a joke in the way that we rust

Минхо точно не уверен, когда всё началось, но знает себя достаточно хорошо, чтобы давно понять — конец этому положит не он. Он наблюдает за тем, как Джисон постукивает горлышком бутылки по губам, прежде чем сделать глоток пива, как Джисон смеётся над чем-то, что ему сказал Чан, и осознаёт: это никогда не закончится. Только не для него. Понимает и то, что никогда не освободится от неё — потребности, выжигающей все органы под рёбрами, словно тошнотой. Босая стопа Джисона под столом скользит вверх по его собственной. — Отвал башки, хён, — Джисон указывает бутылкой на пустые тарелки. — Однозначно лучший пулькоги, который я только пробовал. — Это не показатель, учитывая, что ты выживаешь только на сахаре и кофеине, — фыркает Минхо, поглаживая щиколоткой его лодыжку. — Ты вообще вспоминаешь, что тебе нужно питаться, когда весь день торчишь в студии? Чан смеётся, корча рожицу лучшему другу. — Эй, я вообще-то его кормлю. — Он пытается, — подтверждает Джисон. — Ты и сам не лучше, хён, — усмехается Минхо. В конце концов, Чан и Джисон вместе работают продюсерами в крупном агентстве и проводят в студии одинаковое количество времени. Он допивает свою бутылку, облизывает губы, и взгляд Джисона скользит к ним без малейшего стеснения. По крайней мере, так кажется Минхо: Джисон настолько очевиден, что в животе разливается чувство, отдалённо похожее на тревогу и слишком похожее на липкое, приторно-сладкое желание, медленно ползущее по венам. Сидящий рядом Чан улыбается, и на его щеках проявляются ямочки. — Но у меня ведь есть ты, чтобы заботиться, — он мило хлопает ресницами, накрывая ладонь Минхо, лежащую на столе, своей. — Ты его разбаловал, — хмыкает Джисон. — Хён теперь думает, что слишком хорош для рамёна. — Тогда он рискует помереть от голода, — беззаботно отвечает Минхо, но переворачивает руку и сплетает с Чаном пальцы. Тот смеётся, и в его глазах плещется счастье. — Миленько, — сухо бормочет Джисон, постукивая стопой по стопе Минхо. Минхо на него не смотрит. — Найди нам что-нибудь посмотреть, хён, а Джисони поможет мне убрать со стола. Ему ведь нужно как-то расплачиваться за еду, верно? Чан с усмешкой кивает и тянется к Минхо, прижимаясь к его губам своими. Тот отвечает на поцелуй — вдыхает знакомый запах сандалового парфюма и ванильного геля для душа, который они делят на двоих. Запах дома. Чан стал для него домом почти три года назад, и Минхо его любит. Он любит, правда. Минхо оставляет в уголке чужих губ последний лёгкий поцелуй, а затем бесцеремонно отодвигает Чана, надавив ладонью на лоб. Тот в ответ лишь смеётся, легко отстраняясь. Довольно улыбнувшись Джисону, который всё это время сидел не шевелясь, Чан встаёт со стула и выходит из кухни. Джисон провожает его угрюмым взглядом из-под полуприкрытых век, спрятанных за тёмными волнами спадающих на лоб волос, а затем вновь скользит глазами к Минхо. Тот молча вскидывает бровь, и Джисон поводит широкими плечами, словно освобождаясь от жёсткого, сковавшего всё тело костюма — а затем откидывается на спинку стула, и его улыбка вмиг становится хищной. Минхо резко вдыхает, когда что-то вдруг сворачивается в животе. Под пристальным взглядом Джисона он чувствует себя так, будто только что прыгнул со скалы — как и всегда. Когда-то Минхо думал о себе, как о хорошем человеке и достойном партнёре. В последнее время он старается не думать об этом вообще. — Снова закатишь истерику? — настороженно спрашивает Минхо, стараясь говорить как можно тише. Джисон смотрит на него широко раскрытыми невинными глазами, и Минхо отвечает столь же наигранным вздохом. Он уже знает, что в итоге будет иметь дело с одержимо-жадным, капризным Джисоном — словно Минхо должен чувствовать вину за то, что позволяет собственному парню себя касаться. А потом он будет дразнить за это Джисона и делать вид, будто раздражён — ведь таковы правила их странной игры. Однако она не доставляет такого уж веселья, когда один настолько влюблён, что задыхается чувствами, истекая ими сквозь поры и насильно выталкивая слова с каждым вздохом, а второй просто не прочь присунуть член куда не следует. Стул с визгом отъезжает по кафельной плитке, и Джисон недовольно морщится. Минхо не обращает на него внимания, поднимаясь на ноги и с излишней силой укладывая пустую тарелку Чана на свою. Фарфоровые края громко звякают друг о друга. Спустя мгновение Джисон фыркает и вскакивает следом, чтобы помочь. — Оставим их, или разломаем и выбросим? — буднично спрашивает он. Их плечи соприкасаются. Бицепсы Джисона напрягаются, когда он задевает руку Минхо. — Я тебя разломаю, — бубнит тот себе под нос. — У-у, детка, — шепчет Джисон с недобрым блеском в глазах. — Прямо у папочки под носом? По спине Минхо пробегает дрожь — наполовину от жара, наполовину от отвращения. Он стискивает зубы и пережидает момент, отталкивая Джисона бедром. Тот лишь смеётся, бормоча тихое «ну да, так я и думал». Они лавируют друг вокруг друга на узкой кухне — не слаженным механизмом, как Чан и Минхо, а отягощённые невысказанными словами и несделанными жестами. Опасно балансирующие на вечной грани, где один лишний взгляд или прикосновение могут стоить слишком многого. Отполированное дерево шкафчиков сверкает уютом — его привычный, безопасный уголок. Здесь, в окружении баночек с приправами, красных медных кастрюль, висящих над плитой сковородок и расписного серванта в углу, где хранится чайный сервиз любимой покойной бабушки Чана, Минхо больше всего чувствует себя самим собой. Он слышит, как Чан напевает себе под нос в гостиной — какую-то мелодию, что наверняка существует лишь в его голове, — и за долю секунды до того, как Минхо успевает прийти в себя, ему вдруг хочется смахнуть все тарелки со стола, разбить этот чёртов сервиз и начать рвать на себе волосы. Хочется вжать Джисона в холодильник и слизать с его языка вкус груш-пашот, которые они только что съели на десерт. Бросив взгляд на дверной проём, Джисон забирает тарелки из рук Минхо, ставит их на столешницу и подталкивает его к раковине. Ладонь вслепую находит полоску оголённой кожи между поясом джинсов и краем футболки. Большой палец мягко проводит по тазовой косточке. Минхо тихо выдыхает. Тёмная голова склоняется, идеально вписываясь в изгиб его шеи. Ресницы нежно трепещут на коже, когда Джисон утыкается носом в ключицу. На один короткий, умиротворяющий миг, Минхо обвивает рукой чужую талию, прикрывает глаза и скользит кончиками пальцев по мягкой щеке. В такие моменты он тоже чувствует себя самим собой, в этом вся и загвоздка. В последнее время Минхо на дух не переносит человека, который не может сомкнуть глаз по ночам, лёжа рядом с тихо похрапывающим силуэтом Чана — но Джисон видит его, и Джисон его хочет. — Я скучал, — бормочет он куда-то в линию челюсти Минхо. — Мы не виделись всю неделю. — Минхо-я, а про какой сериал я тебе вчера рассказывал? — кричит Чан из гостиной. Минхо усмехается с невыносимой нежностью. Джисон фыркает — вроде и по-доброму, а вроде и с лёгким раздражением, — а затем сжимает пальцами его талию. Они оба любят Чана, и от этого ситуация становится только хуже. Именно поэтому Минхо не может как следует осмыслить всё происходящее, даже когда они друг с другом вот так — сердцем к сердцу, грехом к греху. Они оба любят Чана — каждый по-своему. — Очень странные дела? — кричит Минхо в ответ, и Чан отзывается довольным «ага», а потом, судя по звуку, что-то опрокидывает и громко выругивается. Джисон качает головой, поднимая взгляд и улыбаясь. Эта улыбка лучезарна, в ней в кои-то веки нет даже тени грязных намёков, и Минхо беспомощно подаётся вперёд, мягко целуя Джисона и зарабатывая в ответ удивлённый вздох. Тот укладывает обе ладони на бёдра Минхо и жмётся ближе, приоткрывая рот и медленно отвечая. Губы ловят друг друга с тихим влажным звуком, кончики языков соприкасаются раз, затем ещё один — пока Минхо не отворачивается чуть вбок, напоследок клюнув Джисона в щёку. В этот момент он ощущает , как любовь переполняет его изнутри. — Иди помоги хёну, — бормочет Минхо, шлёпая Джисона по заднице. Тот тихо хихикает, напоследок сжав его талию, шепчет «приходи завтра» и неохотно отстраняется. Минхо кивает, разворачиваясь и упираясь руками в стойку, чтобы перевести дух. Джисон выходит из кухни, как ни в чём не бывало — будто его влажные губы не хранят на себе чужой вкус. — Память начинает подводить, дружище? — отдалённо слышится голос Джисона, и Чан громко возражает. От их смеха у Минхо почему-то начинает щипать в глазах. Три года назад, когда они познакомились, Чан устроился в агентство, где сейчас является главным продюсером их самой успешной айдол-группы. Минхо на тот момент только выпустился из кулинарного колледжа и получил приглашение на должность су-шефа в La Casetta — одном из лучших ресторанов западной кухни в городе. Предыдущие отношения Минхо закончились несколькими месяцами ранее — когда парень, с которым он встречался на тот момент год, ему изменил. Учитывая, что его эго было разбито вдребезги, а сердце всё ещё зализывало раны, Минхо поначалу особо не отвечал на упорные попытки Чана во флирт. Однако тот покорил его довольно быстро — умудрился вытащить Минхо из раковины и заставлял его глупо улыбаться в телефон, написывая сообщения с дурацкими пикап-фразочками, даже когда Минхо пригрозил заблокировать его номер. Ещё он брал Минхо до звёзд перед глазами — а потом долго обнимал, несмотря на вялые попытки его оттолкнуть, и спрашивал, как прошёл его день. — Чан отлично тебе подходит, — сказал однажды его лучший друг, Хёнджин. Минхо был с ним согласен. К своему ужасу, вскоре Минхо осознал, что хочет держать Чана за руку, готовить ему и слушать его до боли несмешные шутки. Он никогда не чувствовал себя настолько любимым, настолько ценным и желанным — поэтому, когда на первую годовщину Чан предложил съехаться, Минхо тут же согласился и был этому счастлив. Они были так счастливы. А потом, около девяти месяцев назад, лучший друг Чана вернулся из Лос-Анджелеса, где учился и работал последние несколько лет. Они вдвоём и коллега Чана — Чанбин — по-видимому, были знакомы с самой начальной школы. Чан настолько обрадовался возвращению Джисона, что помог ему устроиться в агентство, познакомил со всеми своими друзьями и без всяких колебаний интегрировал его в их с Минхо жизнь. Минхо не ожидал, что всё обернётся так. Конечно, он слышал о Джисоне, ещё задолго до того дня, когда впервые увидел его в холле компании. Минхо помнит, как их взгляды пересеклись и задержались друг на друге слишком надолго — посреди серого мраморного холла, погружённого в гул снующей вокруг безликой толпы. Помнит гордость и нежность в голосе Чана, когда тот сказал: «Джисон-а, это мой парень, Минхо». Джисон смотрел и смотрел на него — тёмным и тяжёлым взглядом — до тех пор, пока Минхо не почувствовал себя перед ним обнажённым и открытым, словно нежно-розовый оголённый нерв, подёргиващийся в странном предвкушении. — Хватит пялиться, — процедил Минхо сквозь зубы, пока они ждали Чана и остальных друзей в баре неподалёку. Джисон ухмыльнулся, сверкнув белоснежной улыбкой в темноте зала. Сидение из искусственной кожи проскрипело, когда он скользнул ближе к Минхо, обнажив острую коленку, что виднелась через дырку на штанине джинсов. Минхо убрал руки под бёдра и гулко сглотнул. Воздушно усмехнувшись, Джисон подтолкнул его ногу своей. — И тебе того же, детка. Это прозвучало как насмешка, как издёвка, и Джисон отодвинулся не сразу — даже после того, как пришли остальные. Отлип лишь в тот момент, когда Феликс запрыгнул на него с разбегу: Джисон поднялся с диванчика прямо с другом на руках, смеясь и радостно кружа его в воздухе. Кажется, они жили вместе до того, как Джисон переехал в Лос-Анджелес, а ещё были платонически влюблены друг в друга с первого взгляда — что бы это там ни значило. Немногим позже Джисону удалось очаровать остальных, и Минхо с тревожным интересом наблюдал, как все вокруг тянулись к нему, будто мотыльки на свет, пока Чан сиял улыбкой гордого отца. В какой-то момент Чанбин поймал его взгляд и снисходительно расплылся в своей фирменной кривоватой ухмылке, будто спрашивая: «и ты веришь этому парню»? Тёплое бедро Джисона оставалось прижатым к бедру Минхо под столом, а неугомонные короткие пальцы в первый же вечер зацепились за струны его души, бездумно дёргая за них, словно беспечный ребёнок игрался с гитарой. Минхо правда не ожидал, что всё кончится так. Это была искра. Минхо никогда не был из тех, кто постоянно твердил об «искре» — он никогда не думал, что любовь обязательно должна включать в себя горячий секс, ссоры и поцелуи под дождём, чтобы считаться настоящей. И он действительно любит Чана. Сейчас эта мысль кажется почти кощунственной — будто Минхо потерял на это право — но это чистая правда. Это та самая любовь, которая не причиняет боли. Которая будто согревает тёплым одеялом в холодное воскресное утро. Но потом появился Джисон, и они схлестнулись, словно две хаотичные разрушительные стихии. Минхо не питает ложных иллюзий насчёт того, что происходит между ними, но чувствует себя погубленным, опьянённым этим чувством — что кто-то видит его насквозь вплоть до самых уродливых трещин на душе. Что иногда он может говорить самые гадкие вещи в присутствии Джисона. Что его всё ещё хотят — даже такого. Минхо казалось, что он сойдёт с ума, если не сдастся. И он сдался. Сдался, позволив разобрать себя на части и собрать заново — да так, что теперь только Джисон знает, где должна быть каждая из них. Прошло уже полгода, и Минхо до сих пор не понимает, как позволил этому случиться — но знает, что для него это никогда не закончится. — Люблю тебя! — кричит Чан, прыгая на одной ноге по коридору в попытках натянуть кроссовок. На часах половина одиннадцатого утра, но он уже выглядит полумёртвым: глаза опухли, а осветлённые волосы растрёпаны во все стороны. Этой ночью он проторчал в студии до четырёх утра — снова — надрывая пятую точку ради какого-то там камбэка агентства. — Иди уже, — бубнит Минхо и невольно улыбается, когда Чан заливисто смеётся. Волоча за собой развязанные шнурки, Чан возвращается на кухню и тянется за поцелуем. Минхо отставляет кофе на стол и фыркает, но обнимает его в ответ. Он с трудом сдерживает резкий выдох, когда Чан покачивает его, будто в танце — ведь поясницу простреливает знакомой болью. Ёбаный Джисон. — Обед не забудь, — ворчит Минхо, подталкивая ланч-бокс по столешнице. — Я вставал с петухами не затем, чтобы он пропал зря. Это лазанья — потому что Чану вчера очень её захотелось. — Оу, да не обязательно было... Спасибо, милый! — говорит тот, сияя, словно гирлянда на рождественской ёлке. Чан похлопывает себя по карманам, убеждаясь, что взял с собой ключи, кошелёк и телефон, а затем, прижав бокс к груди, выбегает из квартиры. Пятью минутами позже, однако, возвращается, чтобы взять телефон, который всё же оставил на обеденном столе, и бормочет тихое «да-да, знаю» под тихий смех Минхо. Минхо отворачивается обратно, убирая кружку в раковину, и берёт со стола телефон. «Я сегодня еле хожу», — пишет он Джисону. — «Неси ответственность». Ответ приходит мгновенно: «Детка. Одно слово, и я женюсь на тебе прямо сейчас». Минхо фыркает, прислоняясь к столешнице, что неприятно впивается краем в бедро, и потирает грудь, в которой болит, будто ткнули шилом. Он постоянно говорит такие вещи, этот Джисон. Лжец, хочется упрекнуть его Минхо, но в действительности лжецы — они оба. «Хён сегодня поздно вернётся», — пишет он, и Джисон отвечает: «Я знаю :)» Минхо удаляет сообщения и плетётся в душ. После повышения до шеф-повара в La Casetta Минхо почти каждый вечер уходит с работы последним. К моменту закрытия кухни он проводит на ногах по десять-двенадцать часов и едва держит веки открытыми, однако бумажную работу и инвентаризацию тоже никто не отменял. Закрыв все задачи, Минхо обычно обнаруживает, что остальной персонал уже успел убраться и удалиться по домам. Иногда эта работа кажется изнурительной, но Минхо не жалуется: ему нравится коллектив, атмосфера, а ещё антуражное одноэтажное кирпичное здание со ставнями на окнах и старинной цементной плиткой на полу, привезённой прямиком из Европы. Владелец, эксцентричный пожилой итальянец, кажется питает к Минхо некоторую слабость — чем тот частенько и без зазрения совести пользуется, даруя себе почти полную свободу управления заведением и адаптируя меню под свой вкус. Он буквально расцветает, придумывая новые рецепты и обсуждая с владельцем старые — тот рассказывает Минхо о разных блюдах, которые встречал в своих путешествиях по миру, и при этом отвратительно флиртует, как и полагается семидесятипятилетнему озорному распутнику. Однако больше всего Минхо ценит моменты тишины и покоя, которые царят на его безупречной серо-стальной кухне после закрытия. Разделочные столы и плиты сверкают приятным металлическим блеском, а в воздухе витает аромат чистящих средств с лимонной отдушкой. Где-то под ним чувствуется едва уловимый след вездесущего сочетания чеснока, оливкового масла и базилика, который, кажется, способен забраться даже в самые отдалённые уголки. Сегодняшний вечер выдался, мягко говоря, цирком на колёсах. Один из официантов не явился на смену, что привело к нехватке персонала, а затем группа из восьмерых людей, от которых воняло как от целой пивоварни, заявилась без брони и потребовала столик. Когда менеджер сообщил, что ресторан заполнен под завязку, те попросту отказались уходить — учинили грандиозный скандал, и охране пришлось насильно выталкивать их за двери. Более того, любимому су-шефу Минхо вдруг без видимой причины скрутило живот, и тот не смог доработать до конца смены. Стажёр, которым пришлось его заменить, передвигался по кухне так осторожно и медленно, что раздражал и без того нервных работников, а затем — когда Минхо рявкнул, чтобы тот уже очнулся и вынул кактус из прямой кишки, — расплакался и убежал прочь. Наконец собравшись домой, Минхо обнаруживает, что на циферблате уже второй час ночи. Он запирает дверь служебного входа, ведущего на пустую парковку, прощается с упитанной рыжей кошкой, которая обычно отирается у ресторана, роясь в мусорных баках, — босс зовёт её Аранчини — и лишь потом замечает машину, припаркованную рядом с его собственной. Что-то бешено трепещет в животе. Минхо морщится, испытывая отвращение к самому себе. Окно яркого, но непрактичного красного Ягуара плавно опускается, обнажая чужую ухмылку. Несколько верхних пуговиц на тёмной рубашке Джисона расстёгнуты, рукава закатаны над рельефными предплечьями. На нём нет привычных серёжек и цепочек — видимо, на работе были какие-то важные встречи. Видимо, поэтому Чан ничего за сегодня и не написал. Снова. — Приветствую, шеф Ли, — тянет Джисон. Он кажется измученным: глаза покраснели, волосы в полнейшем беспорядке, но он всё ещё самый красивый человек, которого Минхо видел в своей жизни. — У меня есть особый заказ, — Джисон вытягивает губы трубочкой, громко причмокивая. Минхо усмехается, укладывая локоть на крышу машины. — Это было отвратительно, — улыбается он, протягивая свободную руку и мягко оглаживая чужую скулу. Джисон ластится к его ладони, словно кот, и тихо, хрипловато посмеивается. Ресницы на секунду приподнимаются, а затем веки прикрываются совсем. — Не ври. Тебе нравится. — Ты как будто сейчас заснёшь, — говорит Минхо вместо того, чтобы выпалить «я люблю тебя», обжигающее кончик языка. — Так и есть, — Джисон лениво откидывает затылок на сидение. — Мне потом нужно будет вернуться в студию. Просто хотел увидеть тебя, хоть минут на десять. Ты говорил, у тебя сегодня тяжёлый вечер? Сердце Минхо отчаянно вздрагивает в груди. Да, он писал Джисону — но лишь для того, чтобы немного выговориться. Он не то чтобы ожидал ответа. Цокнув языком в притворном недовольстве, Минхо приглаживает пальцами чужие растрёпанные волосы. — Ты себя в могилу сведёшь, — мягко говорит он. — Вы оба. И ты, и Чани. — Нет, — отвечает Джисон, не открывая глаз. Его лицо сейчас — почти сплошная тень. Лишь тусклый свет фонаря на углу слабо мерцает на несчастно искривлённой линии мягких губ и упрямой линии подбородка. Он хватает Минхо за запястье и прижимается губами к внутренней стороне, где под кожей трепещут вены. — Не говори о нём сейчас. Ты уничтожил их обоих, с ужасом думает Минхо. Мысли мечутся в голове и гоняются кругами за собственным хвостом, обнажив острые клыки. Не проронив ни слова, он отталкивается рукой от крыши и забирается на заднее сидение, вскидывая брови на Джисона через зеркало заднего вида. — Ох ты ж блять, — выдыхает тот, перелезая через панель с такой скоростью, что Минхо только и успевает усмехнуться. Тесновато, учитывая, что заднее сидение в Ягуаре едва ли существует, но они справляются. Это Минхо может ему предложить. Вдали от чужих глаз — маленькими, безрассудно отсечёнными осколками — он будет отдавать себя до тех пор, пока от него ничего не останется. Парковка ресторана погружена во тьму, за исключением одинокой камеры над дверью, направленной в противоположную сторону — так что Минхо без колебаний закрывает дверь и забирается Джисону на бёдра, тут же впиваясь в его губы поцелуем. Джисон запускает ладони в задние карманы его джинсов, сжимая ягодицы сквозь плотную ткань. — М-м, — мычит он, прикусывая нижнюю губу Минхо, — кто там говорил о ноющей заднице, за которую я должен нести ответственность? Минхо фыркает, прижимаясь лбом к чужому плечу, и тихо хихикает. Джисон устало усмехается ему в макушку. — Как романтично, Джисон-а. — Хочешь романтики? — он вынимает одну руку и звонко шлёпает Минхо по ягодице. Тот вздрагивает всем телом, шумно выдыхая в чужую рубашку. — Я тебя сейчас так красиво охмурю, бро, — угрожает Джисон, растирая горящую кожу, прежде чем шлёпнуть снова. Минхо выпрямляется, прожигая его тяжёлым взглядом. — Полегче на поворотах, — бормочет он, хватая Джисона за подбородок и резко запрокидывая его голову назад. — И что ты сделаешь, малыш? — глаза Джисона поблёскивают в приглушённом освещении. Он вскидывает бёдра навстречу Минхо, и тот чувствует себя глупым, обезумевшим от желания, ёрзая на чужих коленях и прерывисто выдыхая. — Кончишь в штаны? — посмеивается над ним Джисон. Запустив пальцы в волосы на его затылке, Минхо оттягивает прядь достаточно сильно, чтобы Джисон тихо застонал. Тот лишь притягивает его ближе, вжимаясь кончиком носа в основание шеи — с удивительной нежностью. Джисон раз за разом втягивает губами кожу, спускаясь поцелуями вдоль его ключиц, а затем ныряет под пояс джинсов, кружа пальцами около входа. Минхо жмурится и откидывает голову в сторону, позволяя Джисону оставить влажный поцелуй в ямочке над ключицами. Прошлой ночью они переспали дважды, и Джисон явно вошёл во вкус, совершенно вымотав Минхо его собственным вибратором внушительных размеров между раундами. Утром Минхо даже слегка прихрамывал на одну ногу — но наслаждался каждой секундой. — Хочешь сегодня сверху? — предлагает Джисон и тут же прикусывает гладкую шею, отчего у Минхо перехватывает дыхание. Он невесомо скользит по коже краями зубов, и где-то на задворках сознания Минхо лениво вспыхивает красный огонёк. Однако он не может думать ни о чём, кроме того, насколько ему хорошо — ни о чём, кроме жгучего удовольствия, когда пальцы Джисона скользят вниз по ложбинке между его ягодиц, а зубы, дразня, царапают шею. — Нет, — раздражённо фыркает Минхо, раздвигая колени как можно шире, чтобы потереться о чужой пах через одежду. — Хочу тебя внутри. — Конечно, хочешь, — отвечает Джисон с нежностью, от которой почти становится больно. Он прижимается поцелуем к укусу на шее Минхо, будто пытаясь приглушить боль. Горячее дыхание обжигает влажную от жара кожу. Кончик пальца снова поглаживает его вокруг входа — сухо, настойчиво, — и Минхо пытается вывернуться, отстраниться, но снова подаётся обратно к чужой руке, не понимая, хочет ли пожаловаться или попросить большего. Джисон обвивает рукой его талию, удерживая на месте. Он не пытается проникнуть внутрь, но от этого предвкушения — или угрозы — желудок Минхо переворачивается с ног на голову. — Оу, — мурлычет Джисон в чужой подбородок — до раздражающего снисходительно. Он фыркает от смеха, когда Минхо вслепую шлёпает его по лицу. — Ты же выдержишь, малыш, правда? Минхо клялся себе не сравнивать, но правда в том, что он никогда не рассказывал Чану, что иногда специально плохо растягивал себя перед сексом — ведь ему нравится, когда немного больно. Нравится, когда он чувствует внутри это распирающее давление. Не то чтобы ему доставляет удовольствие именно боль — скорее, то ощущение полной использованности и мучительной чувствительности, от которой перехватывает дыхание. И дело не в том, что он не доверяет Чану. Если честно, Минхо уверен, что тот бы и бровью не повёл, если бы он рассказал. Чан бы никогда не позволил Минхо чувствовать себя неловко, даже если бы сам был не в восторге от его идеи. Просто… до этого Минхо и сам не подозревал. Он узнал этот факт о себе с Джисоном, и мысль о том, чтобы поделиться этим с кем-то ещё, вызывает у него тошнотворное чувство отвращения — словно это какое-то предательство. Какая ирония. Минхо дёрганно кивает. — Продолжай, — выдыхает он. Джисон согласно мычит. Не спрашивает Минхо, уверен ли он — доверяет, ожидая, что тот сам скажет, чего хочет, или остановит его, если в этом будет необходимость. Минхо доверяет ему точно так же. Между ними нет места неловкости — даже если один из них, или сразу оба, понимают на полпути, что процесс никак не складывается, и им хочется остановиться. Как в тот раз, когда Минхо слишком погрузился в собственные мысли, занервничал и попросил расстегнуть наручники, что приковывали его к изголовью. Джисон тогда объезжал его с таким энтузиазмом, будто от этого зависела вся его жизнь — весь вспотевший, тяжело дышащий, и, судя по виду, в нескольких секундах от того, чтобы кончить на члене Минхо. Его даже было немного стыдно останавливать. Однако Джисона это совершенно не смутило — он тут же приподнялся, выпустив из себя чужой член, и перенёс вес тела вперёд на дрожащих коленях. Смазка поблёскивала на внутренних сторонах его бёдер, когда он потянулся, чтобы расстегнуть липучки на запястьях Минхо, напевая себе под нос мелодию из опенинга какого-то аниме. Ну форменный псих. Джисон спросил Минхо, хочет ли тот просто полежать в обнимку — так нежно, будто твёрдый член всё ещё не покачивался тяжестью между его ног. Минхо вдруг захотелось вырвать себе сердце и бросить его в Джисона, словно гранатой. Вместо этого Минхо перевернул его на живот и трахал до тех пор, пока Джисон не перепачкал все свои египетские простыни. Растёкшись щекой по матрасу, Джисон просил Минхо кончить на него, а затем лежал, сладко распластавшись с блаженной улыбкой, пока сперма стекала вниз по его ягодицам — держа Минхо за руку, благодаря его и уничтожая последние остатки его здравого смысла. Они так идеально дополняют друг друга, что иногда это вызывает в Минхо иррациональную злость. Где-то здесь должна крыться шутка — о том, что Минхо нужно было сначала сломать, чтобы его части так идеально подошли к чужим. Всё ещё прижимая Минхо к себе, Джисон тянется между сидений, чтобы открыть бардачок. Он достаёт маленький бутылёк смазки, затем упаковку презервативов, и Минхо чувствует, как к горлу подступает горечь. В последнее время они не спали в машине Джисона. Он сдерживает рот на замке и разводит бёдра чуть шире — закрыв глаза и стараясь не думать об этом, не представлять лишних образов, пока Джисон вводит в него два скользких пальца. Минхо, честно говоря, больше и не нужно — он с лёгкостью принимает их и резко бросает Джисону, чтобы тот, сукин сын, уже наконец поторопился. Наскоро стянув с них обоих штаны, Минхо прижимает головку чужого члена к своему входу. Тяжело выдыхает, когда она проскальзывает внутрь, и наблюдает за тем, как губы Джисона беззвучно приоткрываются, когда тот откидывает голову на сидение. Как Джисон скользит тёмными, сощуренными глазами ниже — туда, где Минхо вновь медленно опускается на него. В машине становится слишком душно, слишком жарко. По затылку Минхо стекают капли пота. Спинка кожаного сидения липнет к влажным предплечьям, вжатым по обе стороны над головой Джисона. Ладони поглаживают его бёдра, то и дело скользя к внутренней стороне. Джисон тянется, чтобы поцеловать Минхо в уголок губ, и тихо хрипит: — Видел бы ты, как выглядишь, когда открываешься только для меня. — Двигайся уже, ленивый выпендрёжник, — сердито шепчет Минхо, чувствуя одновременно жар, боль и дискомфорт в тесном пространстве. Желая оказаться ещё ближе. Желая, чтобы это никогда не заканчивалось. Пальцы впиваются в плечи Джисона, и тот снисходительно усмехается, снова целуя его в губы — прежде чем схватить за бёдра и толкнуться внутрь. Стоит Джисону войти до конца, Минхо чувствует, будто вот-вот разойдётся пополам. — Ох, чёрт, — шипит он, прижимая ладонь к подрагивающему животу, словно надеясь почувствовать Джисона там, глубоко внутри себя. Боль кажется такой сладкой — почти невыносимой, но даже близко не достаточной — и Минхо позволяет ей себя расслабить. Надеется, что завтра она всё ещё будет напоминать о том, что он сделал сегодня. — Всё в порядке, — бормочет Джисон ему на ухо бархатным, успокаивающим голосом. Пальцы ласкают нежную кожу там, где Минхо растянут вокруг него, и тот всей душой ненавидит беспомощный звук, который издаёт в этот момент — хнычущий стон, от которого мигом вспыхивает жаром всё лицо. — Тс-с, тс-с, всё хорошо, малыш, — нежно пропевает Джисон, будто баюкая, и — боже — Минхо клянётся, что не оставит от него живого места в ту же секунду, как всё закончится. Минхо приподнимается на коленях и опускается обратно, судорожно нащупывая грудь Джисона в поисках поддержки. Тот, крепче сжав ладони на бёдрах Минхо, тянет их на себя и толкается навстречу — ещё и ещё. Минхо так хорошо, что всё его тело вибрирует, словно оголённый провод. Он накрывает собственный член ладонью и сжимает его, блаженно запрокинув голову. — Смотри на меня, — шепчет Джисон, и Минхо слушается. Перед глазами плывёт, когда Джисон выходит из него и толкается вновь, вновь и вновь — до тех пор, пока с губ Минхо не срывается череда влажных всхлипов. — Смотри, кто заставит тебя кончить, — тяжело выдыхает он. Минхо резко опускается вниз, сжимаясь вокруг Джисона и изливаясь — внезапно и обильно, запачкав всю его дизайнерскую рубашку. Руки начинают дрожать. Минхо потирает влажной ладонью головку собственного члена, пока паническое «чёрт-чёрт-чёрт, слишком» не начинает смешиваться с расслабляющим удовольствием. Он рефлекторно сжимается вокруг чужой длины — настолько ощутимо, что Джисон стонет, сильнее вжимая Минхо в свою грудь, вскидывая бёдра и следом изливаясь внутрь. Внутрь презерватива — Минхо предпочёл бы, чтобы его сейчас не существовало. Спустя несколько секунд он приподнимается и оказывается перед Джисоном на коленях. Член легко выскальзывает, и Минхо вновь сжимается, вздрагивая от тоскливой пустоты, однако Джисон тут же проникает внутрь вновь — по ощущениям, не меньше чем тремя пальцами, и непристойно хлюпая смазкой. Минхо вскрикивает, дёргаясь назад, но в этой чёртовой машине деться буквально некуда. — Прекрати, мелкий засранец, — цедит он сквозь зубы, упираясь ладонью в крышу, чтобы удержать равновесие. В тёмном полумраке Джисон смотрит на него с самодовольной расслабленной ухмылкой на припухших губах — выкручивая запястье и проникая ещё глубже. Вздох застревает где-то в горле. Минхо впивается пальцами в измятую перепачканную ткань чужой рубашки. — Что я скажу хёну, если он захочет секса? — гневно бормочет он, но невольно отводит бёдра навстречу. — Это будет всё равно, что бросать теннисный мяч по коридору. Джисон давится резким смешком. — Боже, заткнись, — он накрывает свободной рукой щёку Минхо и притягивает его к себе, требовательно впиваясь в губы. — Грубо, — хмыкает Минхо, довольно улыбаясь и в отместку прикусывая нижнюю губу Джисона — настолько сильно, что тот тихо выругивается. Минхо слабо усмехается, но вдруг издаёт тихий, хриплый стон, когда Джисон сгибает пальцы внутри. «Кажется, со мной что-то не так. С нами обоими», — думает он. Минхо не понимает, как позволил всему этому зайти настолько далеко. Как лёгкая интрижка превратилась в нечто дикое и чудовищное — в то, что пожирает его сердце и сбивает с пути. И всё же, он собирает в своей памяти каждое мгновение, словно жемчужины на ожерелье. Почему-то даже чувство вины, въевшееся в душу Минхо кровавым пятном, не омрачает его яркий блеск. — Хён, какого чёрта, — ахает Хёнджин, нагибаясь через столик и оттягивая воротник чужой рубашки. — Ты чего? — Минхо отбрасывает его руку в сторону, опасно щурясь. — Проснулся и решил, что готов лишиться парочки пальцев? Хёнджин фыркает и заправляет длинную прядь за ухо, вновь откидываясь на спинку стула. Недолго подумав, берёт в руку свой розовый лонг-дринк и шумно отпивает через трубочку. Сегодня они решили устроить, цитата Хёнджина, «подружеский вечер» — ведь парень, с которым он активно общается, уехал из города, и теперь ему скучно и одиноко. У Минхо сегодня выходной; к тому же, он и так просидел дома в одиночестве пять вечеров подряд, так что согласился сходить с другом выпить. Бар, в который они пришли, оказывается полнейшей безвкусицей c закосом на двадцатые — с кожаными диванами в стиле Честерфилд и огромными картинами в позолоченных рамках, которые выглядят настолько увесистыми, что наверняка раздавили бы человека в котлету, упади они со стены. Ну, хотя бы напитки приемлемые — и по разумной цене. — Что ты такое сотворил с Чани-хёном? — Хёнджин с интересом склоняет голову, балансируя на задних ножках стула. — Ты конкретно его разозлил, или что? Проходящая мимо официантка бросает на него недовольный взгляд. Хёнджин, кажется, не замечает. Минхо медленно моргает, не совсем понимая вопроса. — Я не видел его уже сколько, два дня? — он отпивает глоток своего Old Fashioned и покачивает стакан, проводя подушечкой большого пальца по бороздкам хрусталя. Минхо не слышал, как Чан вернулся домой прошлой ночью, а когда проснулся утром, того уже не было дома. — Он вечно в студии. Хёнджин резко подаётся вперёд, с громким стуком впечатывая передние ножки стула в пол — и тут до Минхо доходит. Он перестаёт дышать. Прижимает ладонь к шее и чувствует на коже фантомную остроту зубов Джисона. Тепло его дыхания. Едва уловимый шёпот на ухо. Лёгкие будто сжимаются в тисках. Огромные глаза Хёнджина прикованы к Минхо, их уголки сморщены от непонимания. — Хён, — поражённо шепчет он, и тот прикрывает глаза, делая отчаянный вдох. Они с Хёнджином знакомы десять лет. В их отношениях нет места ни лжи, ни умалчиваниям. Ему уже не выбраться сухим из воды. — Минхо-хён… Напиток Минхо проливается через край, когда он ставит стакан на стол. — Ни слова, — хрипло выдыхает он. — Кто? — требовательно спрашивает Хёнджин, потому что… ну конечно он спросит. Он лучший друг Минхо, он его искренне любит, и Минхо хочется плакать, но он не станет. Не станет и обременять Хёнджина тяжестью сердца, которое не заслуживает того, чтобы быть разбитым. — Не надо, — повторяет Минхо и чувствует хватку на своём запястье. — Кто, чёрт возьми это был, хён? — спрашивает Хёнджин агрессивным шёпотом, привставая со стула и нависая над столиком. — Джисон, — отвечает Минхо, сам пугаясь этому признанию. Фоновый гул бара будто вдруг резко усиливается, достигая оглушительной громкости. Минхо хочется зажать уши ладонями, но он лишь поднимает глаза, чтобы посмотреть на друга. — Это был Джисон. — Господи Боже, — Хёнджин безвольно плюхается обратно на стул. Выражение его лица колеблется где-то между отчаянием и абсурдной, нерешительной надеждой. — Вы были пьяны? Это была… ошибка, или? Минхо сжимает челюсти, медленно качая головой. Слышится истеричный смешок. — Несколько месяцев назад Чанбин-хён — Бини — сказал… — Хёнджин замолкает и отворачивается, будто больше не может смотреть в его сторону. — Я думал, что у него крыша поехала, — тихо добавляет он, словно самому себе. Минхо чувствует, как кровь стынет в жилах. Чанбин настолько любит Чана, что иногда это даже немного сбивало Минхо с толку. За Чана он, возможно, мог бы кого-то покалечить или даже убить, не задав при этом ни единого вопроса. Когда Чанбин улыбается, он выглядит, как плюшевый медвежонок, но его глаза способны сдирать слои лжи и плоти до самых костей — пока не заглянут прямо в душу. Минхо все эти месяцы держался рядом с ним настороже. — Он сказал что? — Минхо хватает Хёнджина за запястье онемевшими пальцами, и тот отдёргивает руку настолько резко, что проходящая мимо официантка останавливается возле их столика. Она переводит пристальный взгляд от одного к другому, и Минхо расплывается в приторной улыбке. Возможно, сейчас он походит на те самые жуткие фотографии улыбающихся маньяков на фоне ростомера. — Можно нам обновить, пожалуйста? — Конечно, — медленно произносит она, бросая настороженный взгляд на Хёнджина, чьи глаза остаются прикованы к деревянной стене, а затем направляется обратно к бару. — Он сказал Чани-хёну, что ему следует держать Джисона от тебя подальше, — всё же отвечает Хёнджин. — А хён на него разозлился. — Я знал, что у Чанбина со мной какие-то личные счёты, — бормочет Минхо, морщась, когда залпом допивает остатки коктейля. — А что, с ним ты тоже трахался? — сердито смотрит на него Хёнджин. — Если бы да, он бы так не выёбывался, — говорит Минхо, совершенно неуместно усмехаясь. Внутри его словно парализовало — будто нервные окончания отмерли от нескольких месяцев игры с открытым огнём, который он прятал у себя под языком в строжайшем секрете. Не выдержав осуждающий взгляд друга, Минхо прижимает тыльную сторону ладони к губам и резко выдыхает. — Я расстанусь с Чаном, — добавляет он, чувствуя, как дрожит голос. Хёнджин смотрит на Минхо так, будто видит его в первый раз. — Почему? — с неверием спрашивает он. — Ты ещё можешь всё исправить! Минхо хватает новый стакан в ту же секунду, как официантка ставит его на стол, и осушает добрую половину чередой долгих глотков. Промаргиваясь слезящимися глазами, выдавливает: — Я должен был это сделать уже давно. Сидящий напротив Хёнджин вдруг начинает плакать — крупные, тяжёлые слёзы стекают одна за другой по точёному лицу. — Не вздумай терять любимого человека ради глупой интрижки, — он хлюпает носом, со злостью вытирая щёки. Хёнджин кажется крошечным и совсем юным — вот так, сгорбившись на коричневом кожаном стуле, с побледневшим лицом и дрожащими губами. Всё, что Минхо может видеть в нём в этот момент — лишь мальца на детской площадке, который попросил пятнадцатилетнего Минхо починить погнутое колесо на его велосипеде. «Ты лучший, хён-а!» — завизжал от восторга Хёнджин, когда Минхо удалось вправить дуги обратно. Он смотрел на Минхо с такими звёздами в глазах, будто тот был как минимум Суперменом. — Это не интрижка, — говорит он. Слова режут, словно осколки фарфора, рассыпавшиеся по полу. — Для меня — нет. Минхо позволяет другу смотреть на себя, позволяет разглядеть всю правду, и тот вдруг замирает, широко распахнув глаза. — О… — говорит Хёнджин, и выражение его лица едва заметно смягчается. — О, нет. В аляпистой уборной с латунными кранами и резными мраморными раковинами Хёнджин помогает ему перекрыть синяк тоналкой. Минхо, запрыгнув на столешницу, лениво болтает ногами, пока тот орудует кистями на его шее. — Ты бы стал встречаться сразу с обоими? Если бы был такой вариант, — бубнит Хёнджин. Минхо замирает и медленно моргает — один раз, а затем ещё. Вопрос вполне закономерный. В прошлом году Хёнджин встречался с двумя парнями сразу, и все они были счастливы вместе — до тех пор, пока одному не пришлось переехать по работе. Тогда отношения со вторым тоже понемногу пошли под откос. Минхо не знает как объяснить, что он чувствует. Что иногда ему больно думать о Джисоне, но он за эту боль благодарен — потому что раньше и понятия не имел, что может ощущать столько и сразу. Он не уверен, что в центре его сердца есть место для кого-то помимо Джисона; к тому же, Чан заслуживает лучшего, чем быть чьим-то запасным колесом. — Нет, — наконец отвечает он, тыкая пальцем себе в шею. Болит сильнее, чем он ожидал. Не от давления, конечно, а от признания правды вслух — хотя шея тоже ноет как пиздец. Хёнджин тут же шлёпает Минхо по руке и начинает прохлопывать кожу пуховкой. Храни божечка его и его передвижной салон красоты. — Так значит, — тихо спрашивает Хёнджин, — ты разлюбил хёна? — Хм, — Минхо постукивает пальцами по кожаной ткани на колене. Он не особо хорошо изъясняется даже в лучшие дни, потому что ему сложно позволить другим запустить пальцы в самую гущу своих мыслей и чувств. — Я не знаю, как бы это… Чани-хён — мой друг, а ещё мой парень, мой сосед по квартире, и я не могу это, типа… разделить. Наверное, в каком-то смысле, я буду любить его до конца своих дней. Но Джисон-… — он качает головой, опуская взгляд на полированные носы своих челси, и тихо продолжает: — в моей голове я принадлежу ему. — Вау, да ты серьёзно вляпался, — Хёнджин смотрит терпеливо, без осуждения, и у Минхо отчего-то теплеет внутри. Он протягивает руку, щипает Хёнджина за щеку, и тот отшатывается, громко взвизгивая, словно мстительный призрак. Парень, зашедший в уборную в ту же секунду, рефлекторно взвизгивает следом. Едва не споткнувшись о собственные ноги от испуга, он вваливается в ближайшую кабинку и с грохотом захлопывает за собой дверцу. Минхо закатывается смехом — наверное, слишком громко. Хёнджин, едва слышно хихикая, шикает на него. — Но я одного не понимаю, — говорит он, потирая пострадавшую щёку. — Почему ты тогда просто не расстался с хёном? Это ведь продолжается уже несколько месяцев. — Я уже столько раз думал о том, чтобы от него уйти, — Минхо фыркает, запрокидывая голову и рассматривая янтарные стеклянные фонарики, свисающие с массивных цепей. — «От него уйти». Господи, как же глупо звучит. Мы что, на Love Island? — Ты смотришь эту дрянь, серьёзно? — Хёнджин морщится, застёгивая косметичку. — Тогда не удивительно, что ты клюнул на Джисона. Спустя долгие пару секунд ошеломлённого молчания Минхо закатывается смехом. — Ну правда, Хёнджин-а… оскорблять меня здесь, всего в трёх метрах от унитаза, в который идеально поместится твоя голова, — Хёнджин лишь закатывает глаза, и Минхо добавляет, уже тише: — Я просто не смог решиться, ладно? Не смог причинить ему такую боль. Хёнджин окидывает его равнодушным взглядом. — И поэтому решил поберечь его чувства, продолжая трахаться за его спиной с его лучшим другом, — Минхо пожимает плечами, на что Хёнджин качает головой, склоняясь чуть вперёд и оценивающе разглядывая чужую шею. — А Джисон? — осторожно бормочет он. — Джисон тоже тебя любит? — О, в этом я сомневаюсь, — говорит Минхо с жизнерадостностью клоуна-маньяка. Хёнджин хмурится, и Минхо вновь пожимает плечами, болтая ногами в воздухе. — Я достаточно ему нравлюсь, но, думаю, в этом случае его больше привлекает ощущение табу, — он щурится на Хёнджина. — Ну, знаешь, присунуть член в запретный плод. — О, боже, — доносится из кабинки. — Расслабь там жопу и давай потише, — повышает голос Минхо, и Хёнджин со шлепком зажимает рот обеими руками. — Перестань пугать людей, чудовище, — выдавливает он, но плечи трясутся от беззвучного смеха. Минхо отвечает едва заметной ухмылкой. — Лишают последней радости. — Слушай, я не знаю Джисона так же хорошо, как очевидно знаешь ты, но... ты уверен насчёт этой штуки… с плодом? Или опять надумываешь за других? — Хёнджин прислоняется бедром к столешнице. — Потому что это не самое приятное, что можно сказать о человеке, которого любишь. — Ну… — Минхо разводит руки, будто говоря «а чего ты ожидал». — Оказывается, и я не самый приятный человек, милый. Хёнджин, вздохнув, чуть нагибается и прижимает Минхо к своей груди. Тот вздыхает следом. — Это моё наказание? — Минхо похлопывает Хёнджина по спине, и тот всхлипывает у него на плече. — Людей не наказывают за то, что они идиоты, хён, — говорит Хёнджин с мягким влажным смешком. — Просто вытащи голову из задницы и поскорее разберись со всем этим хаосом. Минхо, пожалуй, не может с этим поспорить. — Хёнджин знает, — первое, что говорит он, когда Джисон берёт трубку. На другом конце провода молчат. Минхо ждёт, вскидывая ладонь на прощание, когда Хёнджин выглядывает из окна такси и машет с намокшими глазами, будто они возлюблённые из трагичной мелодрамы, что прощаются на вокзале навсегда. Он даже не пьян, и почему-то от этого ситуация кажется ещё комичнее. Когда такси растворяется в потоке машин, Минхо отходит от входа в бар, проталкиваясь сквозь толпу людей, оживлённо болтающих и смеющихся неподалеку. Ранняя июльская ночь, тяжёлая от запаха табака и парфюма, кажется слишком тёплой. Минхо начинает потеть даже в шёлковой рубашке. — Что именно он знает? — наконец спрашивает Джисон. Минхо слышит, как на фоне закрывается дверь, и представляет, как тот выходит из студии, которую делит с Чаном и Чанбином. — Всё, — говорит он, выгибая бровь, когда ловит взгляд парня, что без стеснения рассматривает его, привалившись плечом к стене здания. Незнакомец, кажется, даже не смущается от того, что его поймали — лишь выпускает облако сигаретного дыма и недвусмысленно ухмыляется. Минхо показательно отводит взгляд. — Он знает, потому что ты ему рассказал? — в голосе Джисона не проглядывается ни единой эмоции. — Иди нахер, — фыркает Минхо. — Встретимся у тебя? Джисон выдыхает в трубку. Слышится тихий влажный звук, будто он оттягивает зубами нижнюю губу. Он всегда делает так, когда нервничает. — Буду через полчаса. Парень, видимо, всё же решает попытать удачу — вразвалочку направляется к Минхо, запустив руки в карманы. — Губу себе не откуси, — инструктирует Минхо Джисона, с усмешкой поглядывая на уверенный силуэт. — Она красивая, мне нравится. Прежде чем положить трубку, он слышит тихий смех. — Дэмн, а ты красавчик, — тянет парень, подойдя вплотную и одарив Минхо очередной ослепительной улыбкой. Тот смотрит на него с пустым выражением лица. — Хочешь, составлю тебе компанию? Минхо усмехается, убирая телефон в задний карман и вскидывая руку, чтобы поймать проезжающее такси. — Мне и без этого её хватает. «Хёнджин накидался в ноль, я везу его домой», — пишет Минхо Чану. — «Останусь ночевать у него. Не забудь поужинать.» «Ок», — отвечает Чан и не пишет ничего больше. Минхо добирается до квартиры Джисона уже после часа. Тот живёт в шикарном старом доме, с высокими потолками и широкой подъездной лестницей с железными перилами. На каждом этаже всего по две квартиры. Джисон ждёт в дверях, наблюдая за тем, как Минхо поднимается по ступенькам. На нём старая футболка без рукавов с логотипом какой-то рок-группы и джинсы, разодранные до такой степени, что это кажется почти непристойным обнажением. Из-за фиолетовых теней, залёгших под глазами, Джисон выглядит так, будто не смыкал глаз уже несколько дней. Возможно, так и есть — учитывая, что он безвылазно пропадает в студии с Чаном. Ну, за исключением того, чтобы время от времени отлучаться и трахать его парня. Джисон тут же притягивает Минхо в объятия, сцепляя руки на его талии. — Отлично выглядишь, малыш, — бормочет он, мажа губами по мочке чужого уха. — Прости, от меня, наверное, воняет. С утра не был в душе. Уткнувшись в обнажённое плечо, Минхо втягивает носом воздух. — Так и есть, — подтверждает он. От Джисона и правда немного пахнет — застоявшимся кофе с едва уловимым оттенком его любимого тяжёлого термоядерного одеколона, и совсем немного потом — но Минхо нравится. Он целует выступающую косточку на плече, скользя губами вверх по чужой шее, где глухо стучит пульс, и напоследок проводя языком по солоноватой коже. — Ты меня сейчас облизал? — спрашивает Джисон, посылая вибрации по языку Минхо. Какое же странное чувство — он будто может почувствовать чужой голос на вкус. — Ага. — Извращенец, — тепло усмехается Джисон, закрывая дверь ногой. Он тут же вжимает в неё Минхо и крепко обнимает снова. Минхо с дрожащим выдохом вцепляется в его майку и прижимается к коже очередным поцелуем — на этот раз в выдающуюся мышцу бицепса. У Джисона дома, как и обычно, бардак: квартира завалена блокнотами и всяким оборудованием для создания музыки, наушники забыты на мягком, до нелепого дорогом синем бархатном диване. Свет везде выключен, за исключением напольной лампы с витражным абажуром в углу гостиной. Она отбрасывает на стены разноцветные блики, отчего комната выглядит так, будто находишься внутри калейдоскопа. — Как? — спрашивает Джисон, опираясь предплечьем на дверь. — Увидел шею, — Минхо мягко перебирает волосы на затылке Джисона. Ему и правда стоило бы помыться, но Минхо всё равно — он спускается пальцами за ухо Джисона и прижимается губами к его виску, на что тот, вздрогнув всем прижатым к Минхо телом, тихо посмеивается. — Я даже не заметил. Хёнджин помог мне всё замазать, но как-то не хотелось сегодня пересекаться с хёном. — Как думаешь, Хёнджин ему расскажет? — Не задавай идиотских вопросов, — Минхо отстраняется и недовольно смотрит на него, скользя ладонью с затылка на шею. Решает не спрашивать, оставил ли Джисон укус намеренно. — Я расстанусь с ним, — вместо этого отвечает он. Джисон поджимает губы и широко раскрывает глаза, будто спрашивая «какого чёрта». — Почему? — фыркает он, отстраняясь следом. — Можно же просто несколько дней перекрывать тоналкой. — А что потом, Джисон-а? — Минхо чувствует, как гнев начинает бурлить внутри, просачиваясь сквозь трещины в его сердце. — Будем продолжать врать и встречаться тайком? Ты сам от этого не устал? Выражение лица Джисона вмиг становится ледяным. Он складывает руки на груди. — Ты устал от меня. Ты это сейчас мне пытаешься сказать, хён? Минхо шлёпает его по груди. — Я, как раз, пытаюсь сказать прямо противоположное! Джисон продолжает смотреть на него с нечитаемым выражением лица. — Ты разобьёшь Чану сердце. — Мы уже это сделали, — Минхо похлопывает Джисона по щеке и добавляет скрипучим безвольным голосом: — Просто он ещё об этом не знает. Джисон, фыркнув, разворачивается к нему спиной и проводит обеими руками по волосам. Кажется, сейчас он ведёт сам с собой несколько разговоров одновременно, так что Минхо не продолжает, давая ему пространство, чтобы подумать, — лишь разувается, подходит к дивану и садится, отодвинув наушники в сторону. Джисон начинает нервно нарезать круги по комнате, схватившись обеими руками за заднюю сторону шеи. Поддавшись неоправданной ярости, пинает случайно попавшийся под ногу тапочек, и тот проскальзывает по полу до самого коридора. — Мне вовсе не обязательно упоминать твоё имя, — тихо говорит Минхо. — Нет причин рассказывать ему о нас. — Ты хочешь положить всему конец? — спрашивает Джисон, резко разворачиваясь и переводя на Минхо взгляд. Он сжимает локти под подбородком, взгляд становится диковатым. — Положить конец нам? Минхо молча рассматривает его: искусанные губы покраснели, грудь вздымается в коротких рваных вздохах, натягивая ткань футболки. Желание, тоска и отчаянная, отчаянная надежда перекатываются в сердце Минхо снежным комом — до тех пор, пока не начинают трещать маракасами в груди. — Если я расстанусь с хёном-… — он осекается, затем вздыхает и сжимает лежащие на колене пальцы в замок, чтобы Джисон не заметил, как дрожат его руки. — Ты всё ещё захочешь быть со мной? Тишина натягивается тугой струной. А затем Джисон тихо хмыкает и бесшумно подходит к дивану, укладывая колено на подлокотник. Ладонь накрывает щёку Минхо, кончики пальцев надавливают на кожу под его ухом. Джисон смотрит на него сверху вниз — широко раскрытыми глазами, в которых виден потемневший и злой, чертовски злой взгляд — но его прикосновения кажутся такими нежными, как никогда раньше. — Ты думаешь, что меня возбуждает мысль о том, насколько это всё неправильно, — он не спрашивает — утверждает, перекидывая ногу через Минхо и садясь к нему на колени. Руки Минхо рефлекторно ложатся на чужие бёдра, чтобы придержать, и Джисон берёт его лицо в ладони, вжимая большие пальцы в щёки. — Каким же уродом ты на самом деле меня считаешь, Минхо? — А что я должен думать, Джисон-а? — Минхо откидывает затылок на спинку дивана, поглаживая его бёдра сквозь рваную ткань. — Ты вообще когда-нибудь об этом задумывался? О нас. Джисон качает головой. — Я никогда этого себе не позволял. О чём ты? Все знали, что вы с хёном — это навсегда, — Минхо молча наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, и губы Джисона искривляются в едкой ухмылке. — Думаешь, мне нравилось смотреть на то, как ты каждый раз уходишь к нему, домой? — Джисон сжимает чужое лицо в ладонях и наклоняет подбородок чуть вбок, прежде чем податься вперёд и поцеловать. Поцелуй выходит небрежным — не попадает в цель, лишь цепляя уголок рта. Минхо склоняет голову, исправляя положение, и Джисон посмеивается, вгрызаясь в его губы — целуя глубоко и развязно. Минхо крепко зажмуривает глаза и посасывает язык Джисона до тех пор, пока тот не начинает тихо стонать, ёрзая на его коленях. Ягодицы нависают прямо над членом Минхо, уже наполовину затвердевшим в кожаных штанах. Минхо хочет его настолько, что начинает кружиться голова. Отстранившись с ухмылкой на влажных от слюны губах, Джисон выдыхает: — Ты же знаешь, что я эгоист, хён, — он скользит кончиком языка по верхней губе Минхо, и тот в ответ впивается пальцами в мышцы его бёдер. Абажур из витражного стекла отбрасывает крошечные зелёно-золотые блики на кончики ресниц Джисона. — Я всегда хотел, чтобы ты был моим, — шепчет он, опаляя горячим дыханием чужую кожу. — Только моим. — И это всё, да? — дразнит Минхо, поднимая руку и слегка оттягивая волосы на затылке Джисона. Он чувствует себя так, будто оступился в темноте. «Опять надумываешь за других?» — спрашивал его Хёнджин. — Я бы тоже был твоим, — возражает Джисон, дуя губы, будто всё это проще простого. Он склоняется к Минхо, оставляя невесомые поцелуи на его лице и спускаясь по шее. Волосы на затылке Джисона торчат во все стороны, и Минхо пытается пригладить их ладонью, пока тот неблагодарно кусает его за мочку уха. Минхо обхватывает его за талию и тянет ближе. Джисон смеётся. — О, это тебе понравилось, да? — он чуть вздрагивает, прогибаясь навстречу, пока член Минхо, сдавленный под джинсами, не проскальзывает между его ягодиц. — Хочешь, чтобы я был весь твой, малыш? — Ты когда-нибудь вообще затыкаешься? — посмеиваясь, спрашивает Минхо. Он хватает Джисона за бёдра и резко вжимает в себя, а затем запускает пальцы в волосы, удерживая его на месте. Тот, издав сдавленный звук, безвольно растекается в чужих руках. Минхо вновь целует Джисона, и ему отвечают — губы мягкие и тёплые. Пальцы вцепляются в воротник рубашки Минхо, комкая шёлковую ткань. Поцелуй ощущается словно первый; он далеко не нежный, но отчего-то более мягкий, чем раньше. Осторожный, словно им только предстоит испробовать друга на вкус. Стоит Минхо ослабить хватку в чужих волосах, Джисон отстраняется, одаривая его слабой улыбкой, проводя большим пальцем по скуле и целуя снова — медленно, сладко и глубоко. Бутылочка смазки с ароматом вишни, которую Джисон достаёт из ящика журнального столика, почти нетронута — в ней столько же, как и пару недель назад, когда Минхо положил её туда в последний раз. Первые несколько недель после знакомства Джисон будто специально тыкал своими интрижками Минхо в лицо, рассказывая о парнях и девушках, что сменялись в его постели каждую неделю. Тот упорно не реагировал, но Джисон продолжал делать это даже после того, как они начали спать друг с другом — вероятно, просто чтобы побесить Минхо. В последнее время, однако, Джисон не заговаривал о других, и Минхо бы скорее пробежал голым по ресторану с полной посадкой, чем завёл эту тему первым. Не то чтобы он имел какое-то право расстраиваться, учитывая, что и сам не переставал спать с Чаном, но всё же, глядя на почти полную пластиковую бутылочку смазки, словно на жалкое утешение, Минхо чувствует, как что-то внутри успокаивается — что-то, распустившееся нитью, словно старый кардиган. Он медленно раздевает Джисона, подталкивая вперёд, пока тот не оказывается на четвереньках на диване — задницей вверх — и некоторое время молча рассматривает его. Джисон что-то сбивчиво бормочет под нос, умоляет Минхо поторопиться и пытается подкупить его обещанием крышесносного римминга. Игнорируя драматичные стенания, Минхо склоняется вниз и целует его между лопаток. Джисон красив — обнажённое тело кажется гладкой непрерывной линией из золотистой кожи и напряжённых мышц. Он начинает разрабатывать Джисона пальцами — достаточно медленно, чтобы заставить материться на трёх разных языках и потираться о подушки дивана, пока Минхо тихонько смеётся над ним. Притянув Джисона к себе — так, чтобы тот оказался на коленях, прижатым спиной к его груди — Минхо укладывает его голову себе на плечо и обвивает рукой талию, крепко удерживая податливое тело. Он входит в Джисона глубокими, протяжными толчками, и тот дрожит, сжимаясь вокруг длины сладким теплом. Джисон жалобно всхлипывает, когда Минхо говорит, что ему ещё нельзя кончать. Поглаживая большим пальцем головку члена, Минхо целует Джисона в щёку и надавливает подушечкой на уретру. — А-ах, чёрт. Боже, — задушенно бормочет Джисон. — Да. Сделай так ещё раз, пожалуйста. Минхо тихо усмехается, но слушается — поглаживает щель пальцем, вбиваясь в него жёстче. Джисон стонет так громко, что его наверняка слышит сосед сверху. Он хватает Минхо за свободную руку и переплетает пальцы, издавая блаженное «м-м» ему в ухо. Минхо, не в силах сдержаться, улыбается, прижимаясь губами к влажной шее. Джисон изливается на синий бархат в ту же секунду, как получает на это разрешение. Минхо склоняет его над подлокотником, входя глубже под новым углом, удерживает ладонью между лопаток и кончает так обильно, что перед глазами плывут белые мушки. Джисон хватается за руку Минхо, хрипло шепча его имя и дрожа под широкой ладонью, пока бёдра старшего подёргиваются в рефлекторных остаточных толчках. Они некоторое время не отпускают друг друга, нежась в объятиях — Джисон наполовину заползает на Минхо, перекинув ногу через его бёдра. Он хнычет противным голоском, когда Минхо подталкивает его вбок, чтобы снять презерватив, а затем протестующе бубнит, когда тот пожимает плечами и отбрасывает завязанный латекс на пол. Голова Джисона на груди становится всё тяжелее; Минхо понимает, что ему, вероятно стоит отнести младшего в душ, а потом накормить. Обязательно, думает он, целуя Джисона в намокшую бровь. Через пару минут. Из заднего кармана кожаных штанов, наброшенных на спинку дивана, слышится вибрация. Минхо игнорирует её, обнимая Джисона крепче. Тот, сонно усмехнувшись, целует его прямо над сердцем. — Детка, я никуда не денусь, — и Минхо хочет в это поверить, но не может. Они вместе принимают душ, обмениваясь сонными поцелуями под горячими струями тропического душа в огороженной стеклом кабине. Джисону в глаза попадает пена от шампуня, и он отчаянно дёргается, пока Минхо не заливается хохотом, помогая промыть раздражённые глаза. Джисон дует покрасневшие от поцелуев губы, пытаясь смотреть сквозь пар и хлопая слипшимися влажными ресницами. Минхо улыбается — он отчаянно, до боли влюблён. После душа они заказывают пиццу, присаживаются на диван в ожидании доставки и наливают один на двоих бокал вина, который то и дело передают друг другу. Минхо одет в одну из огромных футболок Джисона, что достаёт ему до середины бедра, а тот жмётся к нему в одних трениках — кожа обнажённой груди греет теплом. Джисон дышит Минхо в шею, бродя руками по его ногам — поглаживая заднюю часть колен и невесомо скользя по бёдрам. Минхо закатывает глаза и тихо хихикает, пока Джисон пытается рассказать ему о песне, над которой работает, но то и дело теряет мысль. Минхо не в первый раз остаётся здесь на ночь, но всё же, это достаточно редкое событие, чтобы почувствовать особенность момента. Они ещё не решили, что собираются делать дальше, но все проблемы подождут до завтра. — Как же ты горяч, — рассеянно бормочет Джисон, шагая двумя пальцами вверх по внутренней стороне чужого бедра. — Ты мог бы стать порнозвездой или что-то вроде того. Минхо пристально смотрит на него, выгибая бровь. — Я правда не понимаю, как тебе удаётся кого-то склеить. — Слушай, стоит людям меня увидеть, и они уже меня хотят. Делов-то, — Джисон, смеясь, смотрит на него снизу вверх. — К тому же, я… в последнее время ни с кем не был, — он приподнимается на локте, поджав губы. — В отличие от некоторых, — язвительно бросает Джисон, и Минхо на секунду зависает. — Подожди. Ты… ни с кем? — спрашивает он, ненавидя собственный голос, вдруг ставший слабым и тонким. — Кроме- — Тебя, да, — Джисон тяжело выдыхает через нос. Растрёпанные волосы мягко спадают на его лицо, щёки всё ещё красноватые после душа. Он кажется слегка раздражённым — будто раскрыл то, что хотел сохранить в секрете. С пылающими от смущения ушами, Джисон бормочет: — А зачем бы? Я не хочу никого другого, — он усмехается, когда Минхо издаёт удивлённый сдавленный звук. — Я наконец стёр твои сомнения, хён? — Я сотру тебя с лица Земли, — парирует Минхо бессмыслицей, но притягивает Джисона обратно в объятия и сцеловывает смех с его губ. Они неохотно отстраняются друг от друга, услышав стук в дверь. Джисон со слабым стоном скатывается с дивана, стягивает со спинки клетчатую рубашку и накидывает на себя, не удосужившись застегнуть. Когда он уходит за пиццей, Минхо наконец тянется к телефону. — Чёрт, — слышится голос Джисона, и, подняв глаза, Минхо обнаруживает стоящего в коридоре Чана — облокотившегося рукой о дверной косяк, с совершенно опустошённым взглядом. — Чани, — шепчет он. Сердце внутри сжимается. Чан какое-то время лишь молча смотрит на него — на Минхо, одетого в одну чужую футболку. Затем его взгляд скользит обратно к Джисону, стоящему, уперев руки в бока, опустившему голову и глядящему в пол. В квартире повисает тишина. Чан проводит рукой по осветлённым волосам и издаёт ужасающий болезненный рык, прежде чем резко развернуться и впечатать кулак в лицо Джисона. Паника лавиной обрушивается на Минхо, но он не издаёт ни звука. Джисон тоже — тот лишь едва отшатывается назад, будто этого и ожидал. Он встряхивает головой, словно пытается навести фокус, и касается пальцами собственной губы. На них остаются алые отпечатки. — Ладно, — соглашается Джисон, улыбаясь окровавленными зубами. — Я заслужил. Минхо заторможенно поднимается с дивана, держа подбородок высоко, а спину прямо, пока яростный взгляд Чана скользит по всему его телу сверху вниз. Он подходит к Джисону и встаёт рядом с ним — они не соприкасаются ни одной частью тела, но глаза Чана, устремлённые на Минхо, опасно прищуриваются. Рука мелко дёргается, словно он готов взмахнуть ею ещё раз. — Собираешься ударить меня, хён? Ты можешь, если хочешь, — произносит Минхо дрожащим голосом, и Чан на секунду застывает с потрясённым выражением лица, тут же разжимая кулаки. Джисон делает плавный шаг в сторону, закрывая Минхо собой, и тому хочется его стукнуть — хочется закричать, что он не нуждается в защите. Хочется поцеловать его в окровавленные губы. — Заходи, — бормочет Джисон. — Мы заказали пиццу. Чан поражённо таращится на него. Минхо тоже. Он влюбился в чёртового психопата. Чан отмирает и резко усмехается, покачав головой, но проходит в квартиру, с силой захлопывая за собой дверь. Громкий хлопок, кажется, возвращает его в реальность, и Чан вдруг замирает, накрывая лицо ладонями — смех угасает, перерастая в болезненный выдох. Минхо рефлекторно тянется к нему, но тут же останавливает себя, роняя руку вдоль тела. Джисон морщится, словно от этого звука ему стало больнее, чем от удара. — Иди оденься, — шепчет он Минхо. Тот колеблется. Теперь, оказавшись в квартире, Чан потерянно рассматривает две пары обуви, небрежно сброшенной по пути в гостиную. Минхо смотрит на Джисона, который вновь многозначительно переводит взгляд в сторону спальни. Неохотно кивнув, Минхо уходит, чтобы найти, во что одеться. Он спешно копается в шкафу Джисона, пока не находит первые попавшиеся спортивки. Руки дрожат так сильно, что Минхо дважды роняет их, прежде чем ему удаётся натянуть на себя штанины. В проёме открытой двери он мельком видит Чана, который задумчиво наблюдает за тем, как Минхо перемещается по спальне Джисона с такой привычной простотой, будто знает её как свои пять пальцев. Когда он выходит обратно, Джисон стоит, прислонившись к кухонной столешнице и покручивая в пальцах бутылку пива. Он раскачивает её взад-вперёд, поджав разбитые губы в тонкую жёсткую линию, и не смотрит на Минхо. Чан сидит за кухонным островком, обхватив голову руками. Рядом с его локтем стоит полная бутылка, оставляющая на полированном дереве кольцо конденсата. Минхо осторожно проскальзывает на соседний барный стул. — Хён, — говорит он, вцепившись в край сидения до хруста пальцев. — Чани. Сделав резкий глубокий вдох, словно собирается с духом, Чан смотрит Минхо в глаза. На покрасневшем лице с полосками от слёз виднеется растерянность. — Это был не первый раз, — хрипит он. Это был не вопрос — но Минхо всё равно качает головой, заставляя себя не отводить глаз. — Нет. — Как долго? — наконец спрашивает Чан, отводя взгляд первым и спускаясь пальцем по краю намокшей бутылки. Минхо сухо сглатывает. — Формально- — Формально? — Чан закатывается нервным смехом, и его лицо тут же искажается в негодовании. — Что это должно значить? — он упирается локтем в стол и вдруг резко подаётся вперёд, в пространство Минхо. Оторопев от неожиданной близости, тот невольно отшатывается чуть назад. — Первый раз, когда вы поцеловались? Первый раз, когда вы переспали? — Минхо чувствует чужое прерывистое дыхание на своём лице. Голос резко повышается, когда Чан требовательно спрашивает: — Что, блять, значит «формально», Минхо-я? Он с силой ударяет ладонью по столу. Минхо закрывает глаза, но не вздрагивает. Джисон с громким стуком ставит бутылку на столешницу, и оба резко оборачиваются. Он делает шаг вперёд, сложив руки на груди. На рубашке застёгнута только одна пуговица. — Не кричи ему в лицо, — нарочито спокойно произносит Джисон. Повисает ошеломлённая тишина, а затем Чан неверяще усмехается. — Думаешь, если ты трахаешь моего парня, это даёт тебе право указывать, как мне с ним разговаривать? Минхо впивается ногтями в ладони. — Прости. У тебя есть все основания злиться, и мне так чертовски жаль, старик, — взгляд Джисона на секунду скользит к Минхо и тут же возвращается к Чану. — Просто… кажется, сейчас Минхо-хён позволит тебе обращаться с ним как угодно, и это тоже неправильно. Ты не такой человек. Чан бледнеет, отстраняясь назад, чтобы создать дистанцию между собой и Минхо — так резко, что чуть не падает со стула. Минхо, не задумываясь, подхватывает его за локоть, чтобы удержать. Чан отдёргивает руку, и Минхо отшатывается обратно, словно обожжённый. Устремив взгляд на Джисона, Чан тихо произносит: — Не такой. Ну да. Кажется, я скорее слепой идиот. — Прекрати заступаться, — огрызается Минхо, бросая на Джисона злобный взгляд, но тот, кажется, слишком занят странной игрой в гляделки с Чаном. — Как долго? — повторяет Чан. — Шесть месяцев! — выпаливает Минхо, чьи нервы уже на пределе. Он забирает бутылку Чана и запрокидывает её, делая большой глоток. — Почти. Чан поражённо смотрит на него. Шок и предательство на его лице сменяются такой душераздирающей скорбью, что Минхо чувствует её до самых костей. До тех немногих тканей, что ещё способны болеть и кровоточить. — Почти, — эхом произносит Чан, проводя ладонью по губам. — Блять, — он поднимает взгляд на застывшего на месте Джисона, и, запинаясь, произносит: — Всю мою жизнь… ты был мне… как родной брат. Лицо Джисона искажается в болезненной гримасе. Он приоткрывает рот, делает резкий вдох, и Минхо уже знает, что он собирается сказать. — Не смей, — цедит Чан, сжав зубы. Он забирает у Минхо пиво, залпом допивает остатки и ставит бутылку на стол — так осторожно, словно тот сделан из хрусталя. — Я не хочу этого слышать. Джисон поверженно опускает голову и запускает ладони в карманы спортивок, где сжимает их в кулаки. — Почему? — спрашивает Чан, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я люблю его, — шепчет Джисон, и весь мир вдруг замирает. Перед глазами на миг плывёт. Минхо уверен, что, должно быть, упал и разбил себе череп, ведь этого не может быть. Джисон расправляет плечи и поднимает покрасневшие глаза, встречая ошарашенный взгляд Чана в упор. Из уголка рта сочится кровь, и он надавливает на рану языком, словно оттягивая время в попытках подобрать слова. — Ты — мой лучший друг, Чан. Был им с шести лет. Но он… — Джисон наконец переводит глаза на Минхо, и сердце Минхо вдруг падает к его ногам, истекая кровью досуха. — Я люблю его, — тихо повторяет Джисон. Чан издаёт невнятный болезненный звук, словно у него из лёгких выбили весь воздух. — Что ж, этого я не ожидал, — он старается звучать непринуждённо, но с каждым слогом голос крошится, словно мел. «Я тоже» — думает Минхо. Джисон коротко кивает, а затем обходит островок. — Я оставлю вас наедине, чтобы вы смогли поговорить. Чан, кажется, готов возразить, но Джисон уверенно качает головой. — С тобой мы всё обсудим позже, старик. Я даже позволю тебе ударить меня ещё раз. Ну, для симметрии. Как ни странно, именно Чан выглядит так, будто чувствует себя виноватым. Они с Минхо растерянно наблюдают за тем, как Джисон склоняется в коридоре, натягивая на себя кроссовки. Длинная цепочка, свисающая с шеи, медленно покачивается в воздухе. Вот так — с расстёгнутой рубашкой и окровавленными губами — Джисон выглядит как тот самый плохой парень, насчёт которых матери предупреждают своих детей. Как парень, из-за которого может получиться то, что получилось у них двоих. Джисон выскальзывает из квартиры, не удостоив взглядом ни одного из них. Остаётся лишь звенящая тишина и тяжесть взгляда Чана на профиле Минхо. — Сегодня утром я увидел на твоей шее синяк, — говорит тот. Ресницы подёргиваются, словно Чан сдерживает слёзы. Минхо закусывает щёку — с такой силой, что чувствует во рту металлический привкус крови. — Если честно, первой моей мыслью было то, что этому должно быть какое-то объяснение. Я мучался весь день, думая, что делать. Думая, что тебе сказать. Перебирая слова в голове сотню раз. Когда ты сказал, что был с Хёнджином, я… — он смущённо ковыряет ногтем край этикетки на бутылке, — несколько часов назад я чуть не выбил ему дверь, ожидая увидеть… собственно, то же самое, что увидел здесь. Кажется, мне нужно перед ним извиниться. Минхо роняет лоб на ладонь, покоящуюся на столе. Голова кажется тяжёлой. Позвоночник будто согнули пополам, а кости скрипят от напряжения в попытках сохранить свою целостность. — Что тебе сказал Хёнджин? — Ничего, он просто проплакал у меня на плече десять минут, — Чан влажно усмехается и смахивает скатившуюся по щеке одинокую слезу. В этот раз Минхо всё же тянется к его ладони, осторожно переплетая пальцы. И Чан позволяет — позволяет Минхо держать себя за руку, глядя на него беспомощно и растерянно. Он так привык обращаться к Минхо за утешением, что, кажется, даже не знает, что ему делать сейчас — когда Минхо и есть тот, кто сделал ему больно. — А вообще, это был Чанбин, — бормочет Чан, задумчиво рассматривая их руки. — Несколько месяцев назад. Он пытался открыть мне глаза — сказал, что ему не нравится, как Джисон на тебя смотрит, и после этого я не разговаривал с ним неделю. Я так ничего и не заподозрил, — он выдавливает из себя усмешку, — боже, вы, наверное, помирали со смеху. — Никогда. Я бы не… — чертыхнувшись себе под нос, Минхо трёт костяшкой совершенно сухой глаз. — Я никогда не хотел сделать тебе больно. Прости, здесь нечего… мне нечего сказать в своё оправдание. — Ты не был счастлив? — едва слышно спрашивает Чан, и Минхо сжимает его ладонь до побелевших костяшек. — Был, — он поднимает взгляд на Чана. — Ты всегда делал меня счастливым. Ты был лучшим парнем и лучшим другом, хён. Всегда. Ответный смех звучит резко и обрывисто. — Да, — растерянно говорит Чан, — очевидно, — он больше не пытается вытирать слёзы. — Просто… почему? Я… я не понимаю, Минхо. — Я в него влюблён, — слова срываются с губ Минхо легко, словно очередной выдох. Ему стыдно за всё остальное — за себя, за то, что он сделал, — но только не за это. Никогда. Чан уныло кивает, будто этого и ожидал. — А я? — спрашивает он, шмыгнув носом. — Тебя я люблю, — без колебаний отвечает Минхо — и это не то же самое, но оно и не важно. Не сейчас. — Я говорил это искренне каждый божий раз. Высвободив ладонь из руки Минхо, Чан разворачивается на стуле и опирается локтями на островок. — Знаешь, этим утром я думал: «А если это было лишь на один раз, если это было ошибкой… я ведь могу его простить, разве нет? Мы можем разобраться во всём вместе», — взгляд Чана забирается под кожу и выворачивает внутренности, сжав их в кулаке. Минхо проводит ладонями по лицу. — Я собирался с тобой поговорить, — признаёт он приглушённым за пальцами голосом. Чан незаинтересованно мычит. — Возможно, завтра. — Правда? — в голосе Чана слышится смирение, и это почти хуже гнева или слёз. — Ты собирался бросить меня ради него? — Не ради него, — Минхо смотрит на свои босые ступни, уложенные на перегородку стула. — Я просто понял, что больше не могу тебе врать. — И это заняло всего полгода. Умница, Минхо-я. — Мне жаль, — снова бесполезно бормочет Минхо. — Ты выглядишь, как побитая дворняжка. Не могу на это смотреть, — Чан хватает бутылку Джисона со стойки и вкладывает её в руку Минхо. Тот делает внушительный глоток пива, сдерживая невольный смешок. Чан может быть чертовски безжалостным, когда захочет, и это одна из бесчисленных вещей, которые Минхо в нём любит. — Мне плевать, что вы друг в друга влюблены, — говорит Чан. — Это не оправдание. Ты должен был всё мне рассказать в тот самый момент, когда понял, что тебя влечёт к кому-то другому. Мы могли бы обсудить все возможные варианты или закончить отношения прямо на месте. Конечно, мне больно было бы тебя терять, но это… — он качает головой, опустив глаза. — Врать, прятаться, делать всё у меня за спиной… Почему, Минхо-я? — Потому что я гнилой человек, хён. Вот и всё, — голос Минхо надрывается на середине, и он одаривает Чана едва заметной дрожащей улыбкой. Тот не видит её, устремив взгляд на кухонное освещение в индустриальном стиле. Минхо кажется, будто кто-то выскоблил ему внутренности ложечкой для мороженого. Он знает, что любые его слова сейчас ничего не изменят. Вспоминает первые ужасные недели после того, как ему изменил бывший. Вспоминает, как мучал себя мыслями о том, в чём он «не дотянул». Мыслями о том, можно ли было что-то сделать иначе. Чан прочищает горло и укладывает ладони на колени, разглаживая ими ткань джинсов. — Сегодня я не только потерял своего парня, — говорит он с тихим непоколебимым достоинством, от которого сердце Минхо болезненно вздрагивает. — Я потерял ещё и двух лучших друзей. Минхо кивает. Не повторяет, что ему жаль. Чан, вздохнув, сползает со стула и похлопывает себя по карманам. Кошелёк, телефон, ключи — всё при нём. Минхо тяжело выдыхает, вдруг почувствовав прилив неуместной знакомой нежности. — Позвони мне завтра… чтобы обсудить насчёт квартиры, — бормочет Чан уже в коридоре, натягивая кроссовки. — Хорошо, — Минхо наблюдает за тем, как чужая рука замирает на дверной ручке, и понимает, что ему будет не хватать Чана, как собственной руки или ноги. Не как парня — а просто как… хёна, который присылает ему рандомные картинки, покупает лекарства от простуды, когда Минхо нездоровится, и всегда разрешает украсть последний кусочек своего десерта. — Ты точно в состоянии садиться за руль? — спрашивает Минхо, едва справляясь с онемевшим языком, и Чан рассеянно кивает. — Да. Да, со мной-… — он неловко почёсывает шею, поднимая взгляд на Минхо, — а ты, значит, останешься здесь? Минхо, кивнув, пожимает плечами. Чан шепчет тихое «хорошо» и открывает дверь, моргая на коробки пиццы, оставленные на коврике в коридоре. Он вновь оборачивается на Минхо — медленно и пристально бродит по нему взглядом, словно запоминает для себя в последний раз. Минхо молча смотрит в ответ. — Кстати, это не правда, — Чан чуть пожимает плечом. — Ты совершил ужасный поступок, и я никогда бы не подумал, что смогу возненавидеть один твой вид, но… ты — не гнилой человек. — Какого чёрта, хён?! Сейчас ты уж точно не должен меня утешать, — шипит Минхо, и Чан тихонько усмехается. — Наверное, привычка, — он смотрит на Минхо ещё пару секунд — покрасневшими и опухшими от слёз глазами — а затем обходит коробки и растворяется в коридоре. Минхо заносит пиццу в квартиру и садится на диван. Когда он берёт телефон в руки, те трясутся, словно в припадке. Он пишет Джисону, что Чан ушёл, а затем открывает пальцем шторку уведомлений. Шесть пропущенных звонков от Хёнджина, а за ними — череда всё более истеричных сообщений. Минхо объясняет ему, что случилось, и обещает позвонить утром. В конце списка виднеется сообщение от Чана, отправленное минуту назад: Приложи лёд, а то опухнет, как бездомный алкаш. Минхо глупо смотрит на текст. К горлу подступает смех. Зрение понемногу затуманивается от подступающих слёз. Джисон возвращается через пятнадцать минут — сбрасывает кроссовки на ходу и торопливо склоняется над Минхо. Подцепив подбородок пальцами, поднимает его лицо и поворачивает из стороны в сторону, оглядывая на предмет повреждений. Минхо развлекает себя тем, что бесцельно щёлкает пальцами по его болтающейся цепочке. — Я в порядке. — О… хорошо, — улыбается Джисон. На левом уголке его губ расцветает заметный синяк. Кожа опухшая и слишком мягкая на вид. По крайней мере, кровотечение остановилось. — Я на секунду испугался, что он поднимет на тебя руку, и уже готов был драться. — Да он бы протёр тобой пол, — фыркает Минхо, снова щёлкая по цепочке. — Эй. Я вообще-то страшен в гневе, — Джисон присаживается рядом с Минхо, уложив ладонь ему на бедро. Большой палец слегка надавливает на внутреннюю сторону; этот собственнический жест одновременно и раздражает Минхо, и заставляет что-то в животе зашипеть фейерверками. Минхо показывает Джисону сообщение Чана, и тот раздражённо стонет. — Господи, да почему он такой? — отчего-то в глазах Джисона больше нет привычного блеска. «Ты сказал правду?» — хочется спросить Минхо, но он не уверен, хочет ли слышать ответ. — Мы расстались, — вместо этого вздыхает он, прислонившись лбом к плечу Джисона. Тот берёт его за руку, переплетая пальцы. — Расскажи мне обо всём завтра — если захочешь. А сейчас давай просто поспим. — Сначала приложи лёд к ране, алкаш, — бормочет Минхо, потираясь щекой о мягкую ткань чужой рубашки. Пульс Джисона колотится прямо у его уха — громкий и учащённый. Джисон, фыркнув, целует его в макушку. Этой ночью Минхо спит беспокойно — то вздрагивая, то проваливаясь обратно в сон. Каждый раз, когда он открывает глаза, Джисон не спит тоже. От света уличных фонарей, пробивающегося сквозь занавески, черты его лица кажутся более резкими, а тело будто рассечено на части полосками тени. Ладони сплетены между ними на матрасе, и большой палец Джисона мягко поглаживает костяшки его пальцев. Утром они вместе варят кофе и пьют его за кухонным островком, пока Минхо пересказывает суть разговора с Чаном. Он берёт выходной на работе и, не спросив разрешения, принимается готовить завтрак, чувствуя себя как дома на почти заброшенной кухне. Джисон лишь молча наблюдает за тем, как он готовит яичницу с кимчи — удивлёнными округлившимися глазами, будто Минхо вытащил из ящика со столовыми приборами живого кролика. Сонный и мягенький в своей помятой толстовке, Джисон провожает его до двери — плечи сгорблены, словно в безмолвном поражении. Рассечённые опухшие губы прижимаются к скуле Минхо, затем нежно целуют его собственные. Минхо обвивает руками чужую талию, осторожно отвечая. Джисон приглаживает волосы на его затылке чуть дрожащими руками и целует до тех пор, пока веки Минхо не тяжелеют от невыплаканных слёз. — Почему это так похоже на прощание? — Джисон зарывается лицом в волосы Минхо, и тот закрывает глаза, обнимая его крепче. — Не ныть. — Ты должен пообещать, что это не прощание. — Не оно. — Пообещай, — настаивает Джисон, шумно выдыхая Минхо в ухо. Мелкий паршивец. Минхо, съёжившись в плечах, шлёпает Джисона по груди, а затем вскидывает руку, проводя большим пальцем по фиолетово-красным следам на его губах и щеке. — Обещаю, — беспомощно шепчет он. Оказавшись у лестничной площадки, он оглядывается через плечо. Джисон всё ещё стоит в дверях — наблюдая за тем, как он уходит. Хёнджин отходит от двери, без слов пропуская Минхо внутрь. Квартира, которую он делит с Сынмином, яркая и красочная: жёлтые занавески, винтажные ковры, цветочные горшки на подоконниках. На стенах и полках над книгами развешаны его собственные картины — из-за нехватки места одну даже пришлось поставить на обеденный стол. Благодаря художественному образованию Хёнджина и потомственному богатству Сынмина, здесь всё уютно и со вкусом. Они познакомились два с половиной года назад — на первом курсе университета — и вопреки всему стали друзьями. (— В смысле, вопреки всему? — как-то спросил Хёнджин, подавившись воздухом от возмущения. — В том смысле, что вы оба — самые бесячие личности, которых я встречал в жизни, — с полной готовностью объяснил Минхо, — но если вас слить воедино, то получается один почти приемлемый человек. — О… — театрально ахнул Хёнджин, — Хён, это что, был комплимент?) Стоит двери закрыться за Минхо, как Хёнджин вцепляется в него, напрочь отказываясь отпускать. Минхо вздыхает. — Ты слишком расслабился, — говорит он, похлопывая Хёнджина по макушке. — Я всё ещё могу сломать тебе позвоночник и выкинуть под мост. — Заткнись, я в моменте, — бубнит Хёнджин, а затем отстраняется, раздосадованно морщась. — Выглядишь как говно, хён. Без обид. — Чан сказал, «как побитый щенок», — Минхо выдавливает из себя дрожащую улыбку. — Можно поспать у вас на диване несколько дней? — Разумеется, но… почему ты не остался у Джисона? — спрашивает Хёнджин, вскидывая бровь. — Я думал, вы теперь встречаетесь. — Чего?! Нет, — Минхо плюхается лицом в диван с цветочной расшивкой. — Нет, — говорит снова. — Я ещё даже не съехал, о чём вообще речь? — А, то есть крутить интрижку полгода — это нормально, — Хёнджин присаживается рядом с ним, чопорно сложив ноги в позе лотоса. — Но как я посмел предположить, что вы начнёте отношения сразу после твоего расставания... — Именно, — подтверждает Минхо, спрятав голову под вязаный плед Хёнджина и почему-то дрожа от беззвучного смеха. Что-то внутри черепа беспорядочно звенит и трещит, словно сломанная музыкальная шкатулка. От этого диссонанса кружится голова. — Где-то нужно было подвести черту, Хёнджин-а. Хёнджин возмущённо вздыхает, но затем скрипуче посмеивается. Ему нужно уйти на занятия к одиннадцати, так что Минхо на весь день оказывается предоставлен сам себе. Около часа дня он звонит Чану, и у них происходит крайне вежливый, крайне учтивый разговор, после которого Минхо хочется плакать сильнее, чем после всего неудавшегося цирка, что случился накануне. Да, Минхо соберёт вещи и съедет — ведь это квартира Чана. Нет, ему не нужна помощь, но спасибо. Да, он заедет завтра, чтобы забрать вещи. После этого Минхо целый час проводит на диване — неподвижный, словно дерево. Слушает шум соседского пылесоса, а затем ударяется в сентиментальные настроения, пока смотрит Форсаж — что становится его личным новым пробитым дном. Он готовит печенье из хлопьев Хёнджина и десятилетнего бурбона Сынмина — и по какой-то неясной причине плачет, пока раскладывает формы на противень. Печенье, однако, получается настолько вкусным, что Минхо записывает рецепт себе в заметки, пока слёзы дорожками текут из глаз, а из носа капает, как из сломанного крана. В течение дня Джисон пишет ему несколько раз. Хёнджин пишет тоже — как и несколько их общих друзей. Минхо не открывает ни одно сообщение. В районе пяти Сынмин возвращается со своей до боли скучной работы в инвестиционной компании родителей, бросает сумку у порога и смотрит на Минхо, распластавшегося звёздочкой на ковре у журнального столика. Сынмин одет в костюм-тройку, который, кажется, стоит дороже, чем ежемесячная плата за их квартиру. Из того, что ему рассказал Хёнджин, Сынмин не особо ладит со своими родителями. Они отказываются принимать тот факт, что он делит маленькую двушку с нищим художником, вместо того, чтобы въехать куда-то там, где живут богачи — но, возможно, именно поэтому он и делит маленькую двушку с нищим художником. — А, — говорит Сынмин, видимо, в качестве приветствия. — Что, а? — воинственно спрашивает Минхо, не двигаясь с места. — Печеньки! — восклицает Сынмин вместо ответа, хватая две штуки со стола. Он подходит к Минхо и усаживается рядом, прислоняясь спиной к дивану. — Угощайся, — бормочет Минхо. — Я потратил на них половину твоего Michter's single barrel. — Ничего страшного, — Сынмин откусывает печенье. Крошки рассыпаются по галстуку от Hermès, пока он бубнит с набитым ртом: — Вау… а они хороши. Минхо смотрит на него снизу вверх. — Я их все обслюнявил. — Ничего страшного, — повторяет Сынмин, расслабленно пережёвывая. — Так ты, значит, полировал шишку с Джисони? — он ухмыляется, услышав поверженный стон Минхо. — Хёнджин рассказал мне, а Чани-хён рассказал Бини, который рассказал Феликсу, а тот рассказал Чонину, — Сынмин закидывает оставшийся кусочек в рот. — Я такого не ожидал, но, честно? Как будто стоило. Ну, знаешь, если оглянуться назад… — Нет, — мрачно бормочет Минхо. — Ой, вот только не надо отнекиваться, — Сынмин подтягивает колено к груди. — Мне всё равно, с кем ты там танцуешь свои дьявольские танцы, так что спрячь коготочки. — Дьявольские… танцы, — у Минхо нервно дёргается глаз. Сынмин пожимает плечами, заталкивая второе печенье в рот целиком. Его лицо комично и слишком напряжённо морщится, прежде чем то громко трескается пополам. Сынмин давится, откашливаясь крошками. — О нет... Хочешь, постучу тебе по спине? — заботливо предлагает Минхо, разминая костяшки. Сынмин кажется немного испуганным, быстро сглатывая и отряхивая руки о штаны. — Нет-нет. Всё супер, видишь? — тихо усмехается он. — Кстати, об убийцах-психопатах… кажется, тебе пока лучше держаться подальше от Чанбина. Джисон сегодня ходил к Чану, но там были ещё Чанбин и Феликс. Феликс сказал, что Бини взглянул на Джисона один раз и сразу же прописал ему по лицу — а тот так смачно его обругал, что Феликс даже не понял половины слов. А потом Джисон сломал Чанбину нос. «Какого хера», — думает Минхо, переворачиваясь на бок. — Какого хера? — произносит вслух. — Вот-вот, — губы Сынмина неодобрительно поджимаются. Думает ли он в этот момент о Джисоне, Чанбине или о человечестве в целом — сложно сказать. — Чани-хён и Джисон разговаривали сколько… час? И оба плакали. А потом Джисон уволился с работы. Минхо приподнимается на локте. — Подожди, что? — Ну… — Сынмин бросает на него короткий взгляд. — Пожалуй, это единственный более-менее достойный поступок, который он совершил. Ты бы вот хотел работать со своим бывшим лучшим другом, который трахал твоего бывшего парня за твоей спиной целых полгода? — он пожимает плечами. — К тому же, не то чтобы Джисон пострадал финансово. Их песни пользуются большим успехом. Фразы «бывший лучший друг» и «бывший парень» почти тонут среди громкого звона в ушах Минхо. Он закрывает глаза, напряжённо потирая виски. — Ему же так нравилось с ними работать, — бормочет Минхо, и Сынмин согласно кивает. — Феликс сказал, Джисон согласился на условия, что уведомляет их за два месяца, чтобы ему успели найти замену. — Он переводит на Минхо нечитаемый взгляд. — Ты останешься с ним? — Нет, я буду преследовать твой диван вечно, — Минхо откидывается назад, вяло добавляя: — Бу. Голова падает на бедро Сынмина. У Минхо нет сил двигаться. Кажется, он и правда сломлен. Сынмин почему-то не сталкивает его с себя. — Знаешь, Феликс ищет себе соседа, — осторожно произносит он бесцветным тоном. — Феликс? — Минхо вскидывает голову, глядя на него снизу вверх. — Ли буду-целовать-землю-по-которой-ходил-Чан Ёнбок? Он разве сейчас не ненавидит меня до усрачки? — Сейчас все ненавидят тебя до усрачки, — на полном серьёзе отвечает Сынмин, похлопывая его по макушке, и Минхо отползает подальше, пока не стукается головой о край дивана. Сынмин спокойно наблюдает за ним. — Перестань искать везде этому подтверждение, хён. Просто признай свою вину и смирись с последствиями, иначе ты никогда не сможешь пережить это и двигаться дальше, — его голос так непривычно мягок, что брови Минхо невольно хмурятся. Сынмин пожимает плечом и поднимается на ноги. — А теперь я доем всё твоё печенье. Минхо открывает рот, но тут же закрывает его обратно. — Когда, чёрт возьми, ты успел стать таким мудрым? — мрачно спрашивает он. — Пока ты был занят тем, что трахался с факбоями, — отвечает Сынмин уже из кухни. Минхо швыряет в него подушку. Сынмин ловит её липкими от шоколада руками и смеётся. Сосед Чонина и Феликса, по-видимому, съехал без предупреждения, так что они срочно ищут нового. Вероятно, только лишь поэтому Феликс разрешает Минхо въехать в третью спальню, хотя почти не разговаривает с ним — а если и разговаривает, то холодно и натянуто-вежливо. Минхо его не винит. Хёнджин помогает ему собрать вещи и всё это время плачет. Он опустошает полку Минхо в шкафу и складывает одежду в два чемодана — каким-то образом умудряясь быть продуктивным, пока ревёт раненой белугой. Вздохнув достаточно громко, чтобы Хёнджин услышал, Минхо уходит в ванную и не глядя сбрасывает свои туалетные принадлежности в спортивную сумку. Он надеется, что случайно не зацепил что-нибудь дорогое Чану. — Можешь поплакать, если нужно, хён, — говорит Хёнджин уже в третий раз за день, заглядывая в дверной проём. — Не пытайся быть сильным передо мной. — Если продолжишь в том же духе, плакать тут буду не я, милый, — обещает Минхо, нарочито медленно поднимая с тумбочки увесистую деревянную расчёску. Хёнджин опасливо косится на неё и спешно ретируется обратно в спальню. За последние два дня Минхо уже достаточно наплакался. Он почти не спал и ничего не ел с позапрошлой ночи, но какое это имеет значение? Два года, думает Минхо, оглядываясь вокруг себя. Эта квартира два года была ему домом — и странно, что теперь вдруг перестала. Однако, если быть честным с самим собой, где-то среди печали и бесконечной вины скрывается ужасное, постыдное чувство облегчения. Но всё же… В ящике под раковиной, набитом до краёв, — за фиолетовым шампунем Чана — до сих пор лежат стопки его масок. На кухонной стойке, рядом с коробкой любимых чайных сортов Чана, стоит его молотый кофе в стеклянной банке. Тапочки в спальне всё ещё выглядывают из-под его края кровати. Минхо присаживается на корточки и сжимает дрожащими пальцами бутылочку фиолетового шампуня, каким-то образом оказавшуюся в руке. Кажется, он выплакал далеко не всё. Минхо вытирает слезу тыльной стороной ладони, и чужие руки тут же агрессивно хватают его, притягивая к широкой груди. Минхо вздыхает, но позволяет Хёнджину мягко покачивать себя из стороны в сторону. Феликс и Хёнджин уже четыре с половиной минуты прожигают друг друга взглядом на крошечной кухне. Они кружат друг вокруг друга, опасно прищурившись и выпятив грудь, будто боевые петухи. — Что происходит? — бормочет Чонин одним краем рта. — Они сейчас потрахаются, или? — Борются за доминирование на территории, — говорит Минхо, прислонившись плечом к стене возле холодильника, увешанного записками и странными маленькими магнитиками. В их числе лиса в красных туфлях на шпильке и член с крылышками. Чонин громко фыркает, и Хёнджин окидывает его обиженным взглядом через плечо. — Может, хватит? — говорит Феликс загробным голосом, хмуря брови. — Я уже сказал, что ничего не сделаю твоему драгоценному хёну. — Хорошо, — Хёнджин пытается приобнять Минхо, который в ответ пинает его в голень. Хёнджин вскрикивает, склоняясь и потирая ногу, а затем — мягко, словно разговаривает с трудным ребёнком, — произносит: — Если он будет до тебя докапываться, сразу звони мне, хёни. — Это будет первым, что я сделаю, — заверяет его Минхо с самой фальшивой улыбкой. Хёнджин со спокойной душой уходит, и Минхо, сдув прядь со лба, оказывается под пристальными взглядами Феликса и Чонина. Не то чтобы это неловко, ведь они знакомы уже слишком давно, но всё равно как-то… не очень. — Итак, — наконец подаёт голос Чонин, расплываясь в ухмылке. — У кого член больше? Со следующего дня Минхо возвращается на работу. Он несколько недель приходит в ресторан первым и уходит последним, а также берёт на себя готовку дома, из-за чего Феликс неохотно начинает с ним разговаривать — вместо того, чтобы молча проходить мимо с явным флёром неодобрения, будто Минхо какая-то особо убогая полка для обуви. Конечно, он говорит лишь «спасибо» и «я помою посуду», но это уже какой-никакой прогресс. Минхо всё понимает. Феликс изначально был другом Чана — и, если так подумать, тот даже не ведёт себя с ним грубо. К сожалению, у Хёнджина до сих пор не выключился синдром защитника: иногда это даже мило, но совсем не облегчает Минхо жизнь. Однажды он приходит на ужин вместе с Сынмином, после чего начинается игра в карты, которая почти перерастает в драку между Феликсом и Хёнджином. Пока Минхо сидит в углу, потягивая пиво и потирая изнывающие от мигрени виски, Сынмин и Чонин пытаются разрядить обстановку, высмеивая навыки Хёнджина и Феликса в игре, пока те не переключают свою агрессию на них. Новая кровать кажется слишком узкой, и кочка в матрасе постоянно давит Минхо на бедро. Над изголовьем висят разноцветные гирлянды, оставленные предыдущим жильцом, но Минхо скорее предпочтёт разлагаться в полной темноте, чем лежать под этим чёртовым весёленьким мерцанием, будто какая-то помешанная на Пинтересте эстетичная мамочка. Однажды ночью ему снится его прошлая кровать — там, дома, — и Минхо резко просыпается, вспоминая, что дома у него больше нет. Он проводит остаток ночи, наблюдая за тенями, что гоняются друг за другом на потолке. Пристыженный, но всё же непокорный в угрюмом детском недовольстве, Минхо скучает по своей просторной, до идеала оборудованной кухне. По набору из медных сковородок и кастрюль. Технически они принадлежат ему, но в последнее время Минхо почти не готовил, так что не стал забирать их с собой. Кухня Феликса и Чонина ещё более девственна, чем выставочный образец из Икеи — к тому же, там настолько узко, что, склоняясь над плитой, Минхо всякий раз чувствует, как острый край столешницы упирается ему в зад. Он хихикнул про себя, когда это случилось в первый раз — и тут же пожалел, что рядом нет Джисона, всегда готового отпустить грязную шуточку по такому поводу. А потом Минхо вспомнил, что так и не ответил ни на одно из его сообщений — лишь дважды написал «я в порядке» и отправил улыбающийся смайлик в ответ на гифку с котом. Эта мысль отрезвила его за долю секунды. Он разговаривает с Чаном ещё несколько раз. Оказывается, о безболезненном расставании не может идти и речи, когда втаптываешь в грязь чужую любовь и преданность. Кто бы мог подумать. Минхо приходится вернуться в старую квартиру и забрать ещё одну коробку — ведь, судя по всему, со временем в ней появлялось всё больше оставленных мелочей. На этот раз Чан оказывается дома. На журнальном столике стоит нетронутая чашка чая, который, должно быть, давно остыл. Лицо Чана кажется напряжённым и измождённым, по обе стороны рта залегли глубокие складки. Минхо хочется спросить, хорошо ли тот питается, но он не уверен, что заслуживает ответа. Чан напоминает, что нужно отменить все брони на поездку, которую они запланировали ещё несколько месяцев назад. Минхо совсем о ней забыл. — Или можешь поменять информацию на билетах и вписать имя Джисона, — предлагает Чан, откидываясь на спинку своего любимого кресла у окна. Он поднимает взгляд на Минхо, изламывая губы в горькой улыбке. — С этим не должно возникнуть особых сложностей. Минхо тяжело вздыхает. За последнюю неделю холодная вежливость Чана сменилась такими мастерскими проявлениями мелкой пассивной агрессии, что Минхо бы даже гордился им, если бы та не была направлена в его сторону. Чан наносил поверхностные болезненные удары во все места, в которые только мог — а Минхо молча их терпел, и это, кажется, выводило Чана из себя ещё больше. Минхо понимает, что это значит лишь одно: Чан проживает свой гнев и позволяет себе чувствовать. Он правда понимает — но всё же, это больно. Адски больно. Минхо знает, что заслужил подобное с лихвой, но от этого не становится легче ни на грамм. Он опускается на диван напротив Чана, и тот вскидывает бровь. — У меня такое чувство, будто ты хочешь меня о чём-то спросить, — Минхо пытается выдавить из себя улыбку. — Так что… спрашивай. — Вы вместе? — выпаливает Чан и мигом краснеет от собственной реакции, но всё же не отводит от Минхо пристального взгляда. — Ты и Джисон. Мы особо… не общаемся на работе. — Нет. Напряжённая линия плеч Чана, кажется, едва заметно расслабляется. — Почему? Я думал, ты его любишь, — говорит он с ноткой желчи. — Люблю, — Минхо впивается пальцами ног в мягкий синий ковёр, который в прошлом году заказал через интернет. — Но прямо сейчас он не особо-то мне нравится. Да и я сам тоже. Если честно, иногда мне хочется двинуть самому себе в челюсть. Уголки губ Чана поджимаются, будто тот удивлён, но пытается сдержать улыбку. — Звучит как-то нездорово, Минхо-я. Минхо фыркает. — Думаешь? Это правда. Иногда Минхо размышляет о жизни, которую они строили вместе с Чаном — о непринуждённых шутливых перепалках за завтраком, о его улыбке, когда Минхо делал что-то, что казалось Чану милым. О том, как Чан уравновешивал хаотичную натуру Минхо. Он не раз задавался вопросом, мог ли провести остаток своей жизни, любя Чана настолько же тихо и нежно — просто делая его счастливым. Иногда, по ночам, Минхо сидит в кровати в чужом доме и почти жалеет, что вообще встретил Джисона — но даже тогда ему не хватает младшего, как утопающему воздуха. Он скучает по Джисону в каждой гневной, озлобленной мысли, но знает, что если бы ему дали выбор, он бы повторил всё снова. Чан, выглядя крайне задумчивым, постукивает пальцами по подлокотнику. — Наша интимная жизнь была хороша, разве нет? — Минхо глупо моргает, глядя на него, и Чан отводит глаза, рассматривая собственные ногти. — Я встречался со своим психологом, — признаёт он, поджимая губы. — Она говорит, что измены не всегда случаются из-за неудовлетворённости в отношениях. — Всё было отлично, — горло кажется сухим, словно Минхо провёл неделю в Сахаре. — Хён... я не искал того, чего не получал от тебя. — Я знаю, что последние месяцы выдались для тебя непростыми — учитывая, что тебя повысили, а я всегда пропадал в студии- — Нет, — Минхо тут же качает головой. Сердце истекает кровью, словно его избили до глубоких гематом. — Это только моя вина, и не смей пытаться её со мной разделить, дурачок. Чан тихонько фыркает, влажно усмехается, а затем шепчет: — Я просто не понимаю, Минхо-я, — его взгляд кажется немного отстранённым. — Я не представляю, что мог бы поступить так с тобой, даже если бы разлюбил. И… я не понимаю, как это мог сделать ты. — Я не… — Минхо с силой закусывает губу. — Я знаю, что некоторые ловят кайф от лжи и от тайных связей, — говорит он тихо и осторожно, — но в моём случае всё было не так. Я лишь был эгоистом. Я чего-то захотел и просто это взял — не задумавшись ни о чём другом. Не подумав о тебе, — он поднимает глаза на Чана, заворожённо уставившегося в деревянный пол. — Не знаю, лучше ли это, или хуже. — Я тоже не уверен, — хмыкает Чан, потянувшись за своим ледяным чаем, но тут же ставит чашку обратно. — Я хотел бы ещё раз сказать, что мне жаль, — извиниться — но кому уже, чёрт возьми не плевать, — Минхо отчаянно проводит пальцами по волосам, и Чан следит за ним равнодушным взглядом. — Будет слишком неуместно сказать, что всё наладится? — безрадостно усмехается он. — Да, — Чан роняет затылок на спинку кресла. Кадык тяжело вздрагивает. — Но, возможно, это всё равно поможет, потому что я до сих пор хочу тебе верить. — Всё наладится, — Минхо вжимает подушечки ладоней в глаза — до тех пор, пока под веками не начинают плясать яркие завитки, — а затем отдёргивает руки и поднимается с дивана. — Я пойду, хён. Звони, если тебе что-то понадобится, или… не знаю. Я отвечу, несмотря ни на что. Чан молча кивает. Он не смотрит на Минхо, когда тот выходит из квартиры. Третья неделя проходит словно в тумане. Минхо добавляет в меню новое блюдо, над которым работал, кажется, целую вечность, выверяя рецепт и тщательно подбирая ингредиенты. Гости в восторге, и владелец La Casetta собирает персонал после закрытия, открывая шампанское, чтобы поднять тост в честь Минхо. Минхо удивляется тому факту, что это выводит его из себя даже сильнее, чем он ожидал. «Смотрите, вот он я — полнейший уебан, но зато отлично готовлю пиккату из лосося». Тем же вечером он сорвался на Чонина за то, что бедолага оставил мокрое полотенце на диване — Чонин лишь посмотрел на Минхо своими тёмными умными глазами и спросил, всё ли у него в порядке. К своему ужасу, Минхо хоть и на секунду, но почувствовал, как у него задрожали губы. А затем появился Феликс — с рюмками, которые он молча поставил на стол. Где-то между этим моментом — и тем, когда он уснул на ковре в гостиной — Минхо помнит, как Феликс назвал его мудаком, а потом расплакался, повиснув у него на плече и спросив, ненавидит ли Минхо его за то, как Феликс с ним обращался. Чонин скромно вывернул желудок в ведро под столом, утверждая, что это просто эмоции взяли верх. Минхо закатился настолько истеричным смехом, что чуть не сбросил со своей груди вес рыдающего Феликса. Утром он обнаружил цепочку бессвязных сообщений, отправленных Джисону в четыре утра — мешанину из плачущих смайликов, ругательств, разбитых сердечек, а затем добрый десяток персиков и баклажанов. «Выпей воды перед сном, малыш», — ответил Джисон. Минхо захотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда. По-видимому не обращая никакого внимания на молчание Минхо, Джисон продолжил писать ему почти каждый день. В основном это был поток хаотичных мыслей о сериале, который он смотрит, или о том, что в круглосутке закончились его любимые хлопья. О том, как Джисон вымок до нитки прошлым вечером, потому что решил прогуляться до работы пешком и забыл взять зонт. Он попросил одолжить зонт у Чанбина — потому что тот приехал на машине — и в ответ ему пожелали утонуть в ближайшей канаве. Джисон рассказывает это как шутку, но между делом добавляет, что ждёт не дождётся, когда закончатся его положенные два месяца перед увольнением. Минхо приходится закрыть глаза и сделать глубокий вдох в попытках избавиться от непреодолимого желания найти Чанбина и засунуть ему этот зонт в задницу так глубоко, чтобы защекотало миндалины. Минхо задаётся вопросом, остался ли у Джисона хоть кто-нибудь, с кем он может поговорить. Мысль застревает в сознании занозой. Он пишет об этом Хёнджину примерно тридцать семь раз, добавляя восемь селфи подряд с разными частями лица, чтобы наглядно проиллюстрировать всё своё раздражение — останавливается лишь тогда, когда Хёнджин оправляет «отъебись уже», приправленное поцелуйчиком. Минхо гадает, стала ли ноздря крупным планом последней каплей. Два дня спустя Джисон пишет, что сходил попить кофе с Хёнджином и Сынмином. Ноги подкашиваются от облегчения, и Минхо едва не врезается в жарочный стол в La Casetta. Кажется, Хёнджин от души наорал на Джисона, а потом купил ему чизкейк. В свой выходной Минхо решает пройтись по магазинам и тратит целое состояние на набор масляных красок в навороченной деревянной коробочке — пару недель назад Хёнджин показал ему скриншот, утверждая, что у него почти встал. Минхо с порога бросает коробочку Хёнджину и просит его не мочить штаны. По возможности. Ошарашенный Хёнджин умоляет Минхо позволить расцеловать ему ноги, но почему-то даёт заднюю, когда тот соглашается. Джисон часто пишет, как сильно скучает по Минхо. Однажды даже описывает в наглядных деталях, по каким частям его тела скучает больше всего — а затем добавляет небольшое стихотворение о крошечной родинке на крыле его носа. Поздними ночами Минхо перечитывает его сообщения снова и снова — до тех пор, пока не выучит их наизусть. Иногда он отделывается парой слов или стикером, но Джисон всегда благодарит Минхо за ответ — будто это значит для него что-то особенное. Однажды вечером, спустя примерно шесть недель после расставания, наплыв гостей в ресторане немного развеивается, и Минхо выходит подышать воздухом. Аранчини шебуршит в мусоре, скопившемся в переулке, и Минхо привычно спрашивает, нашла ли она чего-нибудь вкусненького. Та игнорирует его — хотя пару дней назад, когда Минхо купил ей консервы с кошачьим кормом, даже разрешила почесать себя за ушком. Прислонившись к стене, он массирует виски уставшими пальцами и наблюдает за одиноким фонарём, что мерцает, то включаясь, то выключаясь обратно — и так раз за разом. Воспоминания о том, как этот же свет отражался на лице Джисона, когда Минхо поднимался и опускался на нём в том дурацком, совершенно идиотском Ягуаре, настигают его непрошенными образами. «Крошечная родинка на носу Минхо», — говорилось в стихотворении Джисона, — «Прелестнее в разы, чем кто-то целиком.» «Тебе реально платят за такую хрень?» — написал тогда Минхо, и Джисон в ответ прислал средний палец. Усмехнувшись самому себе, он достаёт телефон и пролистывает диалог снова. Аранчини наблюдает за ним с осуждением, явно написанным на маленькой пятнистой мордочке. Минхо обещает принести ей остатки еды, и та гнусаво мяукает в ответ — что он воспринимает за «быстрее давай, двуногий мешок с костями». Джисон звонит этой же ночью, около половины второго — когда Минхо уже успевает прийти домой и принять душ. Он лежит, свернувшись калачиком на диване, и наблюдает за тем, как Феликса безжалостно размазывают в покер. Гадает, когда же тот заметит, что Чонин мухлюет. Телефон начинает вибрировать где-то под стопкой карт на журнальном столике. Феликс достаёт его и бормочет тихое «о…», от которого у Минхо сворачивается желудок. — О… — повторяет Чонин, склонившись к экрану. — Джисони-хён ведь до этого не звонил? Ну… с тех пор. — Нет, — бормочет Минхо, безучастно глядя на экран. — Не ответишь? — спрашивает Феликс нейтральным голосом. Он наконец перестал смотреть на Минхо с неприязнью, но их отношения всё ещё на тонком льду. — Почему нет, — бормочет Минхо, уперевшись локтями в согнутые колени, но не двигается с места. Телефон замолкает. Гаснет экран. Чонин подползает ближе, пока не оказывается спиной к дивану. Он постукивает пальцами по ноге Минхо, чтобы привлечь внимание, и тот в ответ даёт ему лёгкий щелбан по макушке. — Это, конечно, не моё дело… — начинает Чонин. — Ты прав, вообще не твоё, — вклинивается Феликс, и Минхо, не сдержавшись, прыскает от смеха. — …но ты его любишь, разве нет? — продолжает Чонин, будто никого вокруг себя не слышит. — Вы же не просто подолбились в полушария? — Господи Боже, — Феликс обречённо возводит взгляд к небесам, словно ища помощи. — Лично мне это нравится больше, чем «дьявольские танцы», — задумчиво произносит Минхо. Чонин сдавленно хихикает. — Дьявольские кто? — Спроси Сынмина — желательно в три часа ночи. И продолжай ему названивать, пока не возьмёт трубку. — Понял, — Чонин сверкает ямочками, поднимая на него взгляд. — Я о том… что вы с Джисони-хёном сотворили нечто ужасное — тут не поспоришь — но ведь некоторые ищут любовь всю свою жизнь. Разве не глупо вот так отказываться от неё, когда тебе посчастливилось её найти? И Феликс, и Минхо смотрят на него, лишившись дара речи. Чонин, поморщив нос, кивает. — Окей, ладно. Это самое кринжовое, что я говорил в жизни. — Да, — заворожённо подтверждает Минхо. Феликс, не говоря ни слова, хватает телефон Минхо со столика и вкладывает ему в ладонь. Минхо вздыхает, сжимает его в руке и поднимается с дивана. Он закрывает за собой дверь в спальню, валится звёздочкой на кровать и, затаив дыхание, нажимает на кнопку вызова. Прохладный ночной ветерок шуршит сквозь приоткрытое окно, принося облегчение после дневной жары. Единственный свет в комнате исходит от гирлянды — спустя две недели, которые Минхо прятался в кромешной темноте, словно какой-то злодей из аниме, он наконец-то сдался… и, если честно, это даже немного приятно. Мягкое желтоватое свечение заземляет его беспокойные мысли и замедляет пульс. Минхо теребит ногтем выбившуюся из наволочки нитку. Ждёт. Джисон берёт трубку на четвёртом гудке. — Хён? — говорит он. Минхо закрывает глаза и тихо выдыхает. — Привет, Джисони. — Чёрт, — тот прерывисто выдыхает. — Я скучал по твоему голосу. — Я кладу трубку. — Нет, стой, ладно! Никаких соплей, — Джисон фыркает, тихо усмехаясь. — Но подожди, только один вопрос… Ты тоже по мне скучаешь? Минхо, не моргая, смотрит на гирлянду — до тех пор, пока пока огоньки не начинают сливаться в одно большое бесформенное пятно из золотистых пузырьков. — Да. Джисон молчит так долго, что Минхо приходится оторвать телефон от уха и проверить, не оборвался ли звонок. — Чёрт, — наконец отвечает он. — Прости. Подожди. Дай мне пару секунд. Я просто ожидал, что ты попросишь меня удалить твой номер и позволить двигаться по жизни дальше. Нахмурившись, Минхо спрашивает: — Ты как там, справляешься? — Бывало и получше, — Джисон невесело усмехается. — Но я не жалуюсь. Потому что вижу Чани-хёна каждый день, и... поверь, мы его, блять, уничтожили. Так что… Я чувствую, что не в праве себя жалеть, понимаешь? — Да. — Конечно, понимаешь, — вздыхает Джисон, а затем вдруг меняет тему. — Забудь. Расскажи, как прошёл твой день. — Серьёзно? — Минхо слабо усмехается, переворачиваясь на спину. — Мой день? — Спрячь свои прелестные коготки и расскажи мне уже о своём чёртовом дне, хён. Минхо улыбается самому себе. — Да день как день. Я поговорил с Аранчини. — В смысле... с кошкой? — Она заговорила первой. В ответ — тихий, мягкий смех. — Ну да, ты выглядишь вполне дружелюбным. С твоим-то вечным бич-фейсом, — знакомая хрипотца голоса Джисона успокаивает, и Минхо впервые за несколько недель чувствует, как что-то в груди расслабляется. — Ты в порядке? — следом спрашивает он. — Как живётся с Ликси? — Всё хорошо. Он милашка, даже если изо всех сил пытается это скрыть, — Минхо замолкает, прежде чем с тоской добавить: — Но скучаю по своим кастрюлям и сковородочкам. — Вот как, — в голосе Джисона слышится едва уловимое веселье. — Знаешь, вчера он даже поздоровался со мной, когда заходил оставить ребятам обед, — Джисон издаёт невнятный звук где-то между смешком и шумным выдохом. — Бини до сих делает вид, будто мы не знакомы. Минхо натягивает нитку с такой силой, что та рвётся. — Хочешь, я пожарю его тебе на стейк? — М-м, люблю твои грязные разговорчики, — мурлычет Джисон. — Но нет, я его понимаю. Мы втроём должны были быть верны друг другу до конца. Друзей на блядей не меняют, и всё такое. — То есть, в этом сценарии я — блядь? — Ты можешь быть кем захочешь, милый, — ободряюще воркует Джисон, и Минхо усмехается. На другом конце провода слышится тихое копошение. — Ты где? — спрашивает Минхо. — В кровати, — тянет Джисон. — Во что ты одет? — В костюм секси-кошечки, — Минхо хихикает, когда Джисон, не задумываясь, отвечает: — Какое совпадение! Я тоже. В разговоре наступает пауза, но эта тишина кажется приятной. Минхо прислушивается к ровному дыханию Джисона и невольно начинает считать его вдохи. Он делал так и раньше — когда они, измотанные и запутавшиеся в простынях, просто существовали в одном пространстве. Тайком, будто нарушая какое-то негласное правило, Минхо старался синхронизировать своё дыхание с чужим — и в те несколько мгновений абсолютной идиллии, прежде чем им было суждено расстаться, он думал о Джисоне как о чём-то своём. Джисон задумчиво мычит. — Как-то странно, правда? Теперь нам не нужно скрываться ото всех, чтобы поговорить. Не нужно чистить историю звонков. — Что, уже скучаешь по острым ощущениям? — сухо спрашивает Минхо. — Мне на них плевать. — Ой, не заливай. — Ладно, — признаёт Джисон. — Поначалу мне нравилось это чувство волнения. Я флиртовал с тобой и нарочно пытался смутить — потому что знал, что не должен этого делать. Однако я никогда не планировал заходить дальше. Я не ставил перед собой цель переспать с парнем своего лучшего друга — это… это просто случилось. Ну, ты знаешь... Ты, вроде как, тоже там был, — колко добавляет он. Сжав край подушки в кулаке, Минхо вспоминает ту январскую ночь. Приятную беседу после ужина. Вечер, перешедший в ночь. Чан предложил Джисону остаться и постелил ему на диване. Минхо помнит, как на мгновение застыл над Чаном, крепко спящим в их общей кровати, и направился в гостиную, чтобы принести Джисону второе одеяло, потому что ночь обещала быть холодной. Полные звёзд глаза приоткрылись, сверкнув в темноте, когда Минхо накидывал на него одеяло. Минхо помнит, как перевёл взгляд на пальцы Джисона, обвившиеся вокруг его запястья. Затем на его лицо. Помнит, как отдалённо слышал навязчивое тиканье настенных часов — громкое, словно выстрелы посреди напряжённой тишины. Минхо помнит дыхание Джисона, что задержалось на его лице, прежде чем их губы коснулись друг друга в первый раз — помнит собственный отчаянный вздох, когда он склонился чуть ниже и сдался. Помнит, как целовал Джисона с накопившейся трёхмесячной тоской и отчаянием, подогретым раскалёнными углями, что тяжестью давили на низ живота. Помнит и облегчение — то невероятное облегчение, которое он почувствовал, когда руки Джисона скользнули под футболку, касаясь его кожи. — Ты ведь думаешь, что я солгал Чани-хёну, да? — бормочет Джисон. — Ты не веришь, что я тебя люблю. — Джисон-а… — Минхо глупо смотрит в потолок. Блики от гирлянды усеивают его, словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви деревьев. — Я хочу... — беспомощно признаётся он. — Я тоже хочу, чтобы ты верил, — выдыхает Джисон, и Минхо слышит через динамик тихий шорох простыней. — В последнее время много думал. В основном, о тебе. Минхо представляет его растянувшимся на огромной кровати с деревянными ножками, подложившим руку под голову — как Джисон всегда спит — и скучает по нему так сильно, что одна мысль об этом почти выбивает из лёгких весь воздух. — Пожалуйста, не отказывайся от меня — хотя бы пока, — хрипло и спешно шепчет Джисон. Минхо утыкается лицом в подушку, едва сдерживая рвущийся изнутри болезненный стон. — Не буду, — говорит он. Обещает. В этом хрупком взаимопонимании, протянувшемся между ними, будто только что сотканная нить, Минхо кажется, словно он физически слышит ответную улыбку Джисона. Чанбин отмечает свой день рождения в каком-то нишевом клубе в центре города — он не приглашает Минхо и Джисона. Не то чтобы это становится неожиданностью, но Феликс с Чонином, собираясь на праздник, то и дело украдкой поглядывают на Минхо с виноватыми лицами. Он знает, что Хёнджин пойдёт тоже, ведь тот целый день отправлял ему ссылки с ютуба на все возможные ремиксы Total Eclipse of the Heart. У Минхо в этот день выходной — который он проводит, развалившись в пижаме на диване в гостиной и листая забавные рилсы со зверушками. Он время от времени выкрикивает полезные советы, которые почему-то сразу же отвергаются (боксеры, вообще-то, тоже считаются за шорты, Минхо готов стоять на этом до конца) и смеётся над скудными навыками Чонина в макияже, пока тот не оборачивается с со столь решительным взглядом, будто собирается воткнуть подводку ему в глаз. Затем Минхо помогает Феликсу упаковать подарок — ведь у того, по-видимому, из плеч растут две левых ноги. И всё же, это немного задевает. Минхо невольно вспоминает день рождения Чанбина год назад, когда они все вместе скидывались на подарок, и Минхо подвозил Феликса и Чонином к нему домой на своей машине. Но ничего страшного. Что есть, то есть. После их ухода Минхо звонит Джисону, который берёт трубку с воодушевлённым «ну и к чёрту этого петуха, правда?». Минхо не может не рассмеяться. Они разговаривают три часа подряд, пока Минхо, почувствовав, как тяжелеют веки, не начинает засыпать прямо на диване. Он не помнит ничего из того, что говорил Джисон в последние минут пятнадцать — но ему просто нравится слушать этот приятный, знакомый голос. Вероятно, так Минхо и согласился забрать Джисона из агентства во вторник, потому что это его последний рабочий день, а машина в ремонте. — А я говорил, что эта тачка — ведро с навозом, — из последних сил бормочет Минхо, и Джисон тихо смеётся. — Спокойной ночи, милый, — мурчит сладкий мягкий голос ему в ухо. Перед тем, как провалиться в сон, Минхо зацепляется за единственную связную мысль — о том, что он хочет слышать эти слова каждую ночь. Он ждёт Джисона на соседней улице, прислонившись спиной к своему Хёндаю. Палящее августовское солнце прожигает тротуар; пустынная улица почти мерцает в воздухе, заполонённом дымкой жары. «Пять минут», — написал ему Джисон. С тех пор прошло пятнадцать. Минхо обливается потом даже в белой майке без рукавов и тяжело вздыхает, покручивая ключ от машины на пальце. «Если тебя не будет к пяти, потащишь своё барахло пешком, принцесса» — пишет он в ответ. Минхо поднимает взгляд от телефона и замирает, осознав, что смотрит прямо в широко раскрытые от удивления глаза Чанбина. Шаги замедляются, и тот останавливается в нескольких метрах. Выражение лица Чанбина колеблется где-то между шоком и скорбью — тот явно выбирает третье и останавливается на злости, недобро хмурясь, когда подходит вплотную. — Что ты тут забыл? — выплёвывает Чанбин. Слова бьют больнее, чем Минхо ожидал. Почувствовав прилив раздражения, Минхо снимает солнцезащитные очки — чтобы Чанбин точно увидел, как он закатит глаза. — Жду Джисона, — коротко отвечает он. Минхо чувствует себя набитым до краёв мусорным мешком — как и последние несколько недель. Он рад, что у Чана есть люди, которым не всё равно, и он как никто понимает обиду Чанбина, но в то же время порядком устал терпеть к себе такое отношение от всех, кому он лично не изменял. — Так значит, это продолжается до сих пор? — Чанбин фыркает, сложив руки на широкой груди. — Я был уверен, что Джисон потеряет интерес к красивой игрушке и сломает её в тот же момент, как получит. Он ни к чему в своей жизни не относится всерьёз. Медленно сложив очки, Минхо бросает их через открытое окно на водительское сидение. Руки почему-то дрожат. — Ну, может, это и к лучшему, — говорит он приторно-сладким голосом и выпрямляется, чтобы взглянуть на Чанбина. — Теперь, когда игрушку убрали с дороги, ты наконец-то сможешь заполучить всего хёна себе. Лицо Чанбина заливается тревожно-красным оттенком. — На что ты, блять, намекаешь? Два года назад ты ездил с Чанбином покупать ему машину, неприятно напоминает мозг. Чанбин заливисто смеялся, опустив окно и крича: — Запрыгивай, хён! Дадим этой малышке жару! Внушительные мышцы на руках Чанбина угрожающе напрягаются, едва сдерживаясь под рукавами обтягивающей футболки. Его кулаки сжимаются. Минхо чувствует, как горе и гнев закипают внутри адской жижей, окрашивая остатки разума в кроваво-красный. Скрестив лодыжки с нарочитой непринуждённостью, он снова приваливается к машине и встречается с полными ярости глазами. — Держи руки подальше от моего лица, Чанбин-а, или я оторву их и скормлю тебе по частям, — почти нежно бормочет Минхо. — Больной ублюдок, — шипит Чанбин, отступая на шаг назад. Запугивать его, оказывается, уже не так весело, как помнит Минхо. — Не подходи к хёну на пушечный выстрел! — цедит он, озлобленно тыча пальцем с безопасного расстояния. — Ты ещё недостаточно его измучал? Молодая мать с коляской, прогуливающаяся мимо по тротуару, бросает на них недовольный взгляд. Минхо приторно улыбается в ответ, и та сразу же ускоряет шаг. — Это я и делаю, — говорит Минхо, когда она скрывается за углом. Он смотрит на Чанбина, не моргая. — Не подхожу к нему на пушечный выстрел. Их замечают одновременно — и Чан, и Джисон, что, появившись из-за того же угла, несут в руках по огромной коробке. У Чана под мышкой зажат ещё и студийный монитор. Оба смотрят на Минхо и Чанбина с одинаковым выражением настороженного любопытства. То, насколько они в чём-то похожи, показалось бы Минхо очаровательным... если бы так не разбивало ему сердце. Конечно, они похожи — они выросли вместе, как братья. Чанбин приходит в себя первым. — Какого чёрта?! — взрывается он, стремительно направляясь в их сторону. — Почему ты ему помогаешь? — Привет, — спокойно говорит Чан, проигнорировав Чанбина. Минхо, растерявшись, лишь кивает. — Я предложил подвезти Джисона, но он сказал, что его заберут. Я подумал, что это можешь быть ты. — И ты спустился, — Минхо глупо моргает. — Чтобы меня увидеть. — Да, — Чан неловко переминается с ноги на ногу. Слегка озадаченный Джисон ловит взгляд Минхо и пожимает плечом, будто тоже понятия не имеет, что происходит. Он поправляет сползшую коробку коленом, и Минхо отмирает, тут же открывая багажник. — Ты слишком добр, хён, — вздыхает Чанбин, положив руку Чану на спину, когда они загружают все вещи Джисона внутрь. — Нет такого понятия, «слишком добр», — спорит Чан с тенью своей привычной улыбки. От осознания того, что у Минхо уже никогда этого не будет — непринуждённой привычной близости, одного смеха на двоих, любви Чана, что ощущается так, будто тёплое солнце светит на тебя одного, — нить печали обвивается вокруг рёбер удавкой. Джисон подходит к нему и встаёт рядом — сохраняя уважительную дистанцию, словно боясь случайно до него дотронуться. Что-то в этом кажется Минхо до истеричного уморительным, ведь на его теле не осталось ни сантиметра, которого Джисон не касался. — Что ж, удачи вам, — говорит Чан, потому что он явно поехавший. Он приобнимает Чанбина за плечи, и улыбка едва заметно меркнет. Минхо хочется эхом повторить слова Чанбина о том, что он слишком добр, но… в этом нет ничего нового. Чан всегда был лучшим из всех них. Джисон издаёт тихий короткий смешок, словно думает о том же. — И тебе, старик. Вам обоим. Вы знаете, где меня найти, если… — его голос затихает, словно затухающий конец песни. Он смотрит на Чана, затем на Чанбина, опускает голову и шаркает носком кроссовка по асфальту, тихо бормоча: — Если когда-нибудь снова захотите меня увидеть. Чан заторможенно кивает. Минхо видит, как рука Чанбина обвивает его талию, и Чан поворачивается к Минхо, поднимая на него покрасневшие глаза. — Всего хорошего, Чани, — говорит Минхо, не узнавая собственный голос. Чан вновь кивает, прижимаясь к Чанбину, словно в поисках опоры. — Нам пора возвращаться к работе, хён, — бормочет тот, уводя Чана обратно к зданию компании. Кажется, Чанбин что-то шепчет, наклоняясь к его уху, пока ладонь нежно выводит круги между лопатками. Какое-то время Минхо и Джисон молча смотрят им вслед. Минхо наконец поворачивается, чтобы как следует рассмотреть его впервые за два месяца. Лицо Джисона кажется более угловатым, чем раньше. Скулы — более острыми. Фиолетовые синяки под глазами темнее, чем запомнил Минхо, а волосы совсем отросли, завиваясь над воротом рубашки. Минхо протягивает руку, касаясь пальцами их кончиков. Когда Джисон поднимает взгляд, улыбка вмиг расплывается по его лицу, поблёскивая в уставших глазах. — Привет, хён. Минхо смотрит на него — смотрит и смотрит. Прислонившись к машине рядом с ним, Джисон склоняет голову и хлопает ресницами, глядя на Минхо в ответ. А затем начинает напевать себе под нос, и тот не сразу понимает. — Ты сейчас поёшь мне «Kiss the Girl»? — усмехается Минхо. — Ша-ла-ла, — произносит Джисон без тени эмоций. — Садись уже в машину, — говорит Минхо, поджимая губы, чтобы скрыть улыбку. Джисон берёт его за руку, переплетая пальцы, и тихо смеётся. Минхо заносит монитор и обе коробки по лестнице в квартиру Джисона, пока тот бодренько шагает впереди с пустыми руками. Что не удивительно, в квартире царит полный хаос. Джисон посмеивается, издавая неловкое тихое «хе-хе», и начинает понемногу подбирать вещи в гостиной прямо на ходу. На журнальном столике валяется стопка бумаги, половина содержимого шкафа выброшена на спинку дивана, вся квартира завалена контейнерами из доставки и коробками от пиццы. — Ты совсем о себе не заботился, да? — хмурится Минхо, уперев руки в бока. Джисон теребит прядь отросших волос. — А ты? — спрашивает он, не поднимая глаз. Чудом сдержав колкий ответ, Минхо начинает прибираться на кухне. Осмотрев скудное содержимое холодильника, он добавляет: — Я потушу овощи. Джисон, стоя в дверном проёме, наблюдает за тем, как Минхо порхает по кухне, будто та ему принадлежит. Его лицо кажется искренним и мягким — Минхо не помнит, чтобы Джисон когда-то выглядел таким юным. Он садится за кухонный островок и без умолку болтает обо всём и ни о чём. Минхо стоит, повернувшись к нему спиной — нарезает морковь, слушая бессвязную болтовню Джисона о новом агентстве, с которым он подписал контракт, и улыбается. Он не особо задумывался о том, каким потерянным чувствовал себя всё последнее время. Просто себе не позволял. Он лишился дома, лишился парня, лишился любимого человека, лишился нескольких близких друзей, и всё в один день. Конечно, это была лишь его вина, поэтому Минхо снова и снова повторял себе, что всё это заслужил, — но стоя здесь, разделяя такое привычное пространство с человеком, которого любит, Минхо ощущает настолько сильное потрясение, что у него почти подкашиваются ноги. Нож в руке замирает, и Джисон замолкает вместе с ним. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает он в повисшей тишине. — Да, просто лук в глаза попал, — говорит Минхо, смаргивая слёзы. — Это морковь, хён, — отмечает Джисон, потому что он всё ещё форменный вредитель. — Нет, правда… Может, тебе прилечь, или что-нибудь ещё? Минхо, прищурившись, оглядывается на него через плечо. — Ты так пытаешься заманить меня в постель? — Естественно, — говорит Джисон с загадочной улыбкой, и Минхо фыркает. — Я скучал по тебе в своей квартире, — добавляет он до ужаса искренне, и Минхо стискивает зубы, начиная рубить овощи. Взмахивая ножом, словно мачете, пока Джисон не заглядывает ему через плечо. — Тебе стоит заходить почаще. — Хочешь, чтобы я приходил тебя покормить? Джисон подтягивается на руках, усаживаясь на стойку рядом. — В том числе, — бормочет он. Мягкие розоватые губы изгибаются в улыбке, и взгляд Минхо невольно скользит в их сторону. Они выглядят так, словно нарисованы выверенной кистью художника. — Знаешь… — М-м? — У меня никогда не было серьёзных отношений, так что я, скорее всего, буду сильно лажать, — пальцы нервно подрагивают, тянутся к Минхо, и тот позволяет сжать свою ладонь. — Но, эй, — Джисон продолжает, и его улыбка становится шире, — по крайней мере, я никому в своей жизни не изменял. — Не знаю, к чему ты ведёшь, но начал явно не с того, — Минхо сжимает ладонь Джисона, словно в тисках, пока тот не вскрикивает. — Блять, — он резко вырывает руку и встряхивает кистью, но почему-то весь сияет, вновь поднимая взгляд на Минхо. — Позволь мне куда-нибудь тебя пригласить. На настоящее свидание. Минхо впечатывает нож в доску с глухим стуком. — Что? — Я понимаю, что нам нужно отнестись к этому с умом. Не торопиться, и всё такое, — Джисон рассеянно ковыряет выбившуюся нитку на шве джинсов, прикусывая губу. — Я хочу, чтобы мы попробовали по-настоящему. — Ты… правда, — Минхо вздрагивает, когда губы Джисона удивлённо приоткрываются от громкости его голоса. Он резко отодвигает разделочную доску в сторону, и нашинкованная морковь разлетается по столешнице. — Правда, искренне хочешь быть со мной? — Минхо тычет пальцем себе в грудь, и Джисон окидывает его настороженным взглядом. Его спина вытягивается струной, тело сжимается от напряжения, и Минхо выдыхает, отводя прожигающий взгляд. — Или просто пытаешься доказать себе, что разрушил свою жизнь не просто так? — он щелкает пальцами, стряхивая ломтик моркови со столешницы, и тот безвольно падает на пол. Минхо хмурится, глядя ему вслед. — Ауч, — бормочет Джисон и выдыхает, словно чужие слова надавили ему на больное. — Вот так ты обо мне думаешь? До сих пор? — Не… — Минхо качает головой. Грудь сдавливает тупой болью. Он упирается ладонями в столешницу и стукается лбом о верхний кухонный шкафчик. — Не смотри на меня так, Джисон-а. Тот вздыхает. Краем глаза Минхо замечает, как Джисон поникает, будто сдувшийся шарик. — Я хотел этого с той секунды, как увидел тебя впервые, — в голосе слышится тяжесть смирения. — И сейчас хочу ещё сильнее. Я в курсе, что из меня такой себе «бойфренд матириал», хён, но знаешь… — Джисон проводит рукой по волосам, а затем роняет её обратно на колено. Минхо видит, как та начинает дрожать. — Я говорил, что люблю тебя, и ты мне не поверил. Я только что пригласил тебя на свидание, а ты бросил мне этим же в лицо. Я продолжал… — он хрипло выдыхает, словно пытается рассмеяться сквозь слёзы, и Минхо с силой зажмуривает глаза. — Продолжал пытаться поддерживать с тобой связь — даже если ты почти не отвечал на мои сообщения — но если ты предпочтёшь, чтобы я оставил тебя в покое… Минхо поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. Глаза Джисона вспыхивают болью, словно рана, из которой хлещет кровь. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? — хрипит он. — Нет, — шепчет Минхо, смахивая одинокую слезу с уголка глаза. Он не знает, как сказать, что Джисон — больше не тот, кого он боится. Что Минхо в ужасе от самого себя. От того, насколько хорошо он научился причинять боль всем, кого любит. Поняв, что за этими словами больше ничего не последует, Джисон слабо кивает и спрыгивает со столешницы. Повернувшись спиной к Минхо, он принимается загружать посудомоечную машину. В этот момент Минхо замечает совершенно новый набор из медных кастрюль и сковородок на дальнем конце стойки — до сих пор не распакованный. Он смотрит на коробку, пока картинки не начинают мутнеть перед глазами, растерявшими фокус. Джисон выходит на новую работу через неделю. Он настолько занят, что какое-то время они с Минхо почти не видятся — однако продолжают переписываться, хотя Джисон кажется немного отстранённым. Он не затрагивает тему последнего разговора; сообщения представляют собой непредсказуемую смесь рандомных фактов, милых картинок с котами и ссылок на новые песни, которые ему понравились. Минхо старается отвечать на каждое сообщение и пару раз заезжает к нему домой — хотя бы на пару минут, просто чтобы занести ужин. На третий раз он громко зовёт Джисона под окном — чтобы немного попозорить его перед богатыми, чопорными соседями — и тот с диким смехом вылетает из подъезда в одних пижамных штанах, обнимая его и целуя в щёку. Минхо возвращается домой в неясном оцепенении. Неистовая тоска бьётся в груди запертым в клетке зверем — рычит на Минхо, требуя, чтобы тот развернулся, рванул обратно и зацеловал Джисона до звёзд перед глазами. Та искра, когда-то вспыхнувшая между ними, всё ещё жива, и Минхо начинает осознавать, что ему плевать, даже если, поддавшись ей, он в итоге разрушит их обоих. Попытки держаться друг от друга подальше и возводить стены вокруг своего сердца вполне могут привести точно к тому же. За два дня до своего дня рождения Джисону приходится улететь в командировку в Токио. Минхо проводит это время с Хёнджином, который мудро решает не комментировать его поникшее настроение. Напротив — молча появляется на пороге с маникюрным набором, и они на пару устраивают в комнате Минхо кромешный хаос. Чонин выступает в качестве крайне заинтересованного наблюдателя. — Думаю, Джисон всё ещё на меня злится, — вздыхает Минхо, размазывая слой ярко-синего блестящего гель-лака по ногтю и — случайно — по кутикуле. Сверлит его взглядом, но ситуация отказывается исправляться сама собой. Сидящий на кровати Чонин фыркает, окидывая взглядом пострадавшую комнату. Хёнджин не отрывает глаз от ковра, с которого пытается стереть лак влажной салфеткой. — Ты так пытаешься сказать, что я облажался? — резко спрашивает Минхо, повышая голос. После неоправданно затянувшейся паузы Хёнджин агрессивно вздыхает и поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. — Ну... намекнуть, что ты преувеличил свои чувства к Джисону, чтобы выставить вашу интрижку чуть менее подлой?... Немного грубо. Пожалуй да. Чонин поражённо ахает, и Хёнджин выразительно таращит глаза, будто говоря «а я о чём?!» — Ну конечно же он воспринял это так, — Минхо с мрачным видом разворачивает ладонь, покручивая перед собой сверкающие ногти. — Это он тебе рассказал? — Он рассказал Сынмини, — на лице Хёнджина расцветает ухмылка, которая появляется всякий раз, когда он думает, будто придумал особенно смешную шутку. — А тот предложил трахнуть Джисона, чтобы ты приревновал. Минхо плюхается на живот, щурясь на Хёнджина и поджимая губы в мягкой ухмылке, от которой тот вмиг становится серьёзным. — Он… что? — переспрашивает Минхо сахарным голоском. — Это была шутка. Кажется, — Хёнджин комкает салфетку, бросая нервный взгляд на Чонина, который лишь пожимает плечами, давая понять, что тут каждый сам за себя. — В любом случае... — торопливо добавляет Хёнджин, — Джисон не был заинтересован. — Ха! — злобно восклицает Минхо. Брови Хёнджина сползают к переносице. — Слушай, я всегда в первых рядах кричал, что Джисон — не святоша, но ты мог бы найти и менее жестокий способ отделаться от бедолаги, если уж в этом была твоя цель. — Да. Например, столкнуть его с крыши высотки, — кивает Чонин. — Да что вы вообще об этом знаете, вам по ментальному возрасту восемь лет на двоих, — Минхо вжимает горящее лицо в мятые одеяла. Они пахнут ацетоном и кондиционером для белья. — Джисон наверняка сейчас присовывает по самые гланды какой-нибудь японской айдолке, пока я тут обдираю с себя блёстки. Чонин закатывается смехом — громким и бесцветным. — Ох, хён, — вздыхает Хёнджин. — Нет, ну слушайте, почему все вечно пытаются с ним переспать? Что это за дела? — Минхо кипит от злости, вскидывая голову и сверля взглядом Хёнджина, который в ответ лишь пожимает плечами. — Не знаю, может у него член большой, и все дела? Думаю, это многое бы объяснило. Минхо яростно кивает, и Хёнджин заинтересованно вскидывает бровь — что ему совсем не нравится. Он хочет обвить Джисона, как удав, и никогда не выпускать из своей хватки. Вот уж посмотрит он тогда на всех, кто захочет залезть Джисону в штаны. Это Минхо и произносит вслух, пока бьётся лбом о матрас. — Уф… — бормочет Чонин. — Так, ладно, хён, — успокаивает его Хёнджин. — Тебе стоит сказать это же ему самому. Часть с удавом, пожалуй, можно опустить — хотя, опять же… это ведь Джисони. Возможно, ему это покажется романтичным. Джисон звонит Минхо по видеосвязи поздним вечером, когда заканчивает все свои дела. Он посмеивается над нарочито-фальшивым вокалом Минхо, не попавшим ни в одну ноту песни «С днём рожденья тебя», а затем пищит от восторга, заметив поблёскивающие в камере ногти. Он лежит в кровати, уложив голову на кучу из подушек. Несколько верхних пуговиц на рубашке расстёгнуты. Несмотря на усталые морщинки на лице, что выглядят ещё глубже в уродском освещении отеля, от одного вида Джисона у Минхо сладко сжимается в животе. — Он меня сегодня поздравил, — вяло бормочет Джисон. Ресницы устало опускаются, отбрасывая пушистые тени на щёки. — Чани-хён. В уголках его губ мелькает улыбка, и Минхо рефлекторно улыбается в ответ, чувствуя внутри бесконечное тепло. — Я рад, милый. — М-м, — бормочет Джисон, не открывая глаз. — Милый. — Что? — Да нет же, — Джисон слабо усмехается, сощурившись сонными глазами в экран. — Ты назвал меня «милый». Скажи это ещё раз. — Когда вернешься, — улыбается Минхо. Джисон хмыкает и зарывается носом глубже в подушки. Минхо сворачивается калачиком, подперев телефон подушкой, и какое-то время лишь молча наблюдает за тем, как грудь Джисона равномерно приподнимается и опускается в спокойном дыхании. Как бы хотелось прижаться к ней ладонью и почувствовать на кончиках пальцев биение чужого сердца — принадлежащего только ему. — Ну что, уже переспал с какой-нибудь милой айдолкой? — не сдержавшись, выпаливает Минхо, и Джисон фыркает, тут же распахнув глаза. — Естественно… С семью подряд. Весь член себе стёр, — говорит он с поганенькой лёгкой ухмылкой. «Как же я в тебя влюблён», — думает Минхо. — Люблю тебя, — отвечает вслух, прежде чем мозг успевает вмешаться. Джисон резко вскидывает голову, удивлённо промаргиваясь. — Так вот как заставить тебя это сказать? — он приподнимается на локте и трёт глаза, словно не уверен, что ещё не спит. — Всё, что мне нужно было сделать — это соврать, что я с кем-то переспал?! Уши Минхо загораются жаром. — Я думал, в этом доме мы не занимаемся кинк-шеймингом, — бормочет он, и Джисон икает от смеха. — Хён, — говорит он хрипловатым ото сна голосом, и щёки округляются от широкой улыбки. — Я тоже тебя люблю. Минхо выдыхает — только сейчас осознав, что не дышал всю последнюю минуту. — Ты смотришь квартиры? — спрашивает Феликс, заглядывая Минхо за плечо. Он сидит на подлокотнике дивана и не отрывает взгляд от ноутбука, которым Минхо балансирует на согнутых коленях. Тот тихонько мычит, открывая очередную фотографию. — Да. Пока просто смотрю, чего дают. Не переживайте, я предупрежу вас заранее, если решу съезжать. — Ты же… — Феликс досадливо кривится, словно слова впиваются в язык разгрызанным лимоном, и Минхо с любопытством поднимает на него взгляд. — Это ведь не из-за меня, правда? — наконец выдавливает он, сморщив милый веснушчатый нос. Минхо расплывается в улыбке, протягивая руку и похлопывая его по колену. — Всё в порядке, Ёнбок-а. Я уже даже не сплю с ножом под подушкой. — А зря расслабился, хён, — уголок губ Феликса вздрагивает, словно тот едва сдерживает смех. — Но нет, правда. Я понимаю, что из-за меня ты не чувствовал себя здесь, как дома. — Кажется, ты переоцениваешь свою устрашающую ауру, — Феликс закатывает глаза, и Минхо ухмыляется — а затем пожимает плечами и отворачивается обратно к ноутбуку. — На самом деле, нет. Думаю, мне просто нужно какое-то время побыть в одиночестве. Развитие персонажа, и все дела. Феликс цокает языком. — Тебе не нужна арка с самобичеванием, хён, — говорит он, укладывая локоть Минхо на плечо. Наверное, это первый раз, когда Феликс в трезвом состоянии дотронулся до Минхо с тех пор, как тот въехал — поэтому он невольно замирает. — Тебе просто нужно в следующий раз думать получше. — «Думать получше» — это очень мягко сказано, — Минхо ковыряет ногтем потёртую полированную поверхность журнального столика. Часть блестящего лака уже облупилась, оставив после себя уродливые проплешины. — Я конкретно облажался. — Так и есть, но что уже поделаешь, — пожимает плечами Феликс. Иногда он может быть тем ещё мелким сатаной, с нежностью думает Минхо. — Не всё должно сводиться к личностному росту и всепрощению. Минхо хмурится. — Немного прощения всё же не помешает. — Ты будешь держаться подальше от Чани-хёна, — строго припечатывает Феликс, тыча в него пальцем. Минхо отмахивается, закатив глаза, но тот прожигает его пристальным взглядом. — Я серьёзно. Если ваши пути вдруг пересекутся вновь, и хён захочет попытаться с тобой дружить — то ладно. Это его выбор. Но сейчас ты оставишь его в покое и сосредоточишься лишь на том, чтобы решить свои проблемы, — Феликс вздыхает, покачивая ногами в воздухе, словно ребёнок, наконец взобравшийся на качели. — Надеюсь, кто-нибудь сказал то же самое и Джисони. — Он сейчас проводит много времени с Сынмином, — бормочет Минхо, просматривая унылые фотографии кухонь с бабушкиным ремонтом. — Так что сомневаюсь. В понимании Ким Сынмина, ободряющие разговоры — это давить на больное. Пока ты либо не заплачешь, либо не начнёшь гуглить места, где спрятать труп. — Сынмини лучший, — усмехнувшись, тянет Феликс. — Верно, — с сомнением отвечает Минхо. Он проводит пальцами по тачпаду, а затем с напускной непринуждённостью добавляет: — Знаешь, ты всегда можешь поговорить с Джисоном и сам. Он по тебе скучает. Феликс смотрит на него, словно олень, пойманный в свете фар, а затем отмирает, похлопывая его по макушке. — Посмотрим. Его взгляд на мгновение смягчается, и это придаёт Минхо смелости задать вопрос — он вдруг чувствует себя дураком за то, что он вообще сдерживался. — Я хотел… — Минхо сглатывает. Горло неприятно тянет. — Спросить. Как там хён? Феликс тут же убирает руку с его головы, и что-то в груди Минхо болезненно сжимается. — Он самый сильный человек из всех, что я знаю, — вздыхает он, поднимаясь на ноги. — И у него есть множество людей, готовых поддержать. На этих словах Феликс разворачивается к нему спиной, встаёт с дивана и направляется в свою комнату. Минхо провожает его взглядом, гадая, смотрит ли на очередного человека, которого никогда не сможет вернуть. Джисон возвращается субботним вечером, и Минхо уходит с работы на час раньше, чтобы встретить его в аэропорту. Наконец увидев в толпе знакомое лицо, Минхо улыбается, — говорит «привет, милый» — и Джисон молча влетает в него, словно уменьшаясь в размерах, чтобы уткнуться макушкой под подбородок. Минхо обвивает рукой чужую талию, вдыхая такой знакомый парфюм, и делает вид, будто не замечает дрожащего выдоха в собственную шею. Толпа вокруг них сгущается. Пассажиры с другого рейса выплёскиваются из дверей волной, и среди какофонии из фоновых голосов Минхо вспоминает тёмные глаза Джисона, устремленные на него в том сером мраморном холле больше года назад. Прижимает его крепче. По пути им приходится заехать в круглосуточный магазин — потому что, как признаётся Джисон, из запасов у него дома только алкоголь и кофе. Пока они бродят между стеллажей, плечом к плечу, Джисон рассказывает о своей поездке. Минхо чувствует себя уютно и до странного по-домашнему, когда они вместе выбирают продукты с полок и укладывают их в тележку. Джисон умилённо хихикает, кивая в сторону девушки, наверное, лет семнадцати-девятнадцати. Та стоит посреди отдела со сладостями с букетом миниатюрных роз в одной руке и двумя упаковками желейных конфет в другой, мечась между ними растерянным взглядом. — Бери конфетки, — бормочет Джисон, оперевшись локтями на ручку тележки, и Минхо смеётся. Стоит им выйти из магазина, как начинается дождь. Крупные увесистые капли барабанят по лобовому стеклу. Тёмное небо рассекают вспышки молний, вдали эхом раздаётся раскат грома. Минхо заводит машину, ожидая, пока Джисон пристегнётся. Дворники начинают скрипеть туда-сюда по стеклу. Девушка, которую они видели в магазине, бежит через всю парковку, останавливаясь у светофора на углу. Там её уже ждут — другая девушка под широким зонтом, которой та вручает букет миниатюрных роз. Минхо даже издалека видит ответную лучезарную улыбку. — Что ж, — бормочет он, — все мы чем-то жертвуем. — В твоём случае, стоило ли оно того? — вдруг спрашивает Джисон. Минхо растерянно поворачивается к нему, но Джисон смотрит прямо перед собой. Фары проезжающих машин отбрасывают тени на угловатые черты его лица. — «Разрушить свою жизнь», как ты выразился… ради этого, — Джисон прячет ладони под бёдра. — Ради меня. Почувствовав лёгкий укол где-то под рёбрами, Минхо выдавливает из себя смешок. — Что это, блять, за вопрос, Джисон-а? Некоторое время в машине слышатся лишь звуки дождя, барабанящего по крыше, и скрежет уставших дворников. — Если бы у меня была возможность отмотать время назад, смог бы я поступить иначе? — тяжело вздыхает Минхо. — Я долго над этим думал. Я бы не хотел разбить хёну сердце и потерять всех людей, которых считал семьёй — это уж точно. Джисон коротко кивает и тянется к панели, пытаясь отрегулировать радио. Минхо смотрит на его дрожащие пальцы — на то, как Джисон к чертям сбивает все настройки аудио — и представляет, как просто накроет его ладонь своей. Как будет держать его за руку при всех. Представляет, и вдруг понимает: ему хочется этого так сильно, что он едва может перебить эту мысль чем-то другим — будто голодный ребёнок, которому показали красивый леденец. — Но если бы это значило, что я потеряю тебя? — задумчиво говорит он, уже тише, и Джисон наконец переводит на него взгляд. Минхо думает о Джисоне, которого видел поздней ночью — взъерошенного и тёплого ото сна. О трепете ресниц на круглых щеках, когда тот был готов вот-вот провалиться в сон. О мягкой, словно хлопок, улыбке, когда Джисон просил Минхо остаться ещё хотя бы на пару минут. Он вспоминает тот первый раз, когда Джисон взял его — подхватив ноги под коленями и неумолимо впившись взглядом в его собственный. — Не закрывай глаза, — прошептал он тогда, и Минхо послушался — он выдержал взгляд Джисона, даже разваливаясь на части, и интимность этой близости казалась настолько ошеломляющей, будто его сердце вырвали из груди и раздавили в кулаке. А затем, когда они лежали, растянувшись на простынях Джисона — моргая тяжёлыми веками и переплетаясь конечностями — тот прижался губами к его лбу. Минхо помнит, как в этот момент наконец закрыл глаза. Как в голове пронеслось чёткое: «о, нет». Он понял это тогда — понимает и сейчас. Минхо взмахивает ресницами, наконец переводя на Джисона взгляд. — Возможно, это самое ужасное, что я говорил в своей жизни, но… — он тихонько усмехается. В глазах почти плывёт от правды, которую он собирается признать — в первую очередь перед самим собой. — Мне плевать, что я потеряю, если в конечном итоге сохраню тебя. Тишина разносится по салону искажённым эхом. Минхо наблюдает за каплями дождя, скатывающимися по лобовому стеклу. В свете стоп-сигналов машин, вставших на светофоре впереди, они выглядят как ручейки крови. — О… — Джисон нервно посмеивается. — Чёрт, хён. Это и правда ужасно. — Ты меня осуждаешь? — фыркает Минхо, откидывая затылок на подголовник. — Я с тобой согласен, — на лице Джисона медленно расцветает яркая улыбка, и что-то крошечное, хрупкое, безрассудное пытается пустить корни прямо в сердце Минхо. Он вздыхает, тянется к бардачку и бросает Джисону в руки пакетик с желейными конфетами. Тот, растерявшись, неуклюже ловит его за уголок. — Я тебя сейчас так красиво охмурю, — заявляет Минхо и, немного поборовшись с самим собой внутри, добавляет: — Бро. Джисон, всё ещё сбитый с толку, давится резким смешком. — Ты сейчас серьёзно? Минхо, тихонько промычав, постукивает пальцами по рулю. — Если честно, Джисон-а, кажется, мы оба немного не в себе... так что, скорее всего, всё пойдёт наперекосяк, — Джисон усмехается, поджав губы в эмоции «справедливо», и Минхо одаривает его слабой улыбкой. — Но я обещаю, что буду пытаться. Что не сдамся до последнего, — он вцепляется в руль до побелевших костяшек. — Это уже лучше, чем ничего, правда? — Правда, — соглашается Джисон. Голос дрожит. Он прижимает кончики пальцев к губам, скользя взглядом намокших глаз по фонарям парковки. — Знаешь, Чанбин был прав. Я ни к чему не относился серьёзно — но я никогда ничего и никого не хотел так, как хочу тебя, — Джисон отрывает руку Минхо от руля и сжимает её обеими ладонями. — Я тоже обещаю. Я, блять, обещаю, милый. Я никогда от тебя не отступлюсь. Сердце замирает — будто отягощённое осознанием, что с его следующим ударом всё в жизни Минхо изменится. Это неизбежная правда. Оно вновь сжимается в груди с той же былой уверенностью: что бы ни произошло дальше, для Минхо это никогда не закончится. А затем вдруг успокаивается, умиротворённо затихая в груди. Минхо отстёгивает ремень Джисона, и тот вмиг перелезает через коробку передач, плюхаясь к нему на колени. Спешно и неуклюже — словно пытаясь наверстать тысячу поцелуев, что задолжал Минхо — Джисон вцепляется пальцами в волосы на его затылке, склоняется ниже и прижимается губами к скуле. К уголку глаза. К уголку губ. Минхо тихо выдыхает, дрожа от нежности. Дрожа от уже забытой близости. Он подцепляет пальцами чужой подборок, приподнимает чуть вверх, и губы наконец находят друг друга. Джисон тихонько мурлычет себе под нос, расплываясь в блаженном «м-м», что снилось Минхо неделями, и тот подаётся вперёд сильнее, проскальзывая языком внутрь. Целует и целует, пока у обоих в лёгких не заканчивается воздух. — Чёрт, — бормочет Джисон, пытаясь отдышаться. Он смеётся — почти безумно — и тепло горячих выдохов приятно щекочет губы Минхо. Прижавшись к чужому лбу своим, Джисон шепчет: — Мы правда это сделаем? — Да, — улыбается Минхо, когда глаза напротив загораются, словно бумажные фонарики в ночи. — Мы это сделаем.