Выцветшие черные руны

Натаниэль проснулся от шепота, прозвучавшего прямо у его уха. Его сон всегда был чутким — их с детства учили спать, как дикие звери: одна половина сознания отдыхает, другая бдит. Это была не привычка, а вторая натура, вшитая в плоть и кровь. Он не шелохнулся, лишь приоткрыл веки, сканируя темноту, и медленно повернулся на другой бок. — Привет, — прошелестело в кромешной тьме. Хриплый, но родной голос. — Привет, братишка, — так же тихо отозвался Натаниэль. В воздухе повисло тягучее напряжение. Он чувствовал, как Абрам вглядывается в его черты, и знал — брат уже всё понял. Абрам всегда считывал его состояние с пугающей точностью. Тот уже открыл рот, чтобы задать вопрос вслух, но Натаниэль был быстрее. — Не одни. Опасно, — его шёпот был твёрдым и властным. В ответ — лишь короткий, почти невесомый кивок. Абрам не стал тратить ни секунды на вопросы. Между ними не существовало пространства для сомнений или неуверенности — лишь отлаженная годами бегов синхронность, где доверие было не чувством, а фундаментом, на котором держалась их жизнь. Слова в такие моменты были не просто излишни — они были смертельно опасной роскошью. Вместо них Абрам, не сводя с брата темных, слишком взрослых глаз, тихо выдохнул в почти беззвучном шепоте, больше похожем на движение губ: «Темпракрасиумс». Воздух в комнате не дрогнул, не зашумел, не наполнился мерцанием энергии. Ничто не выдавало работы магии — ни малейшей ряби в полотне реальности, ни всплеска, который мог бы засечь даже самый чуткий детектор. Это было их главным триумфом и их величайшей тайной. Вместо оглушительного грома магического взрыва между их сознаниями протянулась тончайшая, невесомая, но неразрывная паутина — шепот разума к разуму, мост, выстроенный из самой тишины. «Темпракрасиумс» было одним из многих. Целой серией тихих, личных заклинаний, которые они создали в подвалах и на чердаках, в грузовиках, мчащихся по ночным трассам, в бесчисленных убежищах, которые они называли домом всего на несколько дней. Каждое из них было рождено конкретной нуждой, отточенной до совершенства в горниле их вечного побега. Заклинание, чтобы бесшумно зажечь фитиль свечи, не привлекая внимания. Заклинание, чтобы на несколько градусов изменить температуру тела и стать невидимым для тепловизоров. Заклинание, чтобы мгновенно очистить грязную воду в кружке. Маленькие, практичные чудеса, которые делали их жизнь в тени чуть более терпимее. И самое главное — их мать, со всей своей параноидальной мудростью, всем своим стремлением контролировать каждый их шаг, не знала об этом их тайном арсенале. Она научила их скрываться, бороться, выживать. Но это... это было их собственное, сокровенное творение. Их личный язык, их тайная комната в громоздкой крепости выживания, которую она для них построила. Это была их скрытая форма бунта и их величайшая близость — мир, в который не была допущена даже она. Это заклинание, как и все остальные, стоило им месяцев изнурительных тренировок, головной боли, доводившей до безумия, и капель крови, использованной как катализатор для связи, столь же прочной, как родство их душ. Этот тихий шепот в сознании был их ковчегом в море хаоса, их единственной несомненной ценностью, созданной ими самими. И сейчас, в кромешной тьме чужого помещения, под носом у незнакомцев, оно сработало безотказно, как биение одного сердца в двух грудях. «Натаниэль, что случилось?» — мысль Абрама ворвалась в его сознание. «Я помню... ты выжег себя дотла, чтобы спасти меня. Помню, как мы бежали от них, твоё бессознательное тело в ванне...» «Слушай внимательно», — мысленный ответ Ната был отточенным и быстрым. «Сейчас я — Нил Джостен. Ты — Ниэль Джостен. Запомни. Мы с тобой — слабые маги-беженцы, я маг огня, ты воды. Я истратил всю ману, защищая нас от магов ветра». Он почувствовал, как в ментальной связи вспыхнула волна понимания. Абрам помнил всё — и цену его жертвы, и годы бегства от тех, кто до сих пор охотился за ними. «Сколько в тебе маны?» — спросил Натаниэль. «Мало... Но больше, чем у тебя. Я чувствую твою пустоту», — ответил Абрам, и в его мыслях сквозили боль и вина. «Хватит ли на считывание и невидимость?» «Считывание — да. Невидимость... минут на двадцать, не больше. Натаниэль, что ты задумал?» Недолго думая, Абрам кивнул, его глаза сузились в концентрации. «Темпраскорум» — мысленно произнес он, и на этот раз заклинание было направлено не на связь между ними, а вглубь сознания Натаниэля. На мгновение мир пропал, замерев в странной паузе. Затем Абрам увидел — нет, прочувствовал — всё, как будто сам прожил эти часы. Воспоминания обрушились на него волной: оглушительный грохот аварии, давящая темнота, отчаянные попытки Натаниэля стащить его с пассажирского, использование последнего запаса маны и острая боль, пронзивший все тело ужас. А потом — проблески сознания в номере отеля, как сквозь главный вход среди автоматов Нат видит силуэты незнакомцев, холодные голоса, ощущение ловушки. Ярче всего вспыхнул последний разговор. Абрам услышал спокойный, но неоспоримый голос мужчины, увидел его изучающий взгляд. Он прочувствовал каждый момент той беседы: как Натаниэль, стиснув зубы, выдавливал из себя легенду о Ниле и Ниэле Джостенах, как упоминал о «магах ветра», скрывая правду о настоящих преследователях. Он уловил мимолетные, но меткие замечания Кевина??? Ощутил ледяное, аналитическое внимание братьев Миньярд, сканирующих каждое слово, каждый жест брата. Он узнал о предложенной сделке — крыша и лечение в обмен на службу. И самое главное — он почувствовал ту тихую, холодную ярость и безысходность, с которой Натаниэль принимал это предложение, не видя другого выхода. Связь оборвалась. Абрам как будто отшатнулся, тяжело дыша, его лицо побледнело. Теперь он понимал всё. Цену, которую заплатил брат. Иглу, на острие которой они оказались. «Пальметто...» — мысленно выдохнул он, и в этом слове был уже не вопрос, а тяжелое осознание. «Значит, мы теперь у них в долгу». «Не в долгу, — мысленно поправил его Натаниэль, и в его ментальном голосе снова зазвучала стальная воля. — Временно поработаем у них и свалим. Они видят в нас инструмент. Что ж, будем им.… пока это выгодно. А теперь готовь невидимость. Нам нужно кое-что сделать». Натаниэль поднялся с кровати, его движения были беззвучными, отточенными годами жизни в тени. Он подошёл к окну, чуть раздвинул занавеску — улица была пустынна, лишь одинокий фонарь отбрасывал жёлтое пятно света на асфальт. Где-то там, в нескольких кварталах, ждала их разбитая машина, а в ней — их прошлое, упакованное в чёрную спортивную сумку. «План прост, но рискован», — мысленно начал он, обращаясь к Абраму. «Ты накладываешь на меня «Теневой покров». Я выйду через окно. Доберусь до машины, заберу сумку. Ты остаёшься здесь и держишь связь. Если кто-то постучит — включаешь воду в ванной и создаёшь шум, будто я там. Главное — не разрывай ментальную связь ни на секунду». Абрам молча кивнул, его лицо стало маской сосредоточенности. Он понимал все риски. Если Натаниэля обнаружат, их легенда рухнет. Если кто-то зайдёт в комнату и не найдёт там «Нила», вопросы неизбежны. Но сумка была слишком важна. «Двадцать минут», — мысленно напомнил Абрам, уже чувствуя, как его и без того скудные запасы маны начинают медленно перетекать в заклинание. «Не больше. И... будь осторожен». «Всегда», — мысленный ответ Натаниэля был сухим и коротким. Он подошёл к окну, проверил крепление рамы. Абрам встал в центре комнаты, закрыл глаза. Его пальцы сплелись в сложном жесте, губы прошептали неслышные слова. Воздух вокруг Натаниэля замер, а затем его очертания начали таять, словно его фигуру стерли ластиком с реальности. Через мгновение на его месте осталась лишь пустота, искажающая свет — «Теневой покров» вступил в силу. Натаниэль почувствовал странную лёгкость, будто его тело стало призрачным. Он бесшумно откинул оконную ручку — та не скрипнула, — приоткрыл створку и, ловкий как тень, выскользнул наружу в прохладную ночь. «Я вышел», — доложил он мысленно, уже двигаясь вдоль стены, сливаясь с глубокими тенями. «Никого. Всё чисто». «Держу связь», — ответил Абрам, его ментальный голос был напряжённым. Он стоял неподвижно, как страж, часть его сознания следила за пустующей комнатой, а другая — за невидимой фигурой брата, удаляющейся в ночь. В голове у Натаниэля тут же возник образ — карта местности, которую Абрам когда-то видел мельком. Он видел её мысленным взором так же ясно, как если бы держал перед собой. Это было ещё одно из их изобретений — «Совместное видение», позволявшее делиться зрительными образами. Натаниэль ускорил шаг, его невидимые ноги бесшумно несли его по спящим улицам к тому месту, где они обрели временное пристанище и где их ждало самое важное — доказательство того, что они всё ещё сами управляют своей судьбой. Но уже через несколько метров острая, рвущая боль в бедре напомнила о себе. Свежо обработанная рана, которую Аарон так тщательно очистил, запылала адским огнём, угрожая сорвать маскировку с каждым движением. Каждый шаг отзывался пронзительным спазмом, заставляя мышцы бедра неестественно напрягаться. Натаниэль стиснул зубы до хруста, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу под действием заклинания невидимости. «Держись», — мысленный голос Абрама прозвучал напряжённо, он чувствовал каждую вспышку боли брата через их связь. «Осталось немного». «Немного» ощущалось как километры раскалённых углей. Натаниэль заставил себя бежать, превратив движение в серию отрывистых, почти падающих шагов. Он прижимал ладонь к бедру, пытаясь сдержать кровотечение, чувствуя, как липкая влага проступает сквозь повязку и ткань джинсов. Мир сузился до узкой полосы асфальта, до карты в его сознании и до неумолимого секундомера, отсчитывающего минуты невидимости. Он мчался, как призрачный кошмар, оставляя на земле невидимые капли крови. Тени домов нависали над ним, будто живые существа, наблюдающие за этой безмолвной погоней. Боль стала его спутником, белым шумом, заглушающим всё, кроме цели. Он почти не видел дороги, полагаясь лишь на ментальный образ, который Абрам удерживал в его сознании. И вот она — поворот за угол. И вдали, в конце пустынной улицы, силуэт их разбитой машины, всё ещё лежащей в кювете. Искажённый металл блестел под одиноким фонарём, как надгробие их прежней жизни. «На месте», — выдохнул он мысленно, едва не падая от облегчения и истощения. Но самое трудное было только впереди. Машина стояла в паре метров от столба, о который они чудом не разбились. Она была жалкой — вмятины на боках, разбитая фара, лобовое стекло в паутине трещин. Но, к его удивлению, она осталась на колёсах. Пахло бензином и остывшим металлом. Ночной ветер шелестел осколками стекла под ногами. «Сумка в багажнике», — мысленно прошептал он, подходя ближе. «Если её вообще не срезали». Багажник был частично приоткрыт — видимо, от удара замок не выдержал. Натаниэль откинул крышку с глухим скрипом. И там, среди разбросанных инструментов и обломков пластика, лежала она — чёрная спортивная сумка, покрытая пылью, но не тронутая. «Есть», — мысленно выдохнул он, посылая сигнал Абраму, и тут же ощутил в ответ по ментальной связи не просто волну облегчения, а целый шквал — липкий ужас, сменяющийся на краткий миг надеждой. Эта надежда была почти так же болезненна. Но когда он потянулся за сумкой, забытая на секунду боль в бедре вспыхнула с новой, звериной силой, вырывая из горола тихий стон. Мир поплыл. Он прислонился к холодному, покрытому конденсатом борту машины, пытаясь вдохнуть, но воздух словно стал густым и тяжёлым. В глазах заплясали чёрные пятна. Сумка, та самая, ради которой они чуть не потеряли всё, оказалась неподъёмной. Пришлось ухватиться за неё обеими руками, прижимая к груди, как самое дорогое — как жизнь брата. «Нат, быстрее!» — голос Абрама в его голове прозвучал сдавленно, обрывисто, будто сквозь стиснутые зубы. «Кто-то идёт по коридору... Я слышу шаги». Рывок. Ещё один, отчаянный, на грани. Мускулы горели огнём, но сумка поддалась. И в этот миг заклинание невидимости дрогнуло — концентрация, затянутая стальной проволокой воли, ослабла под напором боли. Контуры его тела проступили в застоявшемся воздухе улицы, словмо мираж в летний зной, призрачные и зыбкие. «ПРЯМО СЕЙЧАС!» — мысленный рёв Абрама, полный чистого, животного страха, вонзился в его сознание как лезвие. Не думая, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего инстинкта бегства, Натаниэль рванулся назад, в спасительную темень переулков, прижимая драгоценную ношу к груди. Боль в бедре выла, ноги были ватными, но он бежал, ведомый одной-единственной мыслью, одним якорем: вернуться к брату. Вернуться живым. Машина осталась позади выполнившая свой последний долг. Теперь всё, что имело значение, было с ним. Абрам сидел на кровати, всем существом прислушиваясь к ментальной связи с братом. Внезапно она оборвалась, сменившись оглушительной тишиной. Сердце ушло в пятки. В тот же миг он отчетливо услышал шаги в коридоре — они были уже у самой двери. «Проклятье», — мелькнула единственная мысль. Не давая себе времени на панику, он рванулся в ванную, ударив коленом о косяк, и с силой повернул кран. Ледяная вода с шумом хлынула в раковину. Он бросился обратно на кровать, вжался в подушки и, с усилием, от которого заныли виски, возобновил сложную плетёвку жестов — пальцы, сведённые судорогой, сплелись в тайный знак, подпитывая шаткий флёр невидимости вокруг Натаниэля. Дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял один из близнецов Миньярдов. Его платиновые волосы и пронзительные карие глаза, казалось, видели всё. Взгляд скользнул по Абраму, затем по пустой второй кровати. — О, ты очнулся, — произнёс близнец. Голос был ровным, безразличным, как лёд. — А где твой брат? Сердце Абрама бешено заколотилось. Он сделал слабый жест в сторону двери ванной, откуда доносился звук льющейся воды. — В ванной... — его голос прозвучал хрипло. — Отошёл... совсем недавно. Он мысленно молился, чтобы Нат уже вернулся и уловил его панический мысленный зов. — Я пришёл проверить ваши раны, — объявил близнец, сделав шаг вперёд. — Меня зовут Аарон Миньярд. В его тоне сквозила лёгкая снисходительность. Он внимательно посмотрел на Абрама, затем его взгляд прилип к закрытой двери ванной. В карих глазах мелькнуло что-то острое, подозрительное. — Ниэль, подскажи, твой брат... — начал Аарон, не отводя взгляда от двери. — Он скоро выйдет, — голос Абрама прозвучал твёрже, но внутри всё сжалось в комок. Он снова указал подбородком на дверь. — Просто... дайте ему несколько минут. Аарон Миньярд замер, его взгляд, тяжелый и изучающий, медленно скользнул с бледного лица Абрама на дверь ванной, из-за которой продолжал доноситься настойчивый шум воды. Секунда растянулась в вечность. Абрам чувствовал, как капли пота стекают по виску, но не смел пошевелиться, удерживая взгляд близнеца. «Где ты, Нат?» — мысленно кричал он, вкладывая в ментальный клич всю свою волю, весь страх. И тут, как слабый ответ на радиочастоне, до него донеслось — не слово, а ощущение. Преодоление. Глухая, выматывающая боль, сдавленное дыхание, стук сердца, готового вырваться из груди, и... холодный металл пожарной лестницы под пальцами. Он был близко. Очень близко. — Вода довольно долго течёт, — произнес Аарон, и в его голосе зазвучала тонкая, как лезвие бритвы, нота. Он сделал шаг к ванной. У Абрама перехватило дыхание. Еще секунда, и всё будет кончено. Внезапно из-за двери раздался приглушенный, но вполне отчетливый звук — металлический лязг держателя для полотенец, упавшего на кафель, и следом — сдавленное ругательство. Искреннее, полное досады и усталости. Аарон остановился, его бровь чуть приподнялась. Уголок его рта дрогнул в подобии усмешки. Это была не театральная сцена, а бытовая неурядица, и она казалась куда правдоподобнее любого оправдания. — Кажется, твой брат неловок, — сухо констатировал близнец, и его подозрительность, казалось, слегка поутихла, уступив место легкому раздражению. В этот миг Абрам почувствовал, как по ментальной связи хлынула волна леденящего ужаса, смешанного с безудержной решимостью. Натаниэль был уже здесь, за окном, на карнизе. Он видел Аарона в комнате через щель в шторах. Еще один шаг — и он войдет. «Нельзя. Жди», — отправил Абрам отчаянный импульс, вкладывая в него весь свой авторитет. Пальцы Аарона потянулись к ручке двери. — Наверное, ему нужна помощь, — произнес он, и его рука коснулась хромированной ручки. — Нет! — вырвалось у Абрама громче, чем он планировал. Он тут же взял себя в руки, нащупывая нужную нить. — Он... он этого не переносит. Стесняется. После всего, что случилось... Лучше я. Он сделал вид, что пытается приподняться, и намеренно закашлялся, изображая приступ слабости. Игра была ва-банк. Аарон Миньярд замер, глядя на него. Его пронзительные глаза, казалось, взвешивали каждый мускул на лице Абрама, каждую прожилку в его глазах. В тишине комнаты, нарушаемой лишь шумом воды из-за двери, решалась их судьба. Наконец, он медленно отвел руку от ручки. — Как знаешь, — он пожал плечами, демонстрируя полное безразличие, но Абрам поймал в его взгляде тень разочарования. Охотник не нашел дичь. — Я вернусь позже, когда вы оба будете в состоянии. Ваши раны нуждаются в осмотре. Он развернулся и вышел из комнаты так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась беззвучно. Абрам не двигался еще с десяток секунд, затаив дыхание, вслушиваясь в удаляющиеся шаги в коридоре. Когда они окончательно затихли, он рухнул на подушки, дрожа от сброшенного напряжения. Тут же снаружи, за окном, послышался легкий скребущий звук. Абрам подскочил, отдернул тяжелую портьеру. За стеклом, бледный как смерть, стоял Натаниэль. Он опирался одной рукой о раму, другой, до белизны в костяшках, сжимая ручку черной сумки. Его одежда была в грязи, лицо исцарапано, а на бедре темнело большое мокрое пятно. Но в глазах горел огонь. Огонь выжившего. Абрам рывком открыл окно, впуская внутрь ночную прохладу и брата. Натаниэль почти ввалился в комнату, тяжело дыша. Он бросил сумку на пол, и та с глухим стуком приземлилась у кровати. «Всё чисто», — мысленно выдохнул Абрам, помогая брату лечь. «Пока что», — мысленно парировал Натаниэль, сжимая зубы от боли, но с облегчением глядя на запертую дверь. — «Надо быть еще осторожнее, еще тише». Их взгляды встретились. Опасность миновала, но надолго ли. У них была сумка. У них была их жизнь. *** Ночь отступала, уступая место бледному, безрадостному рассвету. Абрам не сомкнул глаз ни на минуту. Его разум, измученный и воспаленный, снова и снова проигрывал один и тот же тревожный сценарий: щелчок замка, шаги в коридоре, чужие руки, которые выведут их из этой кажущейся безопасности в новую неизвестность. Но самым жутким предстоящим испытанием был даже не уход, а медицинский осмотр. Рутинная для кого-то обычная процедура, для них грозила обернуться приговором. Мысли путались, набрасывая один безнадежный план за другим. Побег? Натаниэль с трудом передвигался. Сопротивление? Самоубийство. Мольбы? Бесполезная трата сил перед людьми, не знающими жалости. Сквозь этот хаос, словно сквозь грозовую тучу, пробивался один-единственный луч — призрачное слово «Пальметто». Безопасное место. Убежище. И образ мужчины, с которым Натаниэль заключил тот роковой договор. Это была не просто надежда, а хрупкая соломинка, за которую они цеплялись, чтобы не утонуть. «Если мы продержимся до Пальметто...» — мысль жгла изнутри, давая и силы, и отчаянную слабость. Цена за этот шанс — предстоящий осмотр — могла оказаться слишком высокой. Абрам перевел взгляд на брата. Тот спал, но сон его был тревожным и тяжелым: веки подрагивали, губы были плотно сжаты, а пальцы впивались в простыню. В этой напряженной позе читалась вся их жизнь — вечное ожидание удара. «Они всё увидят, — с тоской думал Абрам, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. — Один взгляд на его тело — и все вопросы отпадут. Останутся только приговоры». Он закрыл глаза, и память, неумолимая и точная, потащила его в прошлое. Не в детство, а в лабораторию. Не к родителям, а к холодным, безразличным экспериментаторам. Вспышка. Ему семь, и у него не хватило сил удержать сложную левитирующую сферу. Хрустальный звон осколков режет тишину. В проеме двери — бледный десятилетний Натаниэль. «Это я», — говорит он голосом, не допускающим возражений. Скрип двери в подвал. Гробовая тишина, которую через мгновение разрывают приглушенные, давящиеся стоны. Другая картина. Побег. Провал. Их настигли на опушке. Абрам падает, подвернув ногу. Натаниэль заслоняет его собой. «Беги!» — кричит он. Но Абрам застывает, не в силах отвести взгляд от магических плетей, которые оставляют на спине брата багровые рубцы, навсегда впитываясь в кожу, словно клеймо их общего прошлого. Тело Абрама хранило лишь отголоски тех лет, словно книга с парой закладок. Тело же Натаниэля было испещрено суровой летописью их выживания: старые, белесые шрамы от ритуальных клинков, причудливые узоры магических ожогов, участки кожи, тронутые некрозом и навсегда оставшиеся ледяными на ощупь... Любой медик, увидев это, поймет — перед ним человек, прошедший через ад. А врач Миньярдов поймет больше. Он увидит в них не беглецов, а угрозу, опасный груз, чье темное прошлое может навлечь беду на его дом. И тогда путь в Пальметто будет отрезан навсегда. Натаниэль пошевелился, его веки медленно приподнялись. Взгляд был затуманен болью, но сознание — острым и ясным. Он мгновенно поймал взгляд Абрама. «Хватит переживать, — прозвучало в голове младшего брата, мысленный голос Натаниэля был слаб, но незыблем. — Мы доберемся. Договор есть договор». — Ниэль… Пора, — тихо произнес он вслух, пробуя новое имя, как пробуют на вкус незнакомое зелье. — Они близко. Чувствую по коже. Один из наиболее интересных фактов — это черные руны, пылавшие на их спинах, на отдельных частях их тела, у кого на руке или ноге, но их нельзя было показывать никому. Никогда. Первое зелье, маскирующее только свежие повреждения и слегка облегчали их состояние, они выпили поровну, поделив флакон пополам. Но его действия хватит, чтобы скрыть лишь часть правды. Старые, избороздившие тела шрамы и саму память кожи. Абрам с ужасом смотрел, как сквозь тонкую пелену иллюзии проступают очертания тайны, которую они не могли выдать. — Не хватит, — глухо констатировал Натаниэль, и его взгляд упал на маленький, пылившийся в самом потаенном кармане флакон. — Есть один способ. Рискованный, но... единственный. Он извлек его. Стеклянная склянка была крошечной, наполненной мутной жидкостью цвета болотной тины. У Абрама перехватило дыхание. — Это?.. Но оно же... — Да, — резко оборвал его Натаниэль. — «Ликвор забвения». Скрывает всё. Руны, шрамы... всю историю, вписанную в кожу. Эффект на двенадцать часов. — А побочные действия? — Абрам не отводил взгляда от склянки. — Ты же знаешь, что оно выжигает изнутри! — Знаю, — Натаниэль с силой открутил пробку, и воздух заполнил резкий, травяной запах с примесью чего-то химического, едкого. — Но выбора у нас нет. Либо это, либо... всё. Он не стал договаривать. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и безрадостная. Раскрытие. Плен. Возвращение в ад. — Делим, — снова, уже почти отчаянно, сказал Абрам, протягивая руку. Но Натаниэль отвел его ладонь. — Нет. На мне... больше. И шрамов, и... всего. — Его взгляд был неоспорим. — Мне нужна большая часть. Он пригубил флакон, сделав два больших, жадных глотка, его лицо исказилось от судорожного спазма. Затем, уже закашлявшись, он сунул склянку Абраму. На дне оставалось всего на один, небрежный глоток — густая, горькая жижа. — Выпивай. Остатки... все равно помогут. Абрам стиснул зубы, чувствуя ком отчаяния в горле. Он видел, как тело брата уже содрогается от внутренней бури. Он запрокинул голову и опорожнил флакон до дна. Жидкость обожгла горло, и мир на секунду поплыл, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило с Натом. Тот рухнул на колени, его тело выгнулось в немой судороге. Пальцы впились в край матраса, костяшки побелели. Звук, вырвавшийся из его груди, был похож на хрип умирающего. Абрам в ужасе наблюдал, как по идеально разглаживающейся коже брата проступает мертвенная бледность, а в глазах поселяется нечеловеческая боль. Через минуту все было кончено. Натаниэль сделал тяжелый, шипящий выдох. — Гадость... редкостная, — прохрипел он, и его рука, холодная и липкая, легла Абраму на плечо, заставляя обернуться. — Но... работает. И правда, их кожа была чистой и гладкой, будто никогда не знала ни рун, ни мелких шрамов, а про другие можно-только догадываться. Но Абрам, глотая горький осадок своего глотка и видя агонию в глазах брата, понимал — эта чистота была самой страшной ложью. — Ты в порядке? — прошептал Абрам. — В полном, — Натаниэль натянуто улыбнулся, и это было страшнее любой гримасы. — Просто... земля уходит из-под ног. Пройдет. В коридоре четко и гулко прозвучали шаги. Пришло время. — Поехали, — Натаниэль встал, с видимым усилием расправив плечи. — Никаких лишних слов. Только суть. Дверь отворилась. На пороге стоял мужчина, чья манера держаться говорила о привычке командовать. — Вижу, вы уже на ногах. Пока не забыл — я Дэвид Винсент Ваймак. Белобрысые — Аарон и Эндрю, — он мотнул головой в сторону коридора, — а этого балбеса, — его взгляд скользнул по стоявшему поодаль черноволосому парню, — зовут Кевин. Ну что, пошли? Он выдержал минутную паузу, изучая их своими проницательными глазами. — Готовы? — переспросил он, и в его тоне прозвучал легкий вызов. — Более чем, — парировал Натаниэль, его голос был ровным и холодным, как сталь. — Просто покажите дорогу. — Машины ждут у выхода, — кивнул Дэвид. — Не задерживаем. Они вышли в коридор. Абрам чувствовал, как у него самого подкашиваются ноги, но, глядя на брата, изо всех сил держал спину прямо. Натаниэль шел рядом — бесстрастный и незыблемый, как скала. И только Абрам знал, что эта скала трещит по швам, держась лишь на честном слове и адском огне, пожирающем Натаниэля изнутри. Их путь в Пальметто начался с этой тихой, невидимой миру жертвы. Их вывели не через парадную дверь, а через черный, запасной выход, который Дэвид Ваймак вскрыл одним точным ударом плеча. Он вел их через лабиринт подсобок и затхлых коридоров, где в воздухе висела пыль и пахло сыростью и разложением. Абрам шел, цепляясь взглядом за спину брата, видя, как тот чуть замирает перед очередной ступенькой, как его плечи напрягаются, чтобы скрыть предательскую дрожь. Наконец, они очутились в узком переулке, заставленном мусорными контейнерами, где их уже ждали машины. Ближе, громоздкий и надежный, как скала, стоял темный внедорожник с тонированными стеклами. Поодаль, хищно прижавшись к земле, замер черный «Мазерати», его глянцевый кузов казался инородным телом на фоне облупившейся штукатурки задней стены отеля. — Вы — со мной, — коротко бросил Дэвид, указывая на внедорожник. — Поедем не спеша, но уверенно. Абрам, прижимая к груди черную спортивную сумку — их единственный козырь и доказательство состоявшейся сделки, — двинулся к машине. Он бросил взгляд на Натаниэля, который шел чуть позади. Лицо брата было маской безразличия, но Абрам видел, как напряжены мышцы его шеи, как безупречно ровной он держит спину, ценою нечеловеческих усилий превозмогая боль. Натаниэль встретил его взгляд и ответил едва заметным кивком, который был понятен только двоим: «Держись. Я справляюсь». Дверь внедорожника открылась беззвучно. Абрам замер на мгновение на заднем сиденье, положив сумку на колени, словно она была его щитом. Натаниэль опустился рядом с тихим, сдавленным стоном, который услышал только Абрам. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза, имитируя усталость, но Абрам знал — брат не отдыхает. Он ведет отчаянную борьбу с ядом в собственной крови, зельем, которое дарило им внешнее спокойствие ценою адских мук, пожирающих Натаниэля изнутри. Передняя пассажирская дверь захлопнулась — это устраивался Дэвид. Водитель, безмолвный и невыразительный, уже ждал за рулем. В это время Аарон и Кевин легко и непринужденно скользнули в салон «Мазерати». Эндрю, за рулем, с насмешливой ухмылкой что-то крикнул им, и в ответ раздался сдержанный смех. Звук двигателя рыкнул коротко и мощно, и черный спорткар, шинуя резиной по щебню, рванул с места, быстро растворившись в туманной утренней дымке. Дэвид, не оборачиваясь, бросил через плечо, глядя на дорогу перед собой: — Расслабьтесь, дорога не близкая. Три часа, если не будет неприятных сюрпризов. Двигатель внедорожника завелся с почти неслышным урчанием. Машина тронулась плавно, начиная свое движение по задворкам города, оставляя позади мрачный остов заброшенного отеля. Абрам смотрел в окно на проплывающие мимо ржавые заборы и спящие промзоны, чувствуя, как тяжелая сумка на его коленях становится единственной точкой опоры в этом стремительно меняющемся мире. Три часа. Сто восемьдесят минут невыносимого ожидания и тихой тревоги. Три часа, в течение которых Натаниэлю предстояло выдерживать борьбу с ядом в собственной крови, а ему — быть начеку, готовым в любой момент стать его щитом и опорой. Внедорожник набрал скорость, выезжая на пустынный загородный хайвей. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Для Дэвида это была просто дорога. Для них — целая жизнь, уместившаяся в отрезок между прошлым, от которого они бежали, и будущим, которое еще не было гарантировано. И этот путь длиною в три часа казался вечностью. Внедорожник плавно свернул с шоссе, проскользнул через несколько тихих, утопающих в зелени улиц и остановился у неприметного, но основательного двухэтажного дома, скрытого от посторонних глаз высоким забором. Небольшой, но ухоженный сад, аккуратный фасад. Ничего лишнего, никакой показной роскоши. Это была не крепость, а убежище. «Приехали», — мысленно констатировал Абрам, чувствуя, как комок тревоги в его горле не исчез, а лишь сменил прописку. Дэвид вышел первым, жестом приглашая их следовать. Абрам и Натаниэль вышли из машины, их движения были отточено спокойными, будто они просто вернулись домой после долгого дня. Они молча следовали за Ваймаком к входной двери, их взгляды скользили по окнам, по теням в саду, фиксируя каждую деталь возможной угрозы. Внутри пахло кофе и старой древесиной. В небольшой гостиной, в кресле у камина, сидела женщина с суровым, но внимательным лицом, рядом с ней стояла открытая сумка с медицинскими инструментами. Врач. Осмотр не заставил себя ждать. Внутреннее состояние Натаниэля: Мир сузился до размеров собственного тела, превратившегося в поле битвы. «Ликвор забвения» не просто жег — он растворял его изнутри, превращая нервы, мышцы и кости в сплошную зону отчуждения, где боль была единственной реальностью. Холодный огонь полз по венам, выжигая остатки сил и оставляя после себя выжженную, звонкую пустоту. Каждый шаг, каждый вздох давались ценой невероятного усилия воли. Мысли расползались, как дым, и ему приходилось с силой, словно гвоздями, прибивать их к простейшим командам: «Шаг. Еще шаг. Не споткнуться. Дышать». Он чувствовал себя марионеткой, чьи нити держала его же собственная, иссякающая воля. Под обманчиво гладкой кожей бушевала буря, а его задача была — не дать ей вырваться наружу. Далекий, назойливый звон в бедре, приглушенный зельем, напоминал метроном, отсчитывающий секунды до возможного краха. Он был пустой скорлупой, изъеденной изнутри, но скорлупой, которую нельзя было расколоть. Пока не нельзя. Внутреннее состояние Абрама: Его собственный мир раскололся надвое. Одна половина — это тело, отравленное его собственной, меньшей дозой яда. Внутри тоже горело, но не холодным пламенем, как у брата, а терпимым, тлеющим жаром, словно раскаленные угли рассыпались под кожей. Голова была тяжелой, в висках отдавалась тупая, ритмичная боль, а мышцы сладко ныли, умоляя о покое. Это была агония, но управляемая, с которой можно было существовать. Но вторая половина его мира — Натаниэль — не давала этой боли ни малейшего шанса взять верх. Абрам был его радаром, его зеркалом, его щитом. Каждое микродвижение брата отзывалось в нем новым, острым всплеском тревоги, который перекрывал его собственные страдания. Вот пальцы Ната сжались в кулак — и Абрам забывал о своем жаре, готовый вскочить. Вот тот слишком медленно поворачивает голову — и тупая боль в висках Абрама отступала перед леденящим страхом. Он чувствовал фоновый гул страдания брата, который был в тысячу раз сильнее его собственного, и это заставляло его стиснуть зубы и игнорировать свои симптомы. Его ум лихорадочно проигрывал сценарии, но теперь к страху за брата добавлялась и боязнь собственного тела: а вдруг его зрение подведет в нужный момент? А вдруг ноги подкосятся от слабости, когда нужно будет принять удар? Он был часовым на посту, который сам едва стоял на ногах, но не имел права сфокусироваться на себе. Пока Натаниэль держался на воле, Абрам держался на двойном огне — терпимом физическом и невыносимом, выжигающем душу страхе за того, кто был ему дороже собственного покоя. Дэвид, скинув куртку, разлил по кружкам кофе. — Устраивайтесь. Доктор Эбби Уинфилд осмотрит вас, когда вы немного отойдете от дороги, — его голос был спокоен, деловит. Он указал на стулья у стола, и они молча сели, продолжая смотреть в окно, будто завороженные безмятежным пейзажем. Ваймак, отхлебнув кофе, разговаривал, глядя куда-то в пространство перед собой: — Вы, наверное, заметили наших местных сорванцов. Это «Лисы». Команда. Та самая, с которой вам, возможно, предстоит работать в Пальметто. Всего их десять человек. Студенты магического университета, но уже не зеленые юнцы. Каждый со своим тараканом и талантом. — Он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то отцовски-снисходительное. — С ними... никогда не скучно. Одни проблемы на ровном месте создают, но в критической ситуации — сплоченней команды не найти. Думаю, вы друг друга поймете. Абрам кивнул, делая вид, что внимательно слушает, но его мозг уже анализировал новую информацию. «Десять человек. Команда. Университет». Это меняло расклад. Из беглецов они могли превратиться в... кого? Наемников? Союзников? Новую угрозу для кого-то? Натаниэль же, услышав про «Лисов», на мгновение оторвал взгляд от окна. В его мутном от боли сознании мелькнула четкая, как клинок, мысль: «Потенциальные союзники. Или конкуренты». Но чтобы проверить это, нужно было сначала пережить следующие несколько часов. Он снова перевел взгляд на улицу, где в ветвях деревьев играл солнечный зайчик, и снова погрузился в борьбу с внутренним огнем, стараясь дышать ровно и глубоко, готовясь к новой схватке — на этот раз под прицелом врача. Кофе был густым и горьким, как сама эта передышка. Абрам сделал один глоток, едва ощущая вкус, все его внимание было приковано к брату. Через несколько минут Дэвид жестом подозвал сидевшую в кресле женщину. — Доктор Эбби Уинфилд, — представился он коротко. — Она осмотрит вас, пока я буду решать вопросы с вашим заселением. Эбби выглядела молодо — лет тридцать пять, не больше. Темные волосы были собраны в небрежный, но практичный пучок, проницательный ум. Её движения были быстрыми и точными, выдавшими в ней человека, привыкшего работать в условиях, где важна каждая секунда. — Нил и Ниэль Джостены, — ровным, слегка уставшим голосом произнес Натаниэль, делая шаг вперед. Каждое слово требовало усилия, будто он вытаскивал его из густой, вязкой смолы, в которую превратились его мысли. — Приятно познакомиться, — кивнула Эбби. Её взгляд, холодный и ясный, скользнул по Абраму и задержался на Натаниэле. Слишком надолго. Её пальцы мягко сложились в странную фигуру, и между ними вспыхнул тусклый серебристый свет — сгусток диагностической магии, похожий на жидкий металл. — Как самочувствие? На что жалуетесь? Внутреннее состояние Абрама: Скажи "устали". Просто скажи "устали". Его собственное тело напоминало о себе тлеющим жаром под кожей и легкой, но навязчивой тошнотой. Но это было ничто. — Устали после дороги, — поспешил ответить он, заслоняя брата собой, хоть на полшага. — В остальном... в норме. Врач перевела взгляд на Натаниэля. Тот медленно, почти незаметно, покачал головой. Движение было неестественно плавным, слишком контролируемым. — Ничего серьёзного. Внутреннее состояние Натаниэля: Когда серебристый свет коснулся его, мир сузился до единственной задачи — держать щит. Он почувствовал, как магический сканер, подобно тысяче ледяных щупалец, пополз по его телу, выискивая слабину. Он изо всех сил концентрировался на иллюзии, которую создало зелье, чувствуя, как её тонкая пелена трепещет и сопротивляется постороннему вторжению. Внутренний огонь, пожиравший его, на мгновение вспыхнул ярче, будто в ответ на магию. Не видь. Только не видь сути. Эбби нахмурилась. Её взгляд стал пристальным, она водила рукой с магическим свечением перед ним, словно пытаясь разглядеть сквозь густой, намеренно созданный туман. «Ложь, — пронеслось в голове Абрама, и его сердце упало куда-то в пятки. — Она все видит». — Дорога выматывает, — согласилась она наконец, но её голос потерял оттенок формальности и стал плоским, как лезвие. — Однако ваше «ничего серьёзного»... весьма относительно, мистер Джостан. Вы пропитаны каким-то составом. Я не могу определить его природу сквозь эту... пелену, — она произнесла слово с легким оттенком презрения, — но читаю одно: ваше состояние, если говорить прямо, хреновое. Энергетика и мана на нуле, ткани истощены, вы на пределе. Вы держитесь на одном упрямстве и, похоже, на чем-то очень токсичном. Натаниэль не стал ничего отрицать. Он просто смотрел на неё, и в его глазах читалась усталая отрешенность. Битва была проиграна, но, кажется, она не собиралась его добивать. Пока. — Абрам, пройдите на кухню, вам дадут чаю. С вашим братом мне нужно поработать наедине, — её тон не терпел возражений, это был приказ, а не просьба. Абрам, поймав короткий мысленный импульс согласия от Натаниэля — слабый, но четкий, — молча вышел, чувствуя, как стены смыкаются вокруг, оставляя брата одного с женщиной, которая видела сквозь их главную ложь. Оставшись с Натаниэлем, Эбби вздохнула, и в этом вздохе звучала не столько злость, сколько профессиональная досада. — Ладно. Свежие раны — это моя забота, не люблю, когда под руку лезут. Нужно позаботиться о рваной ране на бедре и вывихнутом плече, которое неправильно вставлено. Ложитесь. Она работала быстро и профессионально, без лишних слов. Золотистое, теплое, целительное свечение окутало его бедро, и боль, которую он months приглушал, стала острой и очищающей, выжигая инфекцию. Затем — резкий, точный рывок, вправляющий плечо на место. Натаниэль глухо вскрикнул, сжав зубы, и тут же почувствовал, как мучительная тяжесть, которую он таскал на себе, кажется, с самого побега, наконец отпустила его, уступив место чистой, почти благодатной боли от лечения. Когда Абрама вернули в комнату, его лицо было искажено беспокойством. Эбби, вытирая руки, кивнула ему. — Теперь ваша очередь. Снимите куртку. Внутреннее состояние Абрама: Он повиновался, чувствуя, как серебристый свет касается его кожи. И здесь, в контрасте, он понял всю глубину их обмана. Сканер скользил легко, не встречая сопротивления. Не было пелены, не было лживой глади — только чистая, неоспоримая правда синяков и растяжений. — Ушиблены ребра, множественные гематомы, растяжение связок правого запястья, — бормотала она себе под нос, читая информацию. — Ничего сложного. Она достала из сумки мазь и зелье, протянула Абраму. — Мазь — на синяки и ушибы. Зелье — для регенерации, утром и вечером. Не пренебрегайте. Ваши тела тоже требует восстановления. Абрам молча взял флаконы, чувствуя смесь облегчения и жгучей стыдливости. Его раны были ничтожны, почти постыдны на фоне той цены, которую заплатил Нат. — Спасибо, — снова произнес он, и на этот раз его благодарность была безмерной. Они не только прошли осмотр, но и получили реальную помощь. Эбби кивнула, собирая вещи. — Дайте ему выспаться. Его организму нужно время, чтобы прийти в себя после... всего. И тебе тоже не помешает отдых. На вас двоих одна тень под глазами. Натаниэль, уже стоя на ногах, молча кивнул, встречая взгляд брата. Самый опасный рубеж был взят. Эбби закрыла свою сумку с тихим, но многозначительным щелчком. Она посмотрела на них по очереди. — Ваши тела рассказали мне ровно столько, сколько мне нужно было знать, чтобы выполнить свою работу. Рваная рана, вывих, ушибы, истощение. Это — мой диагноз. Это — то, что будет записано в отчете... — Я не спрашиваю, что за зелье вы приняли и зачем вам понадобилось скрывать то, что скрывали вы, — это сказала она, глядя прямо на них. — И я не собираюсь никому рассказывать, что мои пациенты использовали маскирующую магию. Моя задача — лечить, а не выносить суждения или проводить дознание. Всё остальное... — её взгляд скользнул по идеально гладкой коже Натаниэля и Абрама, — не моя проблема. Ваши тайны останутся при вас. До завтра. Абрам почувствовал, как с его плеч спала тяжесть, которую он даже не осознавал, пока она не исчезла. Это было больше, чем просто медицинская помощь. Это была молчаливая амнистия. — Спасибо, — в третий раз произнес он, и это короткое слово наконец обрело свой истинный вес — благодарность не только за лечение, но и за дарованную возможность дышать дальше. Натаниэль молча, но глубоко кивнул. Этого было достаточно. — Хорошо, — Эбби стояла уже у выхода. — Теперь — отдых. Полный и ничем не нарушаемый. Я зайду завтра, чтобы сменить повязки. Если что-то случится — Дэвид знает, как меня найти. Дверь за ней закрылась, оставив братьев в тишине гостиной. Воздух, который еще несколько минут назад был наполнен напряжением и страхом разоблачения, теперь казался прохладным и спокойным. Они были избиты, истощены, их прошлое все так же висело над ними темной тучей. Но сейчас, в этой тихой комнате, они впервые за долгое время почувствовали не иллюзорную, а настоящую, осязаемую безопасность. И самое главное — у них появился шанс. Шанс, который им только что подарила блондинка-врач с умными глазами и непоколебимыми принципами. Дверь закрылась, и в комнате повисла тишина, густая и звенящая, после ухода Эбби Уинфилд. Абрам и Натаниэль перевели взгляды друг на друга, и в их глазах, всего на секунду, отразилось полное, безоговорочное понимание. «Эта женщина... не так проста», — почти синхронно пронеслось в головах у обоих. Она не просто не стала их разоблачать. Она увидела слои обмана, оценила их сложность и... сознательно отвела взгляд. Это был не страх и не равнодушие, а позиция, основанная на такой уверенности в себе и своих принципах, что это было почти пугающе. Она прочитала их как открытую книгу, заданную задом наперед, и просто закрыла ее, решив, что содержание ее не касается. Прервал их безмолвный диалог Дэвид Ваймак. Он стоял в дверном проеме, опираясь о косяк. — Ну что, доктор прописала постельный режим, — произнес он, и в его голосе слышалось нечто среднее между деловой хваткой и легкой иронией. — И, если честно, тащить вас сейчас куда-то еще — только время терять. Эбби будет навещать вас здесь, ей так удобнее. Он сделал паузу, давая им осознать предложение. — Да и мне проще. Документы на ваше заселение в кампус нужно подготовить. Бумажная волокита, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — На это уйдет день-два. Получил добро свыше пристроить пару оборонных, — он с усмешкой окинул их взглядом, с головы до ног, но в его взгляде не было презрения, скорее — некое деловое любопытство. — Так что пока что это ваш временный штаб. В комнатах наверху есть кровати, ванная. Не дворец, но вы, я смотрю, не избалованы. Предложение повисло в воздухе. Оставаться здесь, в логове Ваймака? Это было и рискованно, и невероятно соблазнительно. Рискованно, потому что они оставались на виду у человека, чьи мотивы все еще были туманны. Соблазнительно, потому что это означало крышу над головой, покой и возможность прийти в себя под наблюдением врача, которая, кажется, была на их стороне. Натаниэль первым нарушил молчание, его голос был тихим, но четким. — Мы остаемся. Спасибо. Абрам лишь кивнул в подтверждение. Альтернатив, по правде говоря, у них не было. — Отлично, — Ваймак толкнул себя от косяка. — Тогда устраивайтесь поудобнее. Не рекомендую шастать по дому без дела. И постарайтесь не умереть до завтра, а то бумаги придется переоформлять. С этими словами он развернулся и ушел, оставив их одних в гостиной. Они были в ловушке. Но впервые за долгое время эта ловушка была устлана не колючей проволокой, а относительно чистыми простынями и данным им словом. И пока они поднимались по лестнице, чтобы наконец рухнуть на обещанные кровати, одна мысль не давала им покоя: безопасность — это иллюзия, но та, что только что была им дарована, пахла не обманом, а кофе, старой древесиной и холодной, непростой честью блондинки-врача.