Тлеющий уголь

Жизнь может пойти по пизде, откровенно говоря, в совершенно любой момент. Причем резкий скачек из «идеальная жизнь» в «зачем я родился» может произойти всего за один вечер с совершенно любым. Ничего не подозревая, ты просто живёшь, как резко всё обрывается. Шото и подумать не мог, что однажды окажется привязанным жёлтой изолентой к скрипящему стулу в какой-то небольшой комнатке. Причуду использовать не получается, что в разы усложняет побег. Остаётся только сидеть, сохранять благоразумие и думать, как же он оказался в столь плачевном состоянии. Последнее, что сохранилось в памяти, так это бой с Даби. Бой, в котором он выиграл и сразу же потерял сознание. Так почему? Почему он тут, привязан к стулу и оторван от мира? Неужели его похитили злодеи? Но как это произошло? Несправедливо! Бесконечный поток мыслей прерывает скрип двери. А потом глаза Шото режет яркий свет. И пока он только жмурится и привыкает, его за подбородок кто-то хватает. Руки похитителя горячие, какие-то неприятные на ощупь. Вертят голову подростка. Грубо так, будто Шото какая-то игрушка. Когда глаза привыкают, Тодороки кривится в отвращении. За что сразу же получается в лицо. Шото еще никогда с таким остервенением не били по лицу. Из носа хлынула теплая кровь. Подросток болезненно всхлипывает и пытается принять такое положение, чтобы льющаяся беспрерывным потоком кровь причиняла как можно меньше неудобства. Так еще и Даби в этот момент не затыкается. Рассказывает что-то о семейных узах и родстве. И только сейчас Шото замечает в углу телефон на подставке. Там явно идёт видеозвонок. Только Шото не идёт рассмотреть лица того, кто это смотрит. Но тот человек... Плачет? Что с ним собираются делать? От одних только предложений у подростка кровь стынет в жилах. —... Так вот, Шото, я твой брат, — именно эти слова доходят до сознания смертельно испуганного Шото. — Я – Тойя Тодороки. Твой некогда погибший братик. Шото в полном ступоре. — Тогда зачем я здесь... Отпусти меня, пожалуйста, — подросток уже плачет. От боли, от недавно услышанного. А потом кричит. Кричит, кричит, кричит. Горло давным-давно охрипло. Крики вырываются из глотки сдавленными хрипами. А из глаз давно не текут слезы. Ему больно, ужасно больно, очень больно. Болит все тело одновременно везде. От жестоких ударов, от порезанной кожи, от ужасающих ожогов, от выбитых зубов. От насилия над собой. Шото уже забывает о том, что все это снималось. И даже когда в его почти бессознательное лицо тычут телефон, он не может рассмотреть там фигуру своего отца. *** Томура Шигараки ненавидел насилие. И творил его одновременно. Ведь так приказала Комиссия Героев. Ведь она сказала некогда маленькому ребёнку: «Так нужно. Так правильно». Она вырастила бесчувственного наемного убийцу, хмурого героя. И подставного злодея. Того, кого можно отправить в тыл пока самой опасной организации. Ведь руководит ей Даби. За его плечами стоит «Всё За Одного». Лезть в такую организацию как совать голову в пасть голодному льву. Но Томуру так учили, так растили. И он лезет с хладнокровным лицом. Там героя принимают за своего. Насилие Шигараки ненавидит. Особенно не может понять, зачем им в подсобке умирающий подросток. Его держат тут уже... Месяц? А может и два. Это для Шигараки дикость. Так издеваться над тем, кто не может дать отпор. Еще бы нассали в рот бедной омеге. Он же ничего не сделает в ответ. Хотя Томура не уверен, что до таких крайностей не доходило. Даби действительно поехавший ублюдок. А еще Шото ему приглянулся. Нет, не тот Шото, что валяется в луже своей застывшей крови. Худющий, как скелет, не подающий признаков жизни. Тот Шото, красивая, жилистая омега, каким тот мог быть. Надо спасать ребёнка — это стало ясно. С такой целью Томура не боится начинать разговор со своим лидером. Тот как раз лупит брата тяжёлым ботинком куда-то в живот. Зачем? От скуки. Ему Шото надоел. С Шото уже неинтересно играться. — Эй, Штопанный, — раздаётся хриплый голос Томуры рядом. — Тебе самому не надоело над мелким издеваться? — Чего тебе, блять, надо? Надоело. Давно подумываю его убить. — Тодороки бы обрадовался, если бы понял, о чем говорят злодеи. — У меня есть идея получше. Отдай мелкого мне. Он симпатичный... Хочу себе игрушку. — Томура скалится. Жизнь научила разговорам со злодеями. Научила тому, как правильно просить. И всегда получать желаемое. — Ну забирай, — не заинтересованно бросает Даби. И еще раз бьет Шото куда-то в челюсть. Раздается хруст. И потом удар. Уже по лицу Даби. — Выродок, не смей трогать мое! — на такое заявление Шигараки глава Лиги смеётся и уходит. Томура впервые смог защитить несчастную омегу. Он укутывает Шото в какое-то одеяло и несёт в свою квартиру. Комиссия выдала такую, чтобы их драгоценный герой жил в комфорте. Она в ужасном районе, зато внутри обстановка идеальна. Что делать с умирающим омегой герой, увы, не знал. Поэтому вызывает на дом врачей из дорогой Комиссии. Тем нужно всего пару слов: «Ну, э-э-э, он мне понравился... Захотел спасти... Мелкого жалко», чтобы приняться за осмотр. Мда уж, Шото действительно при смерти. Дальше Томура следил через раз. Шото ставят капельницы, что-то колют, что-то запихивают в рот. Одним словом – спасают. А потом Шигараки получает целый набор таблеток, уколов, суспензий, жидкостей для пациента. Врачи же не смогут постоянно сюда ходить. Придётся учиться самому. Ладно, это ничего, по сравнению с Лигой. Особенно когда Шото никак не реагирует. Фактически омега жив. Дышит, пьёт, ест какие-то смеси через трубочку через сломанную челюсть. Плачет. Постоянно плачет. Но всё. Больше никакой реакции! Это не вызывает у Томуры злость, только жалость. И огромное желание поставить Тодороки на ноги. Взрастить свою омегу. Иногда звонят врачи, интересуются состоянием пациента. Чаще приезжают на осмотры, приносят новые лекарства. Так проходит еще месяц? Наверное. В тот вечер Шото впервые показывает, что жив. Томура со скучающим видом ставит тому уколы. А потом поворачивает обратно на спину, чтобы вставить в катетер игру капельницы, как омега вдруг шевелится. От неожиданности Шигараки вздрагивает, чуть не воткнув игру мимо. Но Шото не перестает удивлять... Он снова плачет. Но хрипит! Пытается говорить! — Г-где... — на одно лишь слово уходит столько времени. Тенко терпеливо ждал с загоревшимся огоньком в глазах. — Ты в безопасности. Я забрал тебя из того ада. Всё будет хорошо, — Шимура говорит тихо и мягко. Чтобы не напугать Шото. Осторожно подносит руку к чужому худощавому лицу, чтобы вытереть слезы. Омегу трясет, как в лихорадке, он дергает головой и продолжает хрипеть. Молить. Молить о спасении и пощаде. — Н-не трог!... — он проглатывает окончания слов в рыданиях. Мда уж, лучше бы овощем лежал на кровати... Так думает Томура. И быстро стирает свои мысли. Нет, это огромный прогресс! Только с таким прогрессом ухаживать за омегой стало гораздо сложнее. Протирать чужое тело салфетками стало нереально, ведь Тодороки стал лупиться ногами. Руками дергает, уколы ставить не дает. Есть и пить перестал. Ну вот за что такие проблемы... Тодороки постоянно истерит. Но причина была ясна: боится. Пережитый ужас отпечатался в сознании клеймом. Поэтому Шото подсаживают на успокоительные и антидепрессанты. Снова тихо рыдающий овощ. Значимый прогресс появляется только через пол года. Когда все переломы срослись, катетер из вены убрали окончательно. Теперь только уколы и таблетки. Уже отлично. И Шото больше не дрожит. Не боится, не дергается от касаний Томуры. А тот уже светится от счастья. Его омега идёт на поправку! Теперь и ухаживать за тем интереснее. Кормить с ложечки, пока Шото слабо, но так тепло улыбается. Поить. Даже мыть. И Шото не сопротивляется. Позволяет себя трогать. Ведь в этих касаниях не было никого подтекста, а только желание помочь. Но все таки иногда Шото клинит. Тогда Томуре остаётся убаюкивать. Ласково прижимать к себе, прямо как Шото любит (как сознался сам омега), успокаивать и любить. Томуре Тодороки доверяет. Не доверяет врачам, которые его осматривают. Но доверяет Шигараки. Причем просто, безо всяких лишних вопросов. Тот доказал, что плохих намерений не скрывает. Он спас, выходил. И продолжает выхаживать, ставя омегу на ноги. Тот уже и поправился, и улыбаться начал. Хотя всё ещё не ходит на своих ногах. Врачи сказали, что это временно. Просто нужно подождать. Ну они и ждут. Вместе ждут, наслаждаясь молчаливой любовью без поцелуев и ласк. Любовью, которая строится на доверии и заботе. Но чувствует ли эту любовь Шото? Томура не знает. И решает не думать об этом вовсе. Главное – его не пытаются оттолкнуть. Но Тодороки все-таки клинит. Первый раз это произошло, когда он снова вернулся в сознание. Больше не кричал и не рыдал, видя Томуру. Молча смотрел за ним. У Шигараки в руках были мази и уколы, ничего нового. Но для полного лечения с омеги пришлось скинуть одеяло. А ведь тот в одних боксёрах. Было видно, как Шото напрягся, как струнка. И когда Шигараки уселся рядом, проводя пальцами в мази по первому ожогу, тот вдруг заревел. Тихо, только утопая в рваных вздохах и слезах. Забился в молчаливой истерике, глотая панику беззвучно. Ни разу не дёрнулся, не попытался отбиться или ударить. Смирился. Был готов просто терпеть. И от такого у Шигараки щемило сердце. Пришлось тогда остановиться и дать Шото пару таблеток успокоительного. А после притянуть к себе и осторожно обнять. Почти невесомо касаясь, пытаясь погладить. Сначала Шото крупно дрожал, уже не в силах сглатывать всхлипы. Он ждал боли. Ужасающей боли, когда чужие холодные руки полезут ниже пояса. Но... Ничего? Шли минуты, шли десятками. Но так ничего не случилось. Тодороки стих, все еще не веря в происходящее. Он отрубился, и мозг показывает хорошее событие? Не может быть. — Т-ты... Не будешь... Меня? - Шото боялся спрашивать. Боялся разозлить, боялся спровоцировать. — Не буду. И Шото снова плачет. Но уже спокойно, без дрожи и истерики. Неужели всё и правда закончилось? А ведь Томура знал причину такого страха касаний. Видел. Но не помог. *** Даби никогда не был сдержанным. Никогда не брезговал делать мерзкие, безобразные вещи. Иначе бы не выкрал младшего брата, чтобы издеваться над ним. Прошло не так много времени. Но Даби становилось скучно. Бить, бить, постоянно бить, поджигать, ломать кости. Одно и то же. Однотипная реакция. Поэтому, наблюдая за валяющимся в луже крови Шото, Даби думал. Куда двинуться дальше. Что бы такого сделать, чтобы младшенькому стало ещё хуже. В мозгу что-то щелкает резко. И тот растягивается в широком оскале. И опускается на колени рядом с Шото. Тот, придя в себя, снова начинает плакать. Пытается отбиваться, совсем слабо пиная Даби ногой. Тот, что удивительно, не реагирует. Вместо этого опускает ладони на талию братца. И поджигает лоскуты одежды, которые оставались целыми. — Ты такой красивый, - отчего-то отпускается до комплиментов садист, вслушиваясь в мелодичные крики боли и ужаса. Да, ожоги... Как же болезненно пузырится и сгорает кожа. Какой мерзотный запах она источает. Но Даби ладонями тушит пламя. Не хватало, чтобы мелкий еще не выжил. Остальную одежду внизу парень просто рвёт и откидывает в сторону. Нагое тело Шото исхудавшее, бледное, раненое. Небольшой член вяло висит, что вызывает у старшего еще большее веселье. А Шото даже плакать временно перестает. С огромными от шока глазками смотрит за братом. За его руками, гулящими между бедер. Совсем-совсем близко с сжимающегося от ужаса анала. Осознание приходит мгновенно, когда несколько пальцев врываются внутрь, с силой растягивая нежные стенки. Шото взвыл, судорожно закачав головой. Поздно ли умолять? Поздно, но он пытается. — Стой, Даби, пожалей меня! - крики выходят из горла хриплыми, прерывистыми. Как Шото не сорвал в концы связки? - Я... Я буду послушным! Буду... - он жмурится и крупно вздрагивает, когда сухие и шершавые пальцы покидают тело. Откидывает голову и прячет лицо в сгибе локтя. Чтобы не видеть того, что делает родной брат. Но абстрагироваться не получается, не получается ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Особенно остро тело чувствует, когда что-то теплое, большое утыкается прямо между ног. До этого Даби пришлось вздрочнуть, ведь на такого Шото даже не вставало. Шото сжимается, рыдает, продолжает молить. Предлагает всё, только бы это не продолжалось. Но... Ничего не происходит? В воздухе раздаётся звук сильной пощечины. Шото взвизгивает от боли, убирая руку от лица. Его хватают за щеки, крепко сжимая и рывком поворачивая к себе. — Смотри на меня, шлюшка, — Шото видит яркие голубые глаза. Они горят синим весёлым пламенем. Хотелось утонуть в них, сгореть и осыпаться пеплом. Чтобы больше не чувствовать. Больше не страдать — и завали свое грязное еблище. Тебе больше никто не поможет. Остались только мы. Только я буду рвать тебя, натягивать на свой большой член, — мучитель опускается к чужому уху. Облизывает мочку и шепчет. Томно, горячо — до самого, блять, упора. Повяжу тебя, как дешёвую проститутку. А ты будешь кричать от боли и молить братика о большем. Будешь? Шото молчит. И снова пощечина. — Ты, шваль, не понял, что нужно сказать?! — Б-буду... — Вот так, — сразу же тон Даби смягчается. Снова становится томным и горячим. Прямо как ладони по бокам. — Наполню своей спермой. И ты понесешь от меня ребеночка? О да, залетишь от родного братика. И сможешь назвать меня папочкой. Давай, повтори. Па-поч-ка. Говори! — Па... — всхлип — по..чка. — Умница! Можешь же, когда хочешь! Оставлю тебя с ребёнком тут. Будешь заботиться о нем как любящая мамочка. А потом я засажу нашему ребенку. Я стану отцом нескольким поколениям! О... Или сделаю тебе аборт. Собственными руками. Скажи же, Шото, хочешь ли от меня малыша? — Х-хо-очу... Даби заливается смехом. Громким, надрывистым и безумным. Шото начинает рыдать с новой силой. И истошно кричит, когда что-то крупное, большое, режущее, сухое врывается глубоко в него. Омега инстинктивно сжимается, испуская соки. Яркая, алая кровь мерно стекает вниз, капая на холодный пол. Шото кричит. Кричит, пока голос не пропадает вновь. А кричать все еще хочется. Ведь Даби, даже несмотря на болезненную тесноту, вбивается с животным желанием. — Грязная шлюха, течёшь от того, как тебя жестко ебут! Да-да-да, ты же такой, Шото! Тот уже не отзывается. Уже не кричит. Всхлипывает, трясется и рыдает, истекая только кровью. Благо, Даби ответа и не требует. Но вдруг им мешают. Тяжёлая дверь открывается, с невозмутимым видом входит Шигараки. И морщится от запаха крови. От вида насилия. А Даби на него натурально рычит, входя до упора в рыдающего брата и останавливаясь. — Давай заканчивай, альфа-самец. У нас, вообще-то, собрание. — Съеби нахуй, ебланище! Не видишь, блять, я занят... Томура готов поклясться, что слышал тихое «спаси». И в тот же момент Шото со всей силы бьют по лицу. Тот вырубается, только ахнув. Спермой его все-таки заполнили. Даби быстро собирается и уходит на собрание. Томуру тошнит. От увиденного и от невозможности помочь бедному ребёнку. *** Сейчас он помогает. Успокаивает. Шото быстро сдается и так замучено, но тепло улыбается. — Ты... Можешь. — Спасибо. И Шото снова кладут обратно. Тот все еще напряжён, вздрагивает и пытается уйти от прикосновений. А Шигараки понимающе ждет, чтобы смазать раны, ожоги, гематомы мазями. А потом поворачивает омегу на спину, чтобы поставить укол. — Укольчиков не боишься? Это как комарик укусит. — Не боюсь, — хрипло и светло смеётся Тодороки, только ойкнув от резкой боли. Этот вечер парни провели вместе. Отчётливо Томура помнит, как первый раз Шото реагировал на ванну. Подросток уже привык к прикосновениям и заботе, перестал бояться любых прикосновений. И тогда решено было в первый раз за осознанное состояние Шото его искупать. Они заранее обсудили, что омеге придётся раздеться дольше чем на пару секунд и дать себя трогать мочалкой, что ничего плохого ему не сделают. Наивно было полагаться, что все действительно пройдет настолько гладко. Стоило парню увидеть наполненную не до краев ванну, как он снова дрожит. Крупно дрожит, вытирая крупные слезы кулачками. Шото понимает и осознает, что парень рядом не сделает больно. Но инстинктивный страх заполняет голову, набатом стучит по мозгу. Он ведь помнит. Помнит, как Даби пытался проявить заботу *** Шото уже плохо себя осознавал. Дни тянулись ужасно, однотипно и еще раз ужасно. Иногда ему в глотку пихали еду и заливали воду, чтобы измученный пленник не покинул этот мир раньше положенного. Но он постоянно лежал в грязи, крови и прочих биологических жидкостях. Открыв для себя мир секса, Даби не брезговал пробовать все новые и новые ощущения вместе со своим братом. Братом, который ни раз не дал своего согласия. Но был ли смысл умолять? Нет. Но Шото продолжать хранить в себе тлеющий уголёк надежды. Хотя разум давно понимал, что снисхождения от Даби ждать не стоит. Это вообще единственное, что младший Тодороки понимал. Из хрупкого сна подростка вырывает крепкая и болезненная хватка на отросших сальных волосах. И Даби не мерзко его трогать? Лицо у Даби злое, недовольное. Он вертит голову брата из стороны в сторону, рассматривая того с каким-то отвращением. Шото плохо ориентируется в эмоциях, но презрение, ненависть кажутся ему отчётливыми. — Какой ты мерзкий, — злобно фыркает Даби, вдруг поднимаясь. Шото болезненно ойкает из-за хватки на своих волосах. Его прямо так тащат в какую-то другую комнату. Тащат на виду у незаинтересованного Твайса, который только отпускает комментарий «красота! Ну и мерзость!». Даби пинает брата к стене. Тот больно стукается головой о кафель и почти теряет сознание. А на фоне мерно течёт вода. Шото отчётливо слышит струю воды. Даби набирает ванну. Очень много воды. Настолько, что та выливается за края и мочит голого подростка на полу. Холодная. Из-за нее он резко возвращается в сознание. И вот его снова хватают за волосы и окунают в холодную воду. Шото как может упирается в бортики ванной, слабенько сопротивляясь. Хочется вдохнуть. Наполнить лёгкие кислородом, а не водой. Жидкость уже заполняет рот и нос в судорожных попытках вдохнуть. Но вдруг Шото становится спокоен. Как бы инстинктивно тело ни боролось за выживание, измученный разум не протестовал. Смерть – отличный выход из этой ситуации. Если Шото сейчас задохнётся, то эти мучения закончатся. Он сидит спокойно. До боли и белых костяшек сжимает бортики ванной, с силой делая вдох. Лёгкие тут же начинает ссаднить из-за попавшей внутрь воды. И конечности тут же обмякают. Глаза закатываются, и подросток теряет сознание. С мыслью, что очень даже рад покончить с жизнью. Но нет. Нет! Тодороки очнулся. И стало еще больнее. От кашля содранное горло разболелось сильнее, изо рта хлынула вода. Все тело ломило и болело. А он плачет. Плачет от обиды, что даже смерть настолько далека от него. — Мелкий долбоеб, умереть решил, да?! — так злостно кричит Даби, будто это не он с фанатизмом топит братца. — Ты так легко не уйдёшь! — Ка-катись... К черту... — давит из себя звуки Шото. И очень зря. Ведь в следующие мгновения на пол капает кровь из разбитой головы. В этот день Шото никак не реагирует. Не пытается сопротивляться, когда его снова окунают под воду. Не сопротивляется, когда ему выдирают клочья волос в попытке их помыть. Не сопротивляется, когда его моют чем-то очень жёстким, что сдирало и царапало кожу. Не реагирует даже на пошлые фразочки и пальцы в анале. Машинально на все соглашается, даже не осознавая смысл фраз. Даби так неинтересно, так скучно. Потому братик скоро отправляется обратно в грязную комнату. Шото сломался, Шото сильно наскучил. И именно тогда у Даби возникают мысли действительно убить мелкого. Как-нибудь жестоко, чтобы даже смерть забирала в свои костлявые руки Шото с максимальной агонией. Тогда и приходит Томура. Забирает мелкого себе. Ну и пусть катятся оба к черту. *** Шото возвращается в реальность уже в ванной. Чувствует руки на своей голове. Но они мягко массируют кожу головы и перебирают волосы. На них приятно пахнущий шампунь. Смертоносные руки опасного «злодея» сейчас обращались с Шото нежнее, чем любые касания к омеге до этого. И потом его моют мягенькой мочалкой. Ни разу Шото не почувствовал боль. И Шигараки одаривал его милой улыбкой, позволяя себе пару поцелуев в лоб. Да, Шото непроизвольно сжимался от касаний ниже пояса. Но не боялся самого Томуры. В этот день они впервые засыпают в одной кровати, в обнимку. Томура уложил Шото на себя, поглаживая чистые, сухие и красивые волосы омеги, рассказывая тому забавные истории. Чтобы слушать смешки и короткий смех. Видеть счастливую улыбку на лице Шото. А потом тот и уснул. Не хотелось оставлять любимого. Вот Шигараки и засыпает рядом. Доза лекарств постепенно уменьшается, уколы становятся меньших миллилитров, а Шото набирает вес. А вместе с тем возвращается и цикл. Такого стресса из-за омеги в течке Томура никогда не испытывал. Пришлось на целую неделю расстаться с тем. Зато потом парни целый спокойный день провели вместе. К тому времени ноги Шото восстановились. Омега практически полностью вернулся в свое прежнее состояние. Он стройный, а не костлявый. Кожа приобрела здоровый оттенок. Вместо выбитых зубов стоят идеально подходящие зубные импланты. А еще Шото начал чувствовать симпатию к своему спасителю. Ведь такая забота, такое терпение... И нежелание причинять боль, пользоваться уязвимым положением. Трудно оставаться равнодушным. Только доверять настолько страшно. Страшно открыть свое сердце кому-то. Даже если Шигараки добрый, заботливый, Шото не может быть уверен, что так будет всегда. Людям свойственно меняться. Как изменился некогда ребенок с геройскими намерениями, опустив собственного брата в пучины отчаяния и боли. Сейчас всё хорошо. Они спят вместе, обнимаются, утопают в заботе. Но что будет потом? Когда Томура почувствует над омегой еще большую власть. Шото проверять не хочет. Собственные чувства легко давить и забывать. А Томура и не пытается сделать первый шаг, не видя ответной заинтересованности в себе. Не стоит пугать очень травмированного подростка своими проблемами. Сейчас даже любовь может разорвать тщательно свитую ниточку доверия. Жизнь продолжала идти своим ходом. Взаимоотношения Шигараки и Тодороки оставались на одном месте, никак и не намекая на развитие. Парни продолжали наслаждаться обществом друг друга без всяких обязательств. Но Томура продолжал быть героев, двойным агентом. Бывать в Лиге и участвовать в ее набегах. Часто ссориться и биться с Даби. Ведь Штопанный постоянно лез, спрашивал, как там его братишка, просил устроить им личную встречу. У Шигараки чесались руки набить Боссу лицо так, чтобы здоровой кожи не осталось вообще. Самыми тяжелыми были именно миссии. Томура не так любил насилие, как того требовало дело. Но даже при всем усилии выйти целым было трудно. Часто все заканчивалось просто ссадинами и синяками, порой рваными ранами, еще реже требовалась помощь врачей Комиссии. Однако если раны не были серьёзными, Шигараки любил прибегать к помощи от Шото. Тому ведь тоже очень приятно быть полезным. Как и сегодня Томура просто вваливается домой, зажимая рукой свой раненый бок. Ничего серьёзного, но из раны хлещет кровь. Вытекло ее достаточно, чтобы герой уже валился с ног прямо на пороге. Шото смотрел кино и ел попкорн, когда в квартире раздался грохот. Подросток вздрагивает. И тут же несется на звук, уже представляя, что там увидит. Не первый раз его Спаситель возвращался домой в подбитом состоянии. Но как сейчас... Впервые. Тодороки застывает в дверном проеме. Видит почти бессознательного Томуру, что утыкается лбом в пол. На том же полу медленно растекается лужа крови. С такими ранами стоило сразу идти к врачам! Шото же остается дрожащими руками переворачивать героя на спину, громко всхлипывая и утирая слезы, нестись за аптечкой. Благо там есть всё, что может пригодится раненому про-герою-злодею. Шото приходилось унять дрожь в руках уже ради того, чтобы разрезать одежду около раны. Она неглубокая, но достаточно большая. Бедному Тодороки приходится вспоминать все уроки медицинской подготовки из геройской академии, накладывая кривоватый шов. Ужасный шов, который свое предназначение едва выполнял. Но кровь идти перестала, пока Томура все ещё сдавленно хрипел. Шото утыкался ему в грудь, все еще смачивая ее слезами. Почему он так боится? Рана не смертельная, кровь остановлена... Осталось лишь подождать, пока тот окончательно придет в себя. Но Шото так страшно. Последний важный ему человек в тяжёлом состоянии, а он никак не может помочь. Есть ли чувство хуже? Зато потом Тодороки получает полную свободу действий и лупит героя кулачками в грудь, пока тот посмеивается и гладит чужую спину. — Ну прости. До Комиссии было очень далеко, я бы просто не дошел. А ты, мой помощник, отлично справился с заданием. — Но шов кривой, и... — И отлично спас мне жизнь. — И я не договорил! Ты полный кретин, который заставил меня волноваться, — снова повышает голос подросток, теперь обнимая Шигараки. Который гладит любимого по спине под тихое мурчанье. — Да, такой уж я. Не обижаешься же? — Не обижаюсь... Со временем Шото стал думать о своем прошлом. О том, как стремился стать героем, как учился и дружил с одноклассниками. В такие моменты брала неимоверная тоска. Шото ведь потерял практически всё. Пусть и обрел молчаливую любовь, один человек не может заменить всех. Сегодня вечером Шигараки готовит. Неспеша воркует у плиты, делая для Шото его любимую собу. А тот сидит за столом и болтает ногами, глядя куда-то в стену. — Томура, а можно кое-что спросить? Только пообещай мне согласиться. — Ммм? — тот даже отвлекается от плиты и поворачивается к подростку. — А что ты хочешь? — Ты сначала согласись! — Ладно... Я согласен. Так что ты хочешь? Тодороки явно мялся. Пару раз вздыхал, так и не решаясь начать говорить. И молчал, пока не почувствовал поглаживания по голове. — Хочу возвращаться к прошлой жизни... Увидеть родителей и друзей... Начать пользоваться причудами. Можно ведь? — и поднимает на парня щенячьи глазки. Томура ожидал, что такой разговор рано или поздно наступит. Что он не сможет один заменить для Шото всех. Заранее подготавливал себя к этой истине, чтобы сейчас спокойно улыбаться. — Конечно можно. Завтра сюда придут люди из Комиссии, чтобы помочь тебе встретиться с семьей. Попросишь отца помогать тебе с причудами... Или предпочтёшь заниматься с комиссией? Шото даже задумался... Отец ужасный тренер. Может, теперь Шото и соскучился, но вот возвращаться в рутину из детства не хотел. Даже если жить продолжит с Томурой. Продолжит ли? — Не хочу с отцом. — на это Шигараки согласно кивает. — А ещё я же буду жить с тобой? Не хочу возвращаться домой. — Конечно можешь. — только сейчас улыбка Шигараки становится действительно расслабленной. Он не против общения Тодороки с собственной семьёй и, возможно, друзьями. Главное, что тот продолжит быть рядом с ним. Завтра приходят люди из Комиссии. Два грозных мужчины в строгих костюмах. Но они улыбаются так нежно, разговаривают с Шото. И уводят его без Шигараки в машину. Везут не домой, везут в офис. Там ждал и потенциальный тренер, и отец. Встреча с тренером стояла первой, ведь психологических триггеров на ней куда меньше! Молодая и явно боевая женщина это ласково обращалась с подростком, сначала знакомясь и просто находя общий язык. Уже потом просила показать причуды. Маленький кусочек льда. Огонёк, красненький и теплый. Огонёк, который пусть и взывал жуткие ассоциации, но до паники не довел. И как же радовался Тодороки похвале! Как маленький ребенок себе места не находил, чуть ли не пища от радости. В следующую минуту Шото рыдал. Навзрыд бился в непонятной истерике, прижимаясь к родному отцу. Бормотал тихое «папа... Папа!», крупно дрожа. Рыдал и Старатель. Какой же ужас он пережил. Видя в прямом эфире, как над родным сыном издевается ублюдок-Даби, и не имея возможности что-то сделать... Старатель заметно постарел и поседел. Но сейчас он так счастлив... Недавно узнал, что Шото жив и на передержке у комиссии. Шото сам захотел увидеться! Да разве это не истинное счастье? — Пап... П-па-ап! Мн-ее-е было т-так больно! Тяж-жело-о, папа... П-почему ты не.. Спас! Как же сжималось сердце... Старатель готов был поклясться, что никогда не оставляло попыток найти, спасти. — Я пытался... Все мое агенство искало тебя. Все мои средства уходили на это, но.. Ничего не получалось. Тебя не было нигде. Но давай не будем об этом. Ты тут. С нами, с Комиссией. Все хорошо. — Д-даа.. Х-хорошо... Старатель вытирает сыну слёзы. Берёт его ручку и... Ужасается. Она покрыта уродливыми, рваными шрамами. Шрам заменил кожу, рваными концами расползаясь чуть дальше локтя, начиная в районе запястья. Это... Ужасно. Как Шото это выдержал... *** Сознание присутствует с трудом. Шото уже не чувствует своих конечностей. Не чувствует того, что находится между ног. Всё его тело — это сломанная игрушка, способная чувствовать боль и отчаяние. Но мозг устал, подавляя остатки разума, пытаясь уберечь хоть кроху рассудка. — Милашка Шо, барашек ты мой... — тон Даби приторный и сладкий. Как будто вот-вот изо рта потекут молочные реки. Шото всхлипывает. — Вот-вот, мне скучно с тобой. Ты как безвольная кукла... Не говоришь, не реагируешь. Я хочу услышать твой голосок. Покричи ради любимого братика. О да, я буду кончать под твои крики... Смешаю кровь со спермой и залью тебе в черепную коробку... Смотри, если ты не начнёшь реагировать, я вскрою тебе череп! Даби кричит резко, массивной подошвой приходясь по животу Тодороки. Тот кубарем катится по полу, останавливаясь на спине. Распластался по полу и даже не пискнул. — Ебаная тварь! Я заставлю тебя орать! Не соврал. В руках настоящего злодея блестит небольшой заточенный нож. В глазах мелькает маниакальный блеск. Он сжимает руку братца, проводя лезвием по бледной коже. Капелька крови течет по запястью. Шото округляет глаза... Осознает, что брат это сделает. И слабо дергается, заходясь в новой истерике. — Н-нет... Не-ет... — сиплый голос слушается плохо. И первый крик получается тихим, когда лезвие давит. Резко и мягко рассекает кожу, погружаясь в кровавое мясо. И тянется, тянется, тянется... Оставляет после себя расходящиеся в разные стороны куски под звинящие оры и завывания. — Как сексуально у тебя течет кровь, да... — Даби наклоняется, запуская штопанный язык прямо в рану. Большими пальцами давит на кожу, сжимая мышцами свой язык. И отстраняется, отхаркивает кровь. — Как несладко... О-ой-й, Шоточка, ну не нужно бледнеть и умирать, сейчас братик всё исправит! Он заливает в рану перекись под истошные крики. Шото то вырубается, глупенько болтая повисшей головой, то просыпается и снова кричит. Рыдает и молит, пока скоба одна за одной соединяет часть кожи между собой. А потом следующий разрез. И третий, и четвертый. Всё глубже и глубже. — Ох... Я чувствую ножичком твою кость! О да, как мы теперь похожи... Хочешь, прижгу ранку? — прижигает. Но теперь в комнате ещё больше воняет жареным мясом. Только рану приходится штопать. Это была последняя капля. Ещё пару дней, и Шото не выдержит. Буквально пару дней, и Даби его убьет. Но Шигараки спасёт. *** Из родного дома Шото забирали люди Комиссии в скором порядке. Томура знал ведь, догадывался, что омега ещё не готов! Ему нужны тепличные, буквально стерильные условия, чтобы ни одна маленькая осечка не задела разломанную психику. И он, Шигараки, такие условия предоставлять научился. Заучил подростка, каждый его всхлип и изменение в лице. Мог и предугадывать его реакцию, чтобы среагировать раньше и избежать плачевной ситуации. Стратель же... Поддался эмоциям сам, не думал о сыне. Не думал о действительных вещах, отдавая разум на попечение чувствам. И сломал. От чего Шигараки уже громил комнату, выпуская гнев хоть так. А ведь на кухне стояло две порции легкой, пока что постной и нежирной пищи. Ему можно десерты и сладости, но основной рацион был именно таким. Стояла еда приготовленная с такой любовью. Шигараки плавал на кухне, высчитывая всё до точных граммов. Ни одной лишней капли масла, ни одной лишней щепотки приправ. Шото должен есть идеальную еду, заедая чудесным десертом. Влюблённый парень мог проявлять свою заботу только так, боясь задеть ниточку триггера. А сейчас еда стыла на кухне, теряя приятный аромат и испуская температуру. Становилась второсортной, недостойной любимого человека. Шото в квартиру почти заносят. Уколы успокоительного действовали плохо, совсем не успокаивая мечущегося подростка. Конечности ломала паника, обвивая мышцы каменной судорогой. Он громко и звучно рыдал, пытаясь... Позвать Томуру? В потоке всхлипов и мольб тяжело проскакивали истеричные зачатки имени злодея. А у того сердце сжималось. Будто остановилось совсем, атрофируясь до состояния бесполезного куска мяса. Но Шигараки пересиливал себя, учился жить для Шото. И даже без работающего сердца, а только с кровоточащей мышцей в груди, он несется к Тодороки. Хватает его на руки, как умирающего в конвульсиях любимого котенка, несёт в комнату. Входная дверь остается открытой настежь. Комната пахнет ими, хранит воспоминания разных сортов. В комнате смешались запахи, ими пропахла почти общая кровать. Нотки морозной свежести сплетались с терпким началом карамели из жженого сахара, вытесняя больничную вонь. Комнате не помогало проветривание, она хранила воспоминания, пережитую боль и радость. И сейчас Шигараки путается в своих ногах, добираясь до спасительного помещения. Там можно прижать относительно сознательного Шото к себе, укутать в одеяльный кокон и укачивать. Заполнять пространство своими феромонами, силясь успокоить... Напевать детскую колыбельную, мягко растягивая слоги. Укачивать, как маленькое дитя. И беззвучно ронять слёзы. Не от горя. От остановившегося в мучительной боли сердца. Шигараки тут не пострадавший, не имеющий права на слезы. Он должен быть сильным, должен уметь держать всё в себе. Усилиями разума запускать сердце вновь, не давать волю эмоциям. Он сам, холодным разумом добьется всего. Даже если Шото в порыве рвет ему кожу, оставляет кровоточащие царапины. Сердце не бьется, физическая боль не чувствуется и на периферии. Никакие таблетки и уколы не помогают так, как любовь. Чертова любовь, доводящая до пелены перед глазами. Ведь имеет ли Томура на нее право? Шото плохо. Больно, ужасно больно, будто на теле открываются старые раны. Руки снова кровоточат. Кровоточит... Кровь льется везде, затекает в глаза, окрашивая всё алой пеленой. Фонтаном бьёт в уши, лопая перепонки. Заполоняет рот и нос, перекрывая дыхание... Шото не может дышать, судорожно хрипит и выгибается до хруста позвонков. Стриженными ногтями отчаянно скребет что-то теплое, упругое... Кровь оказывается и под ногтями. Паника охватывает лишь больше. Такое не перепутать. Тодороки слишком хорошо знает. Помнит чувство крови. Мокрое, воняющее. Отвратительное. Подхватывает рвотный ком. Грудь давит. А потом становится легче, мягкой пеленой обволакивает приятный запах. Осторожно держащие руки, которые оплетают так нежно, что каменная судорога уходит. Оставляет после себя болезненное расслабление, неработающие мышцы. Дрожащий голос поет, усыпляя и успокаивая разум. — Я... Люблю тебя, — в полудрёме шепчет Шото. И уже ночью, проснувшись от истощения, даже не вспомнит о своих словах. А сердце в груди Томуры бьется. Набатом стучит, проламывая ребра и тупой болью отдавая в мозг. Холодный расчёт? Разум, а не эмоции? Шигараки рыдает, обессиленно опуская руки, поникая головой. Эмоции и чувства заставляют сердце качать кровь с силой, превосходящей любой здравый рассудок. Любит... Шото любит в панических атаках, когда нуждается в заботе и кислороде равнозначно. А Томура любит всегда, рыдая и сгибаясь от своей беспомощности. Первый отчётный раз, когда злодей жалеет о своем умении жить. Первая паническая атака, ставшая брёвнышком в мосту будущей любви. И последняя соломинка надежды, издевательски сломанная самой надеждой. Вечер сумбурен. Томура успокоился. Умылся, долго глядя в зеркало. Позорный вид. При Шото нужно держать лицо. Тот ведь не виноват, тот просто учится доверять. А Тодороки сам по стеночке топает на кухню, садится за стол. Пьет горячее свежее какао, устало следя за своим спасителем. А Шиги греет еду, пытаясь наполнить ее той же любовью. А в глазах не блестит огонёк. — Больше к родителям ты не поедешь. Пока твоё состояние не станет нормальным, — голос разума орет громче, перекрывая нежное: «Шото, я волновался... Прошу, не заставлять меня так бояться. Мне больно, я не чувствую себя живым, пока тебе больно». — Прости, я... — Ты не виноват, — резче говорит он, поворачиваясь к омеге лицом. И улыбается нежно. Так искренне, будто не хочет рыдать. — Просто нужно быть немного осторожнее. И слушать мои советы. Твой папочка-Шиги плохого не посоветует, так? Томура посмеивается, качая ему пальчиком. А Шото заливисто смеётся в ответ. — Люблю твои шутки! Время бежит нещадно. Это то, что никак не оставить. Остается только подстраиваться под неумолимую смену дня и ночи. Состояния Шото стабилизируется все больше. Омега медленно, маленькими шажками возвращается к прежней жизни. Он общается с друзьями, ходит в гости к семье, тренирует свои причуды. О пережитом кошмаре напоминают лишь уродливые шрамы и надлом в психике. Только теперь, благодаря огромным усилиям Шигараки, это волнует не так сильно. Подросток заново научился жить и доверять, всецело благодаря Томуре. Теперь у парней было привычным проводить время вместе еще чаще. Совместные компьютерные игры, просмотр фильмов и сериалов. Шигараки не терял надежды научить Тодороки готовить. Спали они все так же вместе. А Шигараки все еще играл на два фронта, с трудом выдерживая кампанию Даби. Штопанный ублюдок раздражал до такой степени, что хотелось стереть его с лица земли. Влияние Один за всех очень сильно ударило по психике злодея, делая из того окончательного больного монстра. А значит, готовилась полномасштабная война. Герои готовились тоже, ведь такую информацию Томура скрыть не мог никак. Он искренне желал, чтобы все кончилось хорошо. Чтобы Даби умер, перестав осквернять своей никчёмной жизнью мир. А Даби, живучий чёрт, никак не может отойти в мир иной. На его поимку было пущено столько сил, но, кажется, все бестолку. Уже не один герой отправился в иной мир в одной битве, где огненный злодей все выходил победителем. Даби, откинув своё человеческое начало, наслаждался вседозволенностью: уничтожал дома и сжигал заживо людей, превращал в пепел гектары лесов и сравнивал с землёй всю инфраструктуру. Только в одном районе огненный злодей поубавил свой пыл, заливаясь истерическим хохотом — Шото-Шото, братик мой! Ты же не думал так легко спря-я-ятаться, — тянул гласные Даби, приближаясь к роковому дому. Жилище, что принадлежит предателю. А значит, там должен жить и братик, которого Шигараки нашло выкрал прямо из-под носа. Залп синего пламени резко врывается в дом, расплавляя стекло, как кусочек бумаги. Всё внутри тут же разгорается, пожар распространяется с небывалой скоростью. Но злодей разочарованно выдыхает, не слыша ни криков агонии, не чувствуя ни запах сгорящего мяса. — Конечно, Шото, тебя дома нет... Ты же не такой тупой! На поимку брата Даби пустил все свои возможные силы. Только постоянно отвлекали, путали назойливые мошки под ногами. Жалкие пресмыкающиеся герои так и мельтешили где-то внизу, серьезно думающие, что могут выиграть. Но одна лишь голубая искринка вспыхивала пламенем отчаяния. Казалось, это чудовище уже ничего не сможет остановить... — Пустите меня! Он пришел за мной, так сделайте меня приманкой. Шото молил. Тихо пускал слезы и чувствовал фантомную боль на каждой ране от собственного брата. Но улыбался так ярко и искренне, как не мог даже Всемогущий. Ведь Тодороки был готов жертвовать собой ради целого мира. Разве это не первородный героизм? Мечта, сломанная ещё давно, сейчас могла распуститься кровавым бутоном. — Нет, Шиги, молчи, — видя, как спаситель тянет руку и открывает рот, быстро осекает его Шото. Хоть одно нежное слово от Томуры, и вся показная уверенность пойдёт крахом. Нельзя, только не в такой момент. — Я готов... Пока Даби отвлечётся на меня, вы сможете нанести контрудар. Это последний шанс его победить! К Тодороки приходится прислушаться, ведь его слова пропитаны болезненной правдивостью. Когда не остается вариантов, в ход должны идти любые грязные ходы. И ведь чего стоит одна жизнь по сравнению с целым миром? Ничего, но от этого ещё больнее. Особенно Томуре, бедному Томуре, что сейчас готовился наблюдать конец своей любви. Своих долгих, непосильных трудов и молчаливой любви. Но и он принимает участие в финальной битве. Все средства будут хороши. Шото дрожит. Очень видимо и крупно, выходя на открытое пространство. И тут же сжимается весь, слыша приближающийся истерический хохот. Мгновение, резкий толчок — он уже в воздухе. Шото и пикнуть не успел, как оказался в цепких руках брата. А тот горел уже не так обильно, только бы не убить раньше времени. — Охо-хо-хо! Шото, братик мой, наконец-то мы снова вместе! Я так скучал, так скуча-ал, — хихикал Даби, кружась с ним в обжигающем танце. А Шото смотрел серьёзно, давя желание заплакать и поддаться ужасу на подкорке мозга: — Ты стал таким си-и-ильным... Взгляд серьёзный. Что же Шигараки с тобой делал? О да, наверное, засаживал по самые гланды, пока ты не перестал сопротивляться. Даби потерял бдительность. Замер с ним в воздухе, потянулся за поцелуем. Злодей преследовал цель пустить кровь. Откусить язык или губу, тут же прижечь и зайтись все тем же маниакальным хохотом. Но не успел. Лишь подался вперед, и обычная пуля пронзила черепную коробку. По округе раздался оглушительный взрыв и полетел шар смертельно пламни. Каким бы мощным ни был злодей — допричудная пуля окажется могущественнее. Шото удалось спасти. Парень был в ужасном состоянии, ожоги не коснулись лишь некоторых участков тела. Благо, опытные врачи с мощными причудами смогли вернуть омеге прежнюю здоровую кожу и нормально функционирующие органы. После этого Шото стал уверенно заявлять, без доли шутки даже, что умер и побывал в аду. Правда, кое-кто наглый вернул его с того света. И этот наглый парень сидел около больничной койки, лбом прижимаясь к ладони Шото. — Хех... Шигараки, не будь слабым. Ну кто тут учил меня доверять и справляться с трудностями? А сам вон как сидишь теперь. — Ты мог погибнуть, — голос его севший и грубый. — Не обижайся ты, дурачок, — как же контрастирует с ним нежный Шото. — Но я же в порядке. — Только благодаря врачам. Я видел твой полусгоревший хрипящий окурок. Что после такого думать? В ответ Шото тихо посмеивается и вторую руку запускает парню в волосы. Поглаживает. — Например, о том, что я тебя люблю? «Я люблю тебя» — ходовая фраза. Теперь Шото раскидывается ей постоянно, только бы получить заветную нежность и ласку. Уже не такую, как была до этого. Настоящую и партнёрскую, далеко не дружескую. В любви признавался Шигараки редко. Эти слова для него были настоящей искренностью и оголением уязвимого сердца. Поэтому он признался всего два раза: в тот самый день в больнице, когда счастье заполонило собой всю душу и тело; когда Шото с ним нежно целовался на могиле ублюдка-Даби