –небольшую, но пушистую живую елочку, установленную прямо на письменном столе, заваленном учебниками. Елка была украшена небьющимися синими шариками и дождиком, который уже начал осыпаться на клавиатуру. Далия, развалившись в компьютерном кресле с оторванным подлокотником, лениво поднял на Венти взгляд. Его ноги в смешных тапочках с мордочками котят были закинуты на коробку от Xbox, служивший им подобием журнального столика. В длинных, худых пальцах, украшенных бижутерией в виде многочисленных колец, он держал электронную сигарету. — Ну что, барбариска, — протянул он, выпустив струйку сладкого пара. — По лицу вижу, что твой личный памятник архитектуры сегодня не просто стоял, а рушил надежды и мечты. Венти не ответил. Он стоял посреди комнаты, сжимая в белом от напряжения кулаке свою зачетку. Снег с его куртки начинал таять и капать на потертый пушистый ковер. Наконец, он резко дернул молнию, скинул куртку и швырнул ее на ближайший стул, заваленный одеждой. Затем он плюхнулся на диван, застеленный колюким пледом с оленями, и, сгребя в охапку подушку с уродливым котом в космосе, с силой прижал ее к лицу, издав глухой, яростный стон. — Не поставил, — его голос был приглушен тканью. — Ни черта не поставил. Сказал… — он оторвался от подушки, и его глаза горели зеленым огнем обиды, — что мои знания, цитирую, «вопиющая неподготовленность и пренебрежение основами». Что я должен «усвоить урок ответственности». — Ой ли? — Далия скривился в ухмылке, делая очередную затяжку. Аромат манго на мгновение перебил запах хвои. — А ты разве не рассчитывал, что твоих фирменных щенячьих глаз и болтающихся косичек хватит, чтобы растопить каменное сердце? Готовился-то хоть немного? — Да при чем тут это вообще?! — Венти вскочил, снова начав метаться по комнате. — Я думал, у нас что-то большее! А он мне устроил допрос с пристрастием, как какому-то первокурснику! Боже! Он схватил с полки у гитары пустую пепельницу в виде черепа и яростно потряс ею перед лицом Далии. — Он мог бы просто кивнуть и поставить галочку! Но нет! Упивался своей принципиальностью! Далия на это ничего не ответил, только горько улыбнулся и настойчиво отодвинул от себя предмет, которым в порые гнева тычет ему в лицо товарищ. В этот момент на телефоне Венти, валявшемся на диване, прозвучала короткая, но настойчивая вибрация. На экране всплыло имя «Чжун Ли» с красным сердечком в конце. Сообщение было лаконичным: «Венти, нам необходимо обсудить сегодняшнее. Позвони, когда будешь свободен». Венти замер, его взгляд упал на экран. Его лицо исказилось гримасой чистой обиды. Он резко, почти с ненавистью, ткнул в боковую кнопку, и экран погас. Затем он швырнул телефон обратно на диван, как будто он был раскаленным углем. —Иди ты, — прошипел он в пространство. — Со своим «необходимостью обсудить». — Ого, — свистнул Далия, впечатленно. — Включил режим «вечной мерзлоты». Серьезный настрой. Ну, а чего ты хотел-то? Чтобы он ради твоих прекрасных глаз свой устав переписал? — Я хотел, чтобы он увидел, что я для него не просто один из сотни студентов! — выкрикнул Венти, останавливаясь перед елкой и бессознательно поправляя на ней криво висящий шарик. — Чтобы он сделал для меня исключение! Хотя бы крошечное! А он… он смотрел на меня сверху вниз, как на назойливого недотепу! Далия вздохнул, качнулся в кресле и, поставив ноги на пол, протянул Венти свою сигарету. —Держи. Успокоительное. Манго-маракуйя, твой любимый. И сядь уже, а то ты как маятник меня изнуряешь. Венти с неохотой взял устройство. Пластик был теплым от руки друга. Он сделал короткую, нервную затяжку, и сладкий, почти приторный пар заполнил его легкие, на секунду затуманив горечь. — И самое поганое, — продолжил он, выдыхая, — он заявил, что верит в мой потенциал! Мол, именно поэтому не может поставить незаслуженную оценку! Какая же это вера, а?! Это чистой воды издевательство! — А по-моему, это и есть та самая, взрослая и неудобная вера, — философски заметил Далия, разваливаясь в кресле и глядя на фиолетовый потолок. — Слушай, если бы ты был для него просто милой, но бестолковой зверушкой, он бы тебе этот зачет вручил, как конфетку непослушному ребенку, чтобы отстал. А он вступает с тобой в конфликт! Рискует твоими чувствами! Он пытается тебя… Эм… воспитать, что ли? Видит в тебе взрослого человека. Ну, почти взрослого. Венти снова плюхнулся на диван, сжимая сигарету так, что пальцы побелели. — Плевать я хотел на его воспитание, — пробормотал он, но уже без прежнего огня. — Я буду на него обижаться всю эту неделю. Ни звонков, ни сообщений. На парах буду смотреть в окно. — План железный, — безжалостно поддержал Далия. — Особенно стратегия с окном. Очень созидательно. Только смотри, чтобы твоя «великая обида» как-нибудь ненароком не привела тебя к его порогу с повинной головой и мокрыми от слез ресницами. — Никогда! — фыркнул Венти, отворачиваясь. — Ну-ну, — Далия хитро прищурился, его взгляд скользнул по гитаре, по елке, по разбросанным нотам. — А я вот думаю, что вся эта драма с несданным зачетом — идеальный сюжет для романтической комедии. Ну, или не совсем комедии. Смотри: ты, весь в благородном гневе, а он, такой рациональный и непреклонный, пытается до тебя достучаться. Начинаются внеплановые… консультации. Сначала строго по делу. А потом… — он многозначительно поднял брови, и на его губах расползлась самая что ни на есть похабная ухмылка, — …обсуждение неизбежно переходит на более практические методы закрепления пройденного материала. Очень наглядно. Очень… интенсивно. С повторением. И сдачей зачета в нестандартной, так сказать, форме. Прямо на его шикарном дубовом столе. Или на полу в кабинете. Или… — Далия! — Венти аж подпрыгнул на диване, и по его лицу разлился густой румянец, ясно видимый даже в фиолетовом свете. Он смущенно швырнул в друга ту самую подушку с котом. — Прекрати нести этот бред! — А что? — Далия поймал подушку, прижал ее к груди и захохотал. — Логичное же развитие событий! Обида, примирение, страстные занятия. Классика жанра! Может, он даже поставит тебе «автомат» за особые заслуги. Очень особые. Венти, все еще красный как рак, сначала хотел возмутиться, но вдруг фыркнул, и его смущенное фырканье переросло в сдавленный, а затем и в громкий, срывающийся смех. Он схватил с пола свернутый в трубочку плакат и легонько треснул им Далию по голове. — Конченый! У тебя всегда все сводится к одному! — А то! — Далия самодовольно ухмыльнулся, отбирая у него обратно сигарету. — Потому что я вижу ситуацию в истинном свете. Так что держи свою обидку в тонусе, барбариска. Но будь готов к тому, что твой принципиальный профессор может предложить альтернативный способ сдачи. Очень, очень альтернативный. И, судя по твоей роже, ты об этом уже мечтаешь. Венти покачал головой, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, но улыбка не сходила с его губ. Обида никуда не делась, она сидела внутри плотным, горячим комом. Но теперь ее разбавляла странная, щекочущая нервы надежда и понимание, что этот идиот, его лучший друг, как всегда, попал в самую точку. И мысль об этих гипотетических, «альтернативных методах» отчего-то заставляла сердце биться чаще, смешивая горечь обиды со сладким предвкушением и дурацким, никуда не девающимся чувством к тому, кто его так больно задел.

***

И началась Великая Обида. Она растянулась на семь долгих, мучительных дней. Венти демонстративно занимал место на галерке, утыкался в телефон, не поднимая глаз на лектора, а при случайных встречах в коридорах делал вид, что не замечает Чжун Ли, проходя мимо с высоко поднятой головой. Его ответы на сообщения были односложными и ледяными. Он ждал, что профессор сломается, извинится, предложит помощь. Но Чжун Ли оставался невозмутимой скалой, лишь его взгляд, пойманный краем глаза, иногда казался чуть более пристальным, чуть более усталым. За день перед пересдачей зимний вечер в городе был не просто холодным, он был яростным. Небо, разорванное в клочья свинцовыми тучами, выливало на город не снег, а ледяную крупу, которую швыряло в лица прохожих порывами колючего, пронизывающего ветра. Фонари уже зажглись, но их свет тонул в белесой, густой пелене разыгравшейся непогоды, превращая знакомые улицы в хаотичный, враждебный лабиринт. Венти, выйдя из здания университета, на мгновение замер в нерешительности, ощущая, как ледяная влага мгновенно пропитывает его тонкую куртку. Он кутался в шарф, но тот был бесполезен против этого пронизывающего до костей холода. Именно тогда, словно призрак из самого сердца метели, к тротуару бесшумно подкатил знакомый автомобиль. Окно опустилось, и в проеме показалось аристократичное, невозмутимое лицо Чжун Ли. — Садись, — сказал он, и его голос, обычно такой размеренный, прозвучал как приказ. — Я тебя подвезу. Венти колебался. Гордость, обида, неделя, проведенная в возведении ледяной стены — все это кричало внутри него, приказывая отказаться. Но новый шквал ветра, ударивший с такой силой, что его отбросило к двери машины, решил все. Стиснув зубы, он рывком открыл дверь и ввалился на пассажирское сиденье, принеся с собой запах зимней грязи и горькой обиды. Тишина и тепло салона обрушились на него, как физическая сила. Пахло кожей, дорогим древесным парфюмом и едва уловимым, но таким знакомым ароматом самого Чжун Ли — сандалом и старыми чернилами. Венти молча уставился в окно, наблюдая, как дворники безнадежно сражаются с хлещущим с неба ледяным месивом. — Пристегнись, — напомнил Чжун Ли, трогаясь с места. Венти механически выполнил просьбу, не отрывая взгляда от окон. Он ждал, что профессор заговорит, начнет извиняться, объяснять. Но тот молчал, и это молчание было громче любого крика. Напряжение нарастало с каждой минутой, с каждым поворотом колес по заснеженной дороге. Они проезжали мимо панельных домов, в окнах которых теплились разноцветные огоньки. Где-то уже висели гирлянды, мерцали самодельные снежинки на стеклах. Эти крошечные островки тепла и уюта в ледяном аду города лишь подчеркивали его собственную потерянность. И тогда, на развилке, ведущей к его дому, машина плавно взяла правее. — Ты проехал мой поворот, — буркнул Венти, все еще глядя в окно. В его голосе прозвучало больше растерянности, чем гнева. — Я знаю, — ответил Чжун Ли, не сводя глаз с дороги. Его пальцы в тонких кожаных перчатках лежали на руле с невозмутимой уверенностью. — В такую погоду я не могу отпустить тебя в тот район. Тем более ты сам недавно говорил, что на этой неделе отопление вам отключат, в квартире сейчас холодно. Мы поедем ко мне. Это прозвучало не как предложение, а как холодный, неоспоримый факт. —Я не нуждаюсь в твоей опеке! — взорвался Венти, наконец поворачиваясь к нему. Его зеленые глаза сверкали в полумраке салона. — Я не ребенок, чтобы ты решал, где мне ночевать! Отвези меня домой. Сейчас же. — Ты ведешь себя именно как избалованный и неразумный ребенок, — парировал Чжун Ли, и в его ровном голосе зазвучали стальные нотки. — Ты устроил неделю игнора, неделю этого дешевого театра, и я позволил тебе это, надеясь, что ты одумаешься. Но, видимо, нет. Сегодня мы во всем разберемся. Окончательно. Машина уверенно повернула в сторону закрытого жилого комплекса с красивым и чистым двором. Резкий контраст с его местом жительства, где вечно стояли ржавые «девятки» и пахло кошачьим кормом из переполненных мусорных баков, заставил Венти на мгновение съежиться. Чжун Ли филигранно припарковался и вышел из машины и Венти ничего не оставалось делать, кроме как послушно последовать за ним в просторный подъезд. Лифт бесшумно поднялся наверх, доставляя их на нужный этаж. Квартира, в которую они вошли, поразила Венти не кричащей роскошью, а своим безупречным, выверенным до мелочей порядком. Все здесь было отражением хозяина: темный, натертый до зеркального блеска паркет, стены, скрытые за тяжелыми книжными шкафами из темного дерева, лаконичная антикварная мебель, дышащая историей. Воздух был пропитан тонким, сложным букетом — сандал, воск для дерева, пыль с древних фолиантов и что-то неуловимо дорогое. Ни пылинки, ни случайно брошенной вещицы. Идеальный, стерильный мир, в котором Венти почувствовал себя чужеродным, грязным элементом. Юноша, все еще пылая от обиды и адреналина, с вызовом швырнул свою мокрую куртку на безупречное кожаное кресло, стоящее на медной подставке. — Ну что, профессор? — его голос звенел в гробовой тишине. — Что теперь будем делать? Препарировать мои моральные качества под микроскопом? Чжун Ли, не удостоив его выходку ответом, снял свое пальто и с отточенным, автоматическим движением повесил его на вешалку из темного дерева. Затем он повернулся, и его взгляд, тяжелый и раскаленный, приковал Венти к месту. — Сними обувь, — приказал он спокойно, его голос был ровным, но в нем ощущалась стальная пружина. — Ты всюду натаскал грязи и снега. — Ой, извините, ваше величество, — язвительно бросил Венти, нагибаясь, чтобы развязать шнурки своих промокших кед. Он с силой стянул один ботинок, затем другой, оставив их лежать посреди идеально чистого пола. — Не посмел осквернить ваш идеальный паркет. Хотя, — он выпрямился, сверкая глазами, — какая разница? Все равно ты считаешь меня чем-то грязным и недостойным, раз не поставил зачет. Он сделал шаг вперед, его носки погрузились в мягкий ворс дорогого ковра в гостиной. — Знаешь что? Мне надоело, что ты смотришь на меня свысока. На лекциях профессор, а здесь кто? — он развел руки, указывая на роскошную, но бездушную обстановку. — Тот же холодный идол в золотой клетке? Чжун Ли медленно приблизился, его силуэт в строгом костюме казался еще более массивным в полумраке. Он нарушил его личное пространство, заставляя Венти инстинктивно отступить, пока тот не уперся спиной в косяк двери, ведущей в гостиную. — Хватит, Венти, — его голос прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что все дрожь обиды в горле парня замерла. — Ты не обижен. Ты до смерти боишься, что твои чувства ко мне сделали тебя уязвимым. И я устал от этого детского сада. — Я не… — начал Венти, но его слова застряли, когда руки Чжун Ли легли на застежку его толстовки. Длинные, утонченные пальцы обхватили металлический язычок. — Молчи, — приказал профессор, и его пальцы медленно, неумолимо потянули молнию вниз. Шипящий, разрывающий звук оглушительно громко прозвучал в тишине. — Если слова не доходят, будем использовать другой язык. Металл расстегнулся, обнажая тонкую белую футболку под ней. Пальцы Чжун Ли скользнули под нее, и его горячие ладони прижались к обнаженной коже на боках Венти. Тот вздрогнул всем телом, издав сдавленный, почти болезненный звук. Мурашки побежали по его спине. — Что ты делаешь? — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только смущение, стыд и предательская дрожь, которую он не мог скрыть. — Показываю, кто здесь на самом деле напуган, — тихо, почти у самого уха, произнес Чжун Ли, прижимаясь к нему всем телом. Его губы оказались в сантиметре от его губ. Венти чувствовал его тепло, его дыхание. — Ты так громко кричишь о своих чувствах, но бежишь при первой же возможности. Как трус. — Я не трус! — вырвалось у Венти, и он сам, наконец, перешел в нападение, пытаясь скрыть нарастающую панику. Его руки вцепились в воротник дорогой рубашки Чжун Ли, сминая безупречную ткань. — И я тебе докажу! Ты думаешь, я не понимаю, чего ты хочешь? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь на лекциях? Как твой взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем на других? Как долго думал об этом? Он рванул на себя, и несколько перламутровых пуговиц с треском отлетели, покатившись по паркету с легким стуком. — Ну так что, профессор? — его голос дрожал от нахлынувших эмоций, в нем смешались вызов, страх и отчаянная дерзость. Он смотрел на частично обнажившуюся грудную клетку, на мышцы, скрытые под тканью. — Хочешь провести со мной практическое занятие? Показать неопытному студенту, что к чему? — Он нервно рассмеялся, пытаясь скрыть смущение. — Только предупреждаю, у меня с парнями опыта ноль. Были только девушки. Так что не удивляйся, если я сделаю что-то не так… Может, даже заплачу, — добавил он с горькой, самоуничижительной усмешкой. Эта пошлая, уязвимая шутка сорвалась с его губ сама собой, попытка хоть как-то оградить себя от нарастающей бури внутри. Мысль о том, что сейчас произойдет, о том, насколько все будет иначе, пугала его до дрожи. Он представлял себе грубость, боль, неловкость. Весь его предыдущий опыт был быстрым, небрежным, обезличенным. А здесь был Чжун Ли. Человек, чье мнение, чье одобрение для него значило все. Чжун Ли на мгновение замер, услышав его признание. Затем в его глазах, этих вечных, мудрых янтарях, вспыхнуло что-то темное, хищное и бесконечно соблазнительное. Он не ответил словами. Вместо этого его руки обхватили Венти за талию, и он, не прилагая видимых усилий, поднял его, заставив того обхватить его торс ногами в плотных джинсах. —Ах! — выдохнул Венти, инстинктивно вцепившись в его плечи. — Помолчи, — снова приказал Чжун Ли, его дыхание было горячим и прерывистым. Он понес его через гостиную, минуя строгие книжные шкафы и диван. Венти, прижавшись лицом к его шее, чувствовал, как бьется его собственное сердце — часто, испуганно, но и с лихорадочным ожиданием. Чжун Ли толкнул дверь в спальню, и они пересекли порог. Полумрак спальни был не просто отсутствием света, а самостоятельной, живой субстанцией. Он был густым, как бархат, и звучным, как тишина в библиотеке, нарушаемой лишь мерным тиканьем старинных часов в гостиной и приглушенным, почти мистическим завыванием вьюги за стеклом. Золотистый свет от бронзовой лампы на прикроватной тумбочке не столько освещал, сколько лепил из темноты формы. Чжун Ли, войдя в спальню, мягко уложил Венти на широкую кровать. Покрывало из тяжелого, качественного шелка холодной волной пробежалось по его спине сквозь тонкую ткань футболки. Профессор стоял над ним, его тень накрывала Венти с головой. Он не сказал ни слова. Его пальцы, длинные и утонченные, нашли мягкий, потертый край белой оверсайз-футболки. Он взялся за ткань, и Венти замер, чувствуя, как под этим прикосновением по его коже пробегают мурашки. Чжун Ли медленно, почти ритуально, стал стягивать ее вверх. Ткань скользила, обнажая сначала полоску бледной кожи живота, затем ребра, ключицы. Венти инстинктивно приподнялся, позволив снять футболку через голову. Она бесшумно упала на пол, и воздух комнаты, прохладный и пахнущий сандалом, обжег обнаженную кожу. На его груди, прямо над бешено колотившимся сердцем, находился бирюзовый ромб татуировки. Затем взгляд Чжун Ли скользнул вниз, к черным, свободным джинсам. Его пальцы нашли холодную металлическую пряжку. Щелчок расстегивающейся кнопки прозвучал оглушительно громко. Он потянул за молнию, и сухой, шелестящий звук разорвал тишину. Большие, теплые ладони легли на его бедра, чуть ниже талии, и Чжун Ли, не отрывая от него взгляда, стал стаскивать с него джинсы. Грубая ткань скользнула вниз по его ногам, обнажая стройные конечности и нарочито яркие трусы, а также вторую татуировку — бирюзовый зигзаг, бегущий по правмому бедру. Последней преградой стало тонкое белье. Пальцы Чжун Ли зацепились за резинку, и легким движением она уступила, окончательно обнажив его. Теперь он лежал полностью беззащитный, его кожа пылала под тяжелым, изучающим, пожирающим взглядом Чжун Ли, который медленно скользил по каждому сантиметру его тела, задерживаясь на татуировках, будто читая карту его души. — Не смотри так, словно тебя ведут на эшафот, — наконец тихо проговорил Чжун Ли, его голос был низким и густым, как мед. Венти, лежа на спине, смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как комок нервного возбуждения и странного благоговения пульсирует у него в горле. Он заставил свои мышцы лица сократиться в подобии улыбки, пытаясь вернуть себе крупицу контроля и парировать это напряженное молчание. — Просто жду, когда мой дорогой профессор перейдет от теории к практике. Лекции, знаешь ли, сегодня были особенно утомительными. В ответ Чжун Ли лишь молча, с одним отточенным движением плеча, скинул пиджак, отправив его на спинку ближайшего кресла, где тот повис строгим, темным силуэтом. Затем его пальцы, те самые, что так уверенно водили мелом по доске, принялись за пуговицы его белоснежной, уже испорченной, рубашки. Каждое движение было выверенным, неспешным, заставляющим ждать, наблюдать, смаковать предвкушение. Венти видел, как одна за другой, освобождаются перламутровые пуговицы, обнажая полоску загорелой кожи, затем очертания рельефных мышц груди и упругого пресса. Это медленное обнажение было одновременно пугающим в своей откровенности и завораживающе прекрасным. И тут в Венти вспыхнуло не желание подчиниться, а жажда участия, соучастия в этом ритуале. Он приподнялся на локтях, его тело напряглось. — Эй. Дай-ка я. Его голос прозвучал чуть хрипло, но с новой, робкой твердостью. Чжун Ли замер, его пальцы застыли на очередной пуговице. Он медленно перевел на него взгляд, и в глубине янтарных глаз, как в темной воде, вспыхнула искра одобрения и любопытства. — Пожалуйста, — он развел руки в стороны, словно позволяя проводить над собой эксперимент. Венти приподнялся выше и, стараясь не выдать дрожь, подкрадывавшуюся к его кончикам пальцев, дотянулся до его рубашки. Его пальцы, привыкшие к тонким струнам гитары и быстрым пассажам, сейчас казались ему неуклюжими, деревянными. Он возился с очередной гладкой пуговицей, чувствуя на себе тяжелый, обжигающий, изучающий взгляд Чжун Ли. От этого простого прикосновения, от этого взгляда по его спине пробежали волны жара. — Терпение — это добродетель, которую тебе еще предстоит в себе взрастить, — насмешливо, но беззлобно прошептал профессор, все так же не помогая, давая ему возможность справиться самому, преодолеть этот маленький барьер. Наконец, последняя пуговица поддалась. Венти, почти с рыцарским жестом, раздвинул полы рубашки, его ладони легли на горячую, гладкую кожу его груди, ощутив под собой учащенный ритм сердца. Он задержал дыхание, впечатленный скрытой силой, таящейся в этом, как он теперь видел, идеально сложенном теле. Его собственные пальцы, набравшись смелости, скользнули вниз, к холодной, сложной пряжке ремня. Металл был гладким и скользким. Он снова запнулся, чувствуя прилив досады. Чжун Ли на этот раз не стал ждать. Его большие, теплые руки легли поверх его дрожащих пальцев, полностью накрыв их. — Позволь, — он мягко, но неуклонно отодвинул его руки и сам, с одним щелчком, справился с застежкой. Звук расстегивающейся молнии прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко, как выстрел. — Некоторые механизмы требуют сноровки. И знания. Он стянул с себя брюки и нижнее белье одним плавным, лишенным всякой стыдливости движением и, наконец, присоединился к Венти на кровати. Пружины мягко, почти благоговейно вздохнули под его весом. Теперь они лежали бок о бок, разделенные лишь сантиметрами напряженного, наэлектризованного пространства, кожей к коже. Венти замер, его взгляд упал на бирюзовый зигзаг на своем собственном бедре, казавшийся сейчас невероятно ярким, кричащим и уязвимым. — Дерзко, — прошептал Чжун Ли, следуя за его взглядом, как будто читая его мысли. Его палец, легкий как перо, но оставляющий за собой полосу огня, медленно, сантиметр за сантиметром, повторил извилистый контур татуировки. Венти вздрогнул всем телом, и по коже побежали гусиные мурашки. —А что? Профессору не нравятся… ах! — его вопрос оборвался на полуслове, переходя в сдавленный вздох, когда Чжун Ли опустился ниже и его губы, обжигающе горячие и влажные, прикоснулись к татуировке, оставляя на коже невидимый, но ощутимый след. — Напротив, — профессор поднял голову, его глаза в полумраке были почти черными, зрачки расширены до огромных размеров. — Я нахожу их чрезвычайно вдохновляющими. Как и их владельца. Его рука, тяжелая и уверенная, скользнула вверх, по его чувствительному боку, заставляя Венти содрогнуться и непроизвольно выгнуться, и остановилась ладонью на ромбе в центре его груди, прямо над бешено колотившимся, готовым выпрыгнуть сердцем. — Эту… я в семнадцать сделал, — торопливо, почти тараторя, проговорил Венти, пытаясь отвлечься болтовней от огня, который разливался по его телу от каждого прикосновения. — Далия говорил, что будет жуть как больно и этот сукин сын не соврал. А эту… — он кивнул в сторону бедра — Чуть позже. Просто потому что захотелось. — Потому что хотелось, — повторил Чжун Ли, и в его голосе прозвучало глубочайшее, безоговорочное одобрение. — Хорошая причина. Он наклонился и снова поцеловал его, и этот поцелуй уже не был просто поцелуем. Это было поглощение, завоевание и отдача одновременно. Венти ответил с той же яростью, его руки впились в мощные, как канаты, плечи Чжун Ли, притягивая его, стирая последние миллиметры между ними, жаждая ощутить всю его тяжесть, всю его силу. Он чувствовал каждую напряженную мышцу этого тела, прижатого к нему, каждое биение сердца, совпадающее с его собственным. Когда они перевели дух, Венти, опьяненный близостью и внезапно хлынувшей через край смелостью, перекатился, оказавшись сверху, оседлав его бедра. Его зеленые глаза, теперь темные и бездонные, горели вызовом и любопытством. Растрепанные черные косы с бирюзовыми прядями падали ему на лицо. — А теперь, — прошептал он, наклоняясь, — моя очередь изучать, профессор. Он начал с его шеи, проводя кончиком языка по пульсирующей артерии, чувствуя, как тот сглатывает, затем приникал губами к чувствительной кожице у ключицы, оставляя на ней легкий, розовый след. Он спустился ниже, к соскам, сначала просто дыша на них, а затем коснувшись языком, заставляя Чжун Ли резко, с хриплым стоном, вдохнуть и выгнуться под ним. Венти чувствовал, как под ним напрягаются стальные мышцы живота, как дрожат его бедра, и наблюдение за тем, как этот могучий, всегда контролирующего себя мужчина, теряет контроль от его прикосновений, придавало ему невероятной, опьяняющей смелости. Он вел себя дерзко, но его движения, его поцелуи все еще выдавали неопытность, робость ученика, пытающегося повторить за учителем. Чжун Ли терпеливо позволял ему это, его руки лежали на его спине, то сжимаясь так, что на коже проступали белые отпечатки пальцев, то ласково, почти невесомо поглаживая ее, словно успокаивая дикого зверька. Но вскоре его собственное терпение, растянутое, как струна, лопнуло. С низким, грудным рычанием, исходящим из самой глубины его существа, он перевернул Венти на спину, снова оказавшись над ним, накрыв его собой, своей тяжестью, своей страстью. Его дыхание было горячим и прерывистым, как у загнанного зверя. — Достаточно предварительных изысканий, — прохрипел он, его губы были влажными и распухшими от поцелуев. — Пора переходить к основной части практики. Одна его рука потянулась к ящику тумбочки. Движение было автоматическим, выверенным. Оттуда он достал небольшую, стильную коробочку, из которой вытащил небольшой тюбик смазки и знакомый всем квадратный блистер. Венти выдохнул с облегчением, которого сам не осознавал. Эта практичность, эта забота о последствиях, о комфорте, проявленная даже здесь, в пылу страсти, странным и необъяснимым образом успокаивала его, придавала происходящему оттенок безопасности. — Позволь, — снова попросил Венти, его голос был тише, но обрел новую, зрелую твердость. Он взял из его рук маленький, шуршащий пакетик. Его пальцы все еще дрожали, но на этот раз он справился быстрее, под ободряющим, тяжелым взглядом Чжун Ли, под его тихим, ровным дыханием. Когда он закончил, профессор тяжело, с облегчением вздохнул, его веки на мгновение сомкнулись, и на его лице промелькнула тень какой-то первобытной, животной благодарности. — Спасибо, — это было похоже на низкую, хриплую молитву. Затем Чжун Ли взял стеклянную бутылочку с прозрачной, вязкой жидкостью. Он наклонил ее, и холодная капля упала на кожу Венти, заставив его вздрогнуть и ахнуть от неожиданности. — Сейчас согреем, — пообещал Чжун Ли, его пальцы, смазанные прохладным, скользким гелем, поочерёдно погрузились в Венти и стали двигаться — сначала осторожными, почти робкими кругами, затем настойчивее, целеустремленнее, готовя его, открывая. Он делал это медленно, тщательно, с почти научной дотошностью и бесконечным, испепеляющим терпением, пока Венти не застонал, глубоко и безнадежно, вскидывая голову и впиваясь пальцами в шелк простыней, его тело изгибаясь в немом, отчаянном требовании. — Чжун Ли… хватит… я больше не могу… пожалуйста… — он бормотал, уже не в силах выносить это сладостное, мучительное, растянутое до предела ожидание. Его тело было напряжено, как лук, с которого была готова сорваться тетива. — Проси как следует, — голос профессора прозвучал прямо у его уха, губо, властно и невероятно соблазнительно. Его пальцы грубо вошли до самого предела, задевая чувствительную точку внутри. — Скажи, чего ты хочешь. — Прошу! — выдохнул Венти, теряя последние остатки гордости и стыда, его голос сорвался на высокую, визгливую ноту. — Прошу тебя, возьми меня… Сейчас же. Теплые пальцы медленно покинули его, оставляя после себя назойливое чувство пустоты. И тут мир для Венти сузился до одной-единственной, разрывающей, белой точки боли, когда Чжун Ли, наконец, медленно, неумолимо вошел в него. Он резко, вскрикнул, и его тело напряглось, пытаясь вытолкнуть невыносимое вторжение, сжаться в комок. Слезы, горячие и соленые, брызнули из его глаз, потекли по вискам, впитываясь в волосы. — Тихо… тише, все хорошо, я с тобой, — Чжун Ли не двигался, застыв в этой самой напряженной точке. Брови резко сошлись на переносице когда Венти слишком сильно сжался вокруг него. Его руки крепко, почти болезненно держали Венти за бедра, не давая ему вырваться, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения, но невероятно, до слез нежным. Он прижимался губами к его мокрому от слез виску, шепча ободряющие, бессвязные слова, пока первая, самая острая волна боли не отступила, медленно сменившись давящим, незнакомым, всепоглощающим чувством невероятной полноты. — Дыши, Венти. Просто расслабься. Привыкни ко мне. И Венти пытался дышать, как ему говорили, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. И постепенно, с каждым глубоким, прерывистым вдохом, боль отступала, таяла, уступая место чему-то другому, незнакомому и пугающе интенсивному. Когда Чжун Ли, наконец, начал двигаться, сначала с микроскопической, почти незаметной амплитудой, Венти издал длинный, сдавленный, дрожащий стон. Это было непохоже ни на что из его предыдущего, скудного опыта. Это было не быстрым, веселым трением, ведущим к быстрой разрядке, а нечто всеобъемлющее. Каждое движение, каждый толчок был испытанием на прочность и откровением одновременно, открывающим новые, неизведанные глубины его собственного тела. — Вот так, — хрипло, с одышкой одобрил Чжун Ли, его ритм постепенно, по крупицам, набирая уверенность и амплитуду. — Вот так… Ты принимаешь меня так хорошо… так идеально… Его слова, обычно такие сложные, выверенные и многослойные, теперь были просты, прямы и животны, и от этого становились еще более возбуждающими, еще более унизительными и сладкими. Венти чувствовал, как окончательно теряет контроль над собственным телом, над голосом. Он стонал, поворачивая голову в сторону, смущенный этими дикими, незнакомыми, постыдными звуками, вырывавшимися из его горла помимо его воли. Чжун Ли мягко, но настойчиво вернул его лицо к себе. — Не прячься. Я хочу видеть. Хочу слышать каждое твое движение. Каждый твой вздох. И Венти сдался окончательно. Он позволил себе быть уязвимым, громким, откровенным, раздетым догола не только физически, но и эмоционально. Он смотрел в эти горящие, потерявшие всякую профессорскую холодность янтарные глаза над собой и видел в них мужчину — взволнованного, прекрасного в своей животной страсти и утраченном контроле. Его собственное тело, преодолев некий невидимый барьер, начало отвечать, подстраиваться под ритм, находить в этом глубоком трении странное, извилистое, нарастающее удовольствие. Оно подкрадывалось обманчивыми волнами, с каждой из которых мир сужался еще сильнее, выцветая до смутных пятен света и тени, пока не осталось только это: слияние тяжелого дыхания, оглушительный стук сердца в ушах, и нарастающий, неумолимый жар, клубящийся где-то в самом низу живота, сжимаясь в тугой, болезненный узел. — Я… я не могу… больше… — забормотал Венти, его глаза закатились, веки сомкнулись, тело мечулось в слабых, беспомощных конвульсиях, предвещающих неизбежное. — Можешь, — властно, почти жестоко прошептал Чжун Ли, его движения стали глубже, точнее, быстрее, находя самую сокровенную точку. — Со мной можешь все. Доверься мне. Отдайся. И Венти рухнул в бездну. Его крик был сорванным, глухим, переходящим в рыдание, тело выгнулось в немой, изогнутой судороге, и на мгновение его сознание просто исчезло, растворившись в ослепительной, белой, беззвучной вспышке чистого, нефильтрованного ощущения. Он чувствовал, как Чжун Ли, подстегиваемый его собственной бурной кульминацией, нашел свое завершение –тихий, сдавленный, глубокий стон, последнее, судорожное движение, замирающее в самой глубине, и затем полное, тяжелое, безвольное расслабление, обрушившееся на него всей своей массой. Они рухнули на простыни, сплетенные, мокрые, липкие и совершенно безвольные. Венти лежал, прижавшись горящим лицом к его потной шее, пытаясь вернуть в легкие воздух, а в голову сознание. Все тело горело, ныло и пульсировало с каждым ударом сердца, а в ушах стоял оглушительный звон. Чжун Ли, тяжело и прерывисто дыша, все еще не отпускал его, одна рука все так же лежала плашмя на его взмокшей спине, другая вцепилась в его влажные от пота волосы. — Ну и как? — тихо, после долгого, безмолвного перерыва, заполненного лишь звуком их затихающего дыхания, спросил Чжун Ли, его губы, шершавые и горячие, коснулись его виска. — Выжил, мой отважный исследователь? Венти фыркнул, и слабая, бессильная, но самая искренняя улыбка тронула его распухшие губы. —Еле-еле, — его голос был хриплым и разбитым. Он помолчал, собираясь с мыслями, пытаясь найти слова. — Это было… — Слишком? — предположил Чжун Ли, и в его охрипшем голосе прозвучала легкая, едва уловимая тревога. — Нет, — быстро, почти испуганно ответил Венти, наконец поднимая на него взгляд. Его глаза были влажными, отуманенными и по-детски удивленными, как у человека, впервые увидевшего море. — Просто иначе. Совершенно иначе. Я не знал… не думал, что так бывает. Чжун Ли рассмеялся — тихим, счастливым, свободным и удивительно молодым смехом, который Венти слышал считанные разы за все время их знакомства. — Это, мой ветреный, несмышленый ученик, и было главной целью сегодняшнего практического занятия. Он с видимым усилием оторвался от него, чтобы позаботиться о презервативе, и Венти, чувствуя странную, новую, почти болезненную пустоту от разрыва физического контакта, молча наблюдал за ним, за плавными движениями его рук в полумраке. Мир за окном все еще бушевал, завывая и хлеща снегом в стекло, но здесь, в этой комнате, пахнущей теперь их общим, терпким запахом, воцарился хрупкий, теплый, умиротворенный мир. Все обиды, вся злость и детское непонимание были без остатка сожжены дотла в этом очистительном огне, оставив после себя лишь усталую, сытую, беззащитную нежность и глубочайшее, молчаливое понимание, что для них обоих в эту зимнюю ночь что-то старое безвозвратно закончилось, а что-то новое и пугающе важное — только началось.

***

Наутро Венти проснулся от того, что в лицо ему ударил яркий, почти весенний, слепящий солнечный свет. Он был один в огромной, за ночь промерзшей кровати, укутанный в тяжелое одеяло, которое пахло чем-то неуловимо, но устойчиво — самим Чжун Ли. На прикроватной тумбочке аккуратно, с педантичной точностью, лежала его одежда, сложенная ровной стопкой. Тело ныло приятной, глубокой усталостью, а в памяти всплывали самые откровенные подробности прошедшей ночи, заставляя кровь снова и снова приливать к щекам и разливаться по телу томным, ленивым теплом. Он не сразу сообразил, где находится. Высокие потолки, книжные шкафы, доходившие до самого верха, строгая, дорогая мебель… Память вернулась к нему волной, и он с глупой ухмылкой уткнулся лицом в подушку, все еще хранившую следы чужого, теперь уже такого знакомого запаха. Из гостиной доносились тихие звуки — скрип половицы, мягкий звок фарфора. Венти, натянув джинсы и наскоро набросив футболку, босиком вышел из спальни. Чжун Ли стоял у панорамного окна с почти допитой чашкой кофе в руке, глядя на залитый солнцем, заснеженный, почти нереальный город. Он был уже одет в безупречный темный костюм, его волосы были снова убраны в строгий хвост, и лишь легкая небрежность в расстегнутой на две пуговицы рубашке и отсутствие галстука выдавали вчерашнюю ночь. — Доброе утро, — сказал он, обернувшись. Его взгляд был мягким, теплым, узнающим и полным той самой, новой, прочной близости, что возникла между ними за ночь. — Чай на кухне. И завтрак. Они молча позавтракали за массивным деревянным столом. Говорить было не нужно, все было сказано, прощено, понято и принято на другом, более глубоком уровне. Тишина между ними была теперь теплой и насыщенной, как чай, а не ледяной и колючей, как всю прошедшую неделю. Венти доел последний кусок тоста, чувствуя, как странно и непривычно видеть Чжун Ли в таком, пусть и отдаленно, домашнем виде. Когда Венти собрался уходить, натягивая свою поношенную куртку, Чжун Ли протянул ему его же, чуть помятую зачетку. — Пришлось порыться в твоих вещах, чтобы найти её. Извини. Венти взял ее, не понимая. Развернул. В графе «История искусств Древнего Востока» стояла аккуратная, филигранная подпись и слово «Зачет», выведенное уверенной, знакомой рукой. Он поднял на Чжун Ли широко раскрытые глаза, в которых смешались недоумение, стыд, смущение и зарождающаяся, неудержимая радость. — Но почему? Я же не сдал. Пересдача сегодня. Ты же сам сказал, что правила… — он запнулся, не в силах вымолвить до конца эту, теперь казавшуюся такой детской, претензию. Чжун Ли сделал шаг вперед, поправил на Венти сбившийся шарф и на мгновение, почти по-собственнически, задержал ладонь на его щеке. — Правила существуют для поддержания порядка, а не для того, чтобы лишать нас чего-то по-настоящему важного, — сказал он тихо, и в его голосе звучала легкая, почти озорная, но невероятно теплая улыбка. — Вы уже сдали ваш экзамен, Венти. Прошлой ночью. И продемонстрировали исключительную… усердность, прилежание и готовность к самому глубокому, самому вдумчивому изучению материала. Высший балл. Зачет. Венти почувствовал, как по его лицу разливается горячая, смущенная краска. Он потупил взгляд, но улыбка, широкая, беззастенчивая и счастливая, сама просилась на его губы, и он не стал ее сдерживать. — Это нечестно, — пробормотал он, но в его голосе не было ни капли протеста, одно лишь смущение, облегчение и переполнявшее его до краев счастье. — В любви и на войне все средства хороши, — парировал Чжун Ли, и его глаза, эти вечные, мудрые янтари, блеснули по-молодому озорно. — А это, насколько я могу судить, была любовь. Во всей её интенсивности и полноте. — Он посмотрел на Венти с внезапной серьезностью. — Но это не значит, что в следующий раз я буду столь же снисходителен к твоей подготовке. Усвоил? — Усвоил, профессор, — с наигранной почтительностью ответил Венти, все еще не в силах поверить в эту разворачивающуюся перед ним странную, чудесную реальность. — Теперь беги, а то на пару опоздаешь, — Чжун Ли легонько подтолкнул его к выходу. Венти кивнул, уже поворачиваясь к двери, как вдруг Чжун Ли мягко взял его за подбородок и, наклонившись, легко, почти невесомо чмокнул его в губы. Это было мимолетное, быстрое прикосновение, но в нем была вся нежность утра, все обещание и вся та робкая ласка, которую профессор все еще учился проявлять. — Теперь точно иди, — снова прошептал он, и Венти увидел в его глазах то же самое, еще не остывшее после ночи, тепло. Венти, с горящими ушами, выскользнул за дверь. Лифт, бесшумно спустившись вниз, выпустил его в парадную, пахнущую свежим ремонтом и морозом. Он толкнул тяжелую входную дверь и вынырнул на улицу. Ослепительный, почти невыносимый солнечный свет ударил ему в глаза, отражаясь от девственно-белого, нетронутого снега, укрывшего асфальт, крыши и голые ветки деревьев. Воздух был таким холодным, что перехватывало дыхание, но внутри Венти горел свой собственный, неугасимый костер. Он сделал несколько шагов по хрустящему насту, задирая голову к бездонному синему небу, и чувствовал, как смех подкатывает к его горлу — легкий, беззаботный, как в детстве. Прикосновение губ Чжун Ли все еще пылало на его собственных. Он достал телефон, почти не глядя нашел номер в быстром наборе и приложил аппарат к уху, все еще улыбаясь своему отражению в затемненном витринном стекле. Послышались длинные гудки. — Ну, привет, зачетник! — тут же снял трубку на другом конце провода жизнерадостный голос Далии. — Что, старина Моракс наконец-то сжалился и вписал тебе долгожданный «зачет»? Или тебя на вторую пересдачу гонят? Венти расхохотался, и его дыхание превратилось в облако пара в ледяном воздухе. Он посмотрел на заснеженный парк, на санки, на детей в ярких пуховиках, и его сердце распирало от какого-то нового, щемящего чувства полноты жизни. — Все таки, отчасти ты был прав, — выдохнул он в трубку, и его голос звенел непривычной для самого себя теплотой и легкостью. На той стороне провода наступила короткая, ошарашенная пауза. —По поводу чего это я, интересно, был прав? — наконец выдавил Далия. — Я, если что, всегда прав. Конкретики, я тебя не понимаю! — По поводу… насчет того, что есть более прямолинейный способ сдать зачет, — ухмыльнулся Венти, чувствуя, как снова краснеет. — И он сработал. Безоговорочно. В трубке раздался оглушительный, победный смех. — А-а-а! Ну конечно! Я же говорил! Значит, старина все-таки не железный! Ну что, доволен, герой нашего романа? Венти закрыл глаза, подставив лицо зимнему солнцу, и в памяти всплыло тепло руки Чжун Ли на его щеке, его сдавленное «спасибо» в полумраке спальни, и тот легкий, прощальный поцелуй. — Да, — просто и честно ответил он. — Очень. Всё идеально. — Ну, поздравляю, значит, — в голосе Далии звучала неподдельная радость за него. — Теперь давай, беги, сиди на своей скучной паре. А вечером все расскажешь. В красках! — Ага, — Венти убрал телефон и, засунув руки в карманы, побрел по сверкающему насту к университету. Мир вокруг был все тем же — холодным, сложным, бесконечно русским и зимним. Но сейчас он чувствовал себя его неотъемлемой частью. Он шел, и каждый его шаг отстукивал по хрустящему снегу один и тот же ритм: «За-чет. За-чет. За-чет». И это было самой прекрасной музыкой, которую он слышал в своей жизни.