Свет и Пламя

Высокие своды костела, захватывающие дух у каждого христианина, звенели эхом после песнопений хора вечерней службы. В этот раз григорианское пение проводили три выпускника ближайшей католической семинарии. Костел был скорее архитектурной ценностью и пользовался интересом исключительно у туристов, прихожане же посещали находящуюся ближе к поселению семинарию, от чего на службе был лишь настоятель костела и несколько прихожан, любивших уединение во время службы. Пару раз, видимо от волнения, министранты сбивались, от чего настоятель лишь сжимал в тонкую линию губы, но более никаким жестом не показывал своего недовольства. Закончив службу и отпустив прихожан, настоятель подошел к министрантам, которые выглядели довольно блекло на фоне сияющей радости недавнего выпуска. ‒ Ваше Преподобие, текст службы, мы… ‒ Довольно! – оборвал их священнослужитель. – Не стоит. Вы весьма бледны, лучше присядьте и отдохните, измученный вид не принесет никаких благостей. Молодые люди удивленно сели на скамьи. Обычно отец Эдмунд был более суров и холоден по отношению к службам. Долгое время лишь строгость и протокол были единственной защитой от туристок, заглядывавшихся не только на иконы и статуи костела, но и на самого настоятеля, по воле бога бывшего довольно приятной внешности. Легкая дрема, в моменте службы бывшая лишь отголоском, поглотила министрантов, и не прошло и пары минут, как все трое уже удобно расположили головы друг у друга на плечах. Оглушающая тишина расползлась под сводами костела, и свет закатного солнца, играющий в старинных витражах, начал меркнуть, слишком быстро для наступающих сумерек. Запах, дыма, но не ладана, прогорклый, едкий, начал медленно душить единственного свидетеля такого бесчинства. За отодвинутой шторкой исповедальни сидела молодая девушка в монашеской рясе, если это одеяние можно было так обозвать. Облегающая, словно выставляющая все на показ ткань. Высокий разрез на бедре открывал вид на длинную босую ногу, которую обвивал тонкий черный хвост с пушистой кисточкой. Пухлые, искривленные в полуулыбке губы, большие глаза с пышными ресницами и только бордовый взгляд выдавал не похоть, а ярость и ненависть. ‒ Благостей, демон, ‒ мирно взглянув на демоницу, сидящую в исповедальне, произнес священник. ‒ А не моего ли круга эта птичка? ‒ окинула томным взглядом статную фигуру священнослужителя дьяволица. ‒ Вызывал, милый? ‒ Не я, но сочту честью выступить вашим противником в сим дьявольском искусе, ‒ нараспев произнес священнослужитель и, подойдя ближе к начавшей притягательнее улыбаться демонице, резко задернул ткань плотных штор. ‒ Зануда, ‒ глухо прозвучало из конфессионалы. Отец Эдмунд сел со стороны священника и взглянул на девушку за решетчатым оконцем. Та, особенно сейчас, в полумраке и за прутьями окна, выглядела невинно, словно молодая прихожанка, пришедшая на исповедь. ‒ Мальчик мой, не уже ли ревнуешь, что решил спрятать ото всех? Или тебя больше привлекают игры в строгого святошу? Хочешь, я покаюсь? Поверь, я была очень, очень плохой! Но одно твоё «да!» ‒ и я будут только твоей. До конца дней... ‒ Моих, ‒ развеял флер романтики отец Эдмунд. ‒ У вас, людишек, век не долог, ‒ изящно пожала плечиками суккуб, перебирая в руках упавшую на грудь прядь. ‒ И все же вы тратите жизни, чтобы смыть со своей души грех вашего рождения. Все ваше существование ‒ пылинка в песочных часах Времени, и вместо того, чтобы ценить, жить жизнью, чувствами, всем, что вас и делает человеком, вы уподобляетесь истуканчикам, которые, сложив на груди ручки, мирно ждут своей кончины. И ведь вы даже не знаете наверняка, будете ли вы осенены вашей благостью, или даже тот взгляд, которым ты смотришь на меня, бросит тебя в мои объятия, не сейчас, но позже, намного позже. И оно того стоит? У вас нет никаких доказательств. ‒ Вы и есть доказательство, ‒ равнодушно ответил священник. ‒ Что? ‒ склонила на бок голову демоница, а затем звонко засмеялась. ‒ Я? Доказательство существования Света? Дорогой, ваши крылатые мальчики-зайчики живут совершенно спокойно и на вас им плевать, иначе бы уже хоть кто-то был бы среди вашей паствы. Или, о нет, может быть это ты?! О ужас, меня развеют в прах. Как страшно! Ты, верно, что-то перепутал, зайчик. Я ‒ прямое доказательство того, что твоего Бога нет. Мы в его храме, я ‒ тварь, что не место здесь. Но я все ещё жива. ‒ «Всё ещё» ‒ очень верное замечание. Бог милостив, даже к таким как ты. ‒ То есть он милостив к своим… ммм, конкурентам по душам, но не милостив к вашему людскому роду? Забавно, забавно… Дьяволица положила тонкие пальчики на решетку оконца, словно стараясь даже через эту преграду прикоснуться к священнослужителю. Это был призыв осознать, прочувствовать, ответить ‒ но и он прошел без внимания. ‒ Покайся, ‒ разочаровано покачал головой отец Эдмунд. ‒ Почувствуй, ‒ в тон ему вторила суккуб. ‒ Мне нужны твои чувства. ‒ Мне не нужно твое покаяние. Они молча смотрели друг на друга, силясь найти хоть тень сомнения на лице оппонента. Но каждый был уверен в своей истине, и с каждым новым вздохом это становилось все яснее. ‒ Вы ведь даже не знаете, что там, ‒ повторилась суккуб, уже на грани шепота. К удивлению священнослужителя, это не был интимный шепот, это была больше некая растерянность. ‒ Вы ведь даже не можете быть уверенны, есть ли он, тот Свет, которого вы жаждете после своих аскез. И, видя нас, вы лишь больше стремитесь себя обелить. Зачем? Не проще ли стать частью силы, против которой вы боретесь. Не воевать с океаном, а позволить расслабиться и всплыть? ‒ Лишь за счет темноты мы познаем ценность света, ‒ миролюбиво ответил отец Эдуард. ‒ Да будь он хоть триллиарды раз ценен! Вы думаете, его лучший сын от хорошей жизни ушел с того сиятельного места? ‒ свирепела дьяволица. Да и без этого, почувствуй Тьму, и благодаря ей познай Свет. ‒ Для того, чтобы что-то познать, не обязательно становиться частью этого. ‒ Довольно! ‒ дернула плечами демон, располагаясь поудобнее в исповедальне. ‒ Веди ко мне мальчиков, им пора стать мужчинами. ‒ Вынужден вам отказать, ‒ мирно улыбнулся священник, поднимаясь на ноги и подтягиваясь. Долгий спор его порядком утомил, хоть и был несколько познавательным. Суккуба, поняв, что её чары бессильны, лишь раздраженно зашипела. ‒ Это ещё почему? ‒ нервно отбросив тяжелые шторы в сторону, дьяволица застыла. На скамьях костела было совершенно пусто. Единственной живой душой был сам смотритель, который в предлунном свете казался более далеким и властным, чем в тени исповедальни. ‒ Согласно вашим же правилам, душа, не постигнувшая искуса, не может быть осквернена, ‒ с вполне зловещей, даже дьявольской улыбкой, произнес священнослужитель. ‒ Вы мальчиков искусили или хотя бы видите их здесь? Нет. Значит, и душ нет. ‒ Вот вроде порядочный католик, а ведешь себя как раввин, ‒ пробормотала демоница, нахохлившись. ‒ А вы как старушка в очереди на исповедь. На ваш век грехов найдется, ‒ последние слова священник произнес с сожалением. ‒ Для чего? – спустя короткий промежуток времени прошептала демоница, потеряв весь запал. ‒ Да? ‒ Почему они меня вызвали? Я ведь не просто так сюда явилась, был зов, специальный, ‒ дьяволица осторожно провела пальцами по спинке скамьи. ‒ У них был неправильный гимн для песнопений. И, буду честен, скверное понимание истинной латыни, ‒ с легкой гордостью произнес отец Эдуард. ‒ Они неправильно перевели ваш гимн? – хлопнула ресницами суккуб. ‒ Министранты? К счастью, нет, иначе бы не только одну демоницу бы вызвали, а весь ад. Я сам дал им неправильный перевод. Не будь у них истинной веры, они бы никого не вызвали. А так на силе своей веры и своих душ они смогли воплотить тебя, причем в кастеле, - с ещё большей гордостью за учеников произнес священник. ‒ Зачем? ‒ А что получают не вкусившие искуса? ‒ За... Защиту. Экзорцистов готовишь? – зло прищурилась демоница, на тонких пальчиках появились когти, впившиеся в спинку скамьи. ‒ А если я намерюсь вместо них взять тебя? Я ведь могу быть кем угодно, милый... ‒ Но не лучезарным светом. Я вижу твою тьму. Тебе лучше покинуть храм Божий, твоя оболочка скоро начнет тлеть. ‒ Ты!.. ‒ яростно прошипела дьяволица, смотря на свои ладони и убеждаясь в словах священнослужителя. Кончики пальцев начали стремительно чернеть, словно покрываясь странными ожогами. Сжав руки в кулаки, она начала медленно превращаться в бурый туман, напоследок бросая: ‒ Ещё увидимся, милый! Отец Эдмунд промолчал. Это были не первые, и уж тем более не последние его ученики, поэтому будущая встреча была неизбежна.