Выцветшие черные руны

Это была не просто жара — это было плотное, осязаемое марево, которое струилось над песком прозрачными волнами, заставляя горизонт слегка покачиваться, будто кто-то невидимый дышал на мир сквозь нагретое стекло. Пляж простирался бесконечно в обе стороны, насколько хватало глаз — ни души, ни следа, только идеально ровная линия берега, теряющаяся в дрожащей дымке. Песок под ногами был раскаленным, почти обжигающим — я чувствовал это даже сквозь плотную кожу подошв, но мне это было нипочем. Я щелкнул пальцами. Звук получился сухим, четким — и в ту же секунду над моей раскрытой ладонью вспыхнул маленький огонек. Он не просто горел — он жил. Танцевал на ветру, переливаясь от золотого у основания к синему на кончиках языков пламени, тянулся вверх, будто пробовал воздух на вкус, и тихо потрескивал, наполняя тишину уютным живым звуком. Ветер пытался сбить его, пригибал к пальцам, но пламя лишь сильнее разгоралось, дразня стихию. Магия огня была моей с детства. Я помнил это всегда — первое чувство тепла, разливающееся по венам, первый осознанный щелчок, первая искра, упавшая на траву. С годами пришло умение. Я мог заставить пламя замереть в воздухе, застыв причудливой скульптурой из света и жара. Мог собрать тысячи искр в один пылающий шар, тяжелый и пульсирующий, как маленькое солнце, и запустить его в небо, где он взрывался золотым дождем, рассыпаясь мириадами сверкающих капель, которые гасли, не долетая до воды. Огонь слушался моего шепота, моего дыхания, моего взгляда. Но огонь был лишь вершиной. Внутри меня жило нечто большее — темная, глубокая река силы, о которой я не любил думать наяву, но которая всегда была здесь, на периферии сознания. Я чувствовал её, когда злился — как горячая волна поднимается откуда-то из солнечного сплетения, заливая грудь жаром. Я чувствовал её, когда сжимал кулаки до хруста костей — тогда мир словно покрывался тонкой пленкой, сквозь которую я видел чужую боль, чужие страхи, чужую кровь. Проклятия приходили ко мне легко — слишком легко. Стоило лишь сосредоточиться на чьем-то образе и прошептать нужные слова на древнем языке, который я никогда не учил, но который сам срывался с губ в моменты гнева. Усиления — физические, ментальные, магические — давались почти без усилий, словно кто-то внутри меня просто отпирал очередную дверь, за которой ждала готовая сила. Магия крови пугала меня больше всего. Я помнил первый раз, когда порезался случайно — и увидел, как капли, упавшие на землю, засветились алым, и трава под ними почернела мгновенно, скрутившись в пепел. С тех пор я старался не пораниться. Но знал: если будет нужно, кровь послушается меня. Станет оружием, ключом, жертвой. Вуду-заклинания я открыл для себя позже — через сны. Мне снились куклы из тряпок и воска, снились иглы, воткнутые в маленькие тела, снились лица людей, которых я никогда не видел, но чью боль чувствовал каждой клеткой. Просыпаясь, я находил на пальцах следы воска, хотя свечей в комнате не было. Псионика была тоньше. Это не магия в чистом виде — это воля, спрессованная в лезвие. Я мог заставить человека обернуться, просто подумав об этом. Мог внушить мысль, слишком тихую, чтобы он понял её источник. Мог, если сосредоточиться по-настоящему, увидеть обрывки чужих снов, когда касался спящего. Иллюзии были моим убежищем. В детстве я создавал целые миры в своей комнате — замки из света, драконов из теней, океаны, плещущиеся прямо на ковре. Мать ругалась, когда наступала в них босыми ногами и чувствовала холод брызг, которых не было. Но важнее всего были руны. Они покрывали нашу с братом кожу с того самого дня, как я себя помню. Никто не мог или не хотел ничего объяснять — ни мать, ни целители, ни старые маги, которых мы тайком находили в городе после смерти матушки. Руны просто были. Они занимали большую часть моей правой стороны. Начинаясь от ключицы, тонкой вязью спускались по плечу, оплетали предплечье, переходили на грудь, на бок, на бедро, уходя к колену и ниже, к щиколотке. У брата было то же самое, но с другой стороны. Левая половина его тела — вниз по руке, по ребрам, по ноге — была исписана теми же символами. Они были зеркальным отражением моих. Как я знаю женщина, которая родила нас начала пытаться скрыть эти символы, по ее рассказам сначала появился один (первый) символ ближе к году. Не знаю зачем, но она разрабатывала всякие разные микстуры, зелья, мази чтоб скрыть их и вот у нее это получилось через большие пробы и ошибки. Почему они были на нас — я не помнил. Это место в памяти зияло пустотой. Я знал, что у меня есть детство, есть мать и отец, есть брат, есть дом. Но момент появления рун... его не существовало. Словно я родился уже с ними. Словно они были частью меня, как кожа, как кости, как кровь. Иногда по ночам мне снились сны — храмы, сложенные из черного камня, алтари, залитые чем-то темным, лица в капюшонах, шепчущие хором на языке, от которого ломило зубы. Но просыпаясь, я не помнил ни слова. Я отогнал эти мысли. Сегодня был слишком хороший день, чтобы думать о темном. Рядом, у самой кромки прибоя, стоял мой младший брат-близнец. Мы были похожи до зеркальности — одни и те же черты лица, одинаковый разрез глаз, одинаковый изгиб губ. Но были и отличия, которые нас и различали. Во-первых, это цвет глаз, мои были ледяного голубого цвета, а у Абрама они были глубоко лазурного цвета как дно озера. Различия были, но они не так заметны, мать заставляла нас вести себя одинаково, говорить одинаково. И она настолько вбила нам это в голову что, в моменте перестала нас отличать вовсе. Она добилась своего, но все же она потом нашла небольшую уловку как нас все же различить и это был очень, ну прям очень еле заметный запах волос, его как она говорила пахли морем, а мои — дымом. Брат стоял по щиколотку в пене, и вода вокруг него жила своей особенной жизнью. Каждая волна, подбегавшая к его ногам, замедлялась, будто узнавая его, ластилась к коже, оставляя на ней тонкую пленку соли, искрящуюся на солнце. Он зачерпнул ладонями море — простым, будничным жестом, каким другой человек зачерпнул бы воду из ручья, чтобы напиться. И вода послушалась. Она собралась в его руках прозрачной воронкой которая быстро кружилась, переливаясь на солнце всеми оттенками синего и зеленого. В центре воронки солнце зажгло крошечную радугу, и она вращалась вместе с водой, рассыпая вокруг себя цветные блики. Брат улыбался — той особенной, ленивой улыбкой, которая появлялась у него только здесь, у воды, когда он чувствовал её всей кожей, каждой руной на своем теле. — Смотри, — позвал он, не оборачиваясь. — Сегодня она теплая. Как парное молоко. Я шагнул к нему, и песок под ногами противно заскрипел — я ненавидел этот звук. Огонь и песок не дружили. Моя стихия здесь, у воды, чувствовала себя неуютно, притихала, сворачивалась клубком где-то глубоко внутри, уступая место его влажной, прохладной силе. — Потому что ты её греешь, — ответил я, останавливаясь в шаге от кромки прибоя. Вода лизнула песок у самых моих ног, но в моменте отступила, не решаясь коснуться. Брат рассмеялся — тихо, довольно, и разжал ладони. Вода стекла обратно в море, радуга погасла, оставив после себя лишь мокрый след на его руках, мгновенно испарившийся на солнце. — Идем купаться, — сказал он, оборачиваясь. В его глазах плясали блики, волосы растрепались от ветра, и он был таким живым, таким настоящим, таким... моим. — Ты опять стоишь как статуя. Боишься замочить свой драгоценный огонь? — Он не драгоценный, — фыркнул я, но шагнул вперед. Вода коснулась лодыжек, и я вздрогнул — не от холода, а от контраста. Жар моей кожи и прохлада моря встретились, рождая странное, щемящее чувство, от которого перехватывало дыхание. Брат уже стоял по пояс в воде, раскинув руки, запрокинув голову к солнцу, и волны ласково лизали его грудь, его плечи, его шею, будто целовали каждую руну на его коже. — Иди сюда! — крикнул он. — Вода живая сегодня! Она поет! Я шагнул глубже. Вода поднялась до колен, до бедер, до пояса. И в этот момент я почувствовал — действительно почувствовал — то, о чем он говорил. Море пело. Не ушами — кожей. Каждая волна, касавшаяся меня, оставляла после себя тихий, вибрирующий след, словно где-то глубоко в толще воды бился огромный, добрый пульс. — Навсегда, — прошептал он, глядя мне в глаза. В его зрачках плясало пламя — мое пламя, отраженное водой его души. — Мы вместе навсегда, Нат. — Навсегда, — эхом отозвался я. Волна накрыла нас с головой. И мир перевернулся. Солнце погасло. В одно мгновение — без перехода, без предупреждения. Только что оно жгло кожу, слепило глаза, отражалось от воды миллионом искр — и вдруг его не стало. Не закат, не туча, не сумерки. Просто щелчок — и тьма. Вода под ногами исчезла. Песок под ногами исчез. Небо над головой исчезло. Я стоял посреди пустоты. Черной, бескрайней, абсолютной пустоты, в которой не было ничего — ни звука, ни запаха, ни ветра. Только я и тишина, такая густая, что она давила на барабанные перепонки, заставляя кровь шуметь в ушах оглушительным прибоем. — Абрам? — позвал я. Голос не прозвучал. Он просто умер в этой пустоте, не родившись. — Абрам! Ничего. Я попытался шагнуть — и не смог. Ноги будто приросли к невидимой поверхности, к самому понятию «стоять». Я рванулся — бесполезно. Пустота держала крепко, как смола, как жидкий азот, вмораживающий в себя навечно. А потом пустота заговорила. Голос был низким, тяжелым, вязким, как патока. Он шел не извне — он рождался прямо в моей голове, впивался в мозг тысячами раскаленных игл, заставляя виски пульсировать дикой, нечеловеческой болью. — НАТАНИЭЛЬ!!! Я знал этот голос. Я ненавидел этот голос. — Натаниэль, иди сюда. И пустота расступилась. Я стоял в кабинете. Дубовая мебель, тяжелые портьеры на окнах, зеленый абажур настольной лампы, отбрасывающий круг желтого света на полированную столешницу. Запах старой кожи, табака, полироли для дерева — и еще чего-то. Металлического. Медного. Того самого запаха, который я научился распознавать за милю, еще не видя источника. Запах крови. Отец сидел в кресле. Меня звали когда-то по-другому. Но то имя умерло здесь, в этом сне, который снится мне каждую ночь уже тринадцать лет. Натан Веснински — человек, чье имя я старался не произносить даже мысленно, потому что на языке оно оставляло привкус ржавчины и старой крови. Крупный, массивный, с тяжелыми плечами и руками, способными сломать шею одним движением — я видел, как он ломал шеи кроликам, которых нам давали кормить, и делал это с той же скукой, с какой затягивался папиросой. Его лицо было частично скрыто тенью, но глаза я видел всегда — холодные, бледно-голубые, ледяные, бездонные, как зимнее небо перед снегопадом, когда воздух становится таким густым, что кажется, будто сам Бог затаил дыхание. В них не было ничего, кроме пустоты и расчетливого интереса. Он смотрел на меня не как на сына. Как на сломанный механизм, который можно либо починить, либо выбросить. — Подойди, — повторил он, и голос его прозвучал буднично, почти ласково. Так он всегда говорил перед тем, как... перед тем, как мир сужался до размеров его кулака. Я не двинулся с места. Я вообще не был уверен, что у меня есть тело. Но страх — проклятый, липкий, животный страх — был реален. Он имел вкус: старая медь и холодный пот. Он скручивал внутренности ледяными узлами, сжимал горло так, что каждый вдох давался с хрипом, выбивал воздух из легких, оставляя вместо него звенящую пустоту. Отец усмехнулся. Этот звук — скрежет гравия под подошвой — я узнал бы из тысячи. — Вот же упрямый, — произнес он, и в этом слове не было злости. Было предвкушение. То, с чем кошка выпускает когти перед тем, как вонзить их в мышь. — Как мать. Но знаешь, что вашу мать я научил как надо. И тебя выучу. Он щелкнул пальцами — сухой, костяной звук — и мир дернулся, распадаясь на куски, как старая кинопленка. Теперь я видел себя со стороны. Я стоял посреди кабинета — маленький, мне было около четырех, не больше. В рубашке с коротким рукавом и коротких штанишках, босой. Я помнил этот холод. Пол был дубовым, натертым воском до скользкого блеска, и ступать по нему босыми ногами значило чувствовать себя мухой на стекле. Мои руки были прижаты к бокам, спина прямая — отец не выносил сутулости, — взгляд в пол. Я смотрел на стык половиц и считал трещины. Я не плакал. Я уже знал, что плакать бесполезно: слезы только разжигали в нем тот голод, который он называл «воспитанием». Абрам стоял в углу. Маленький, сжавшийся в комок, он смотрел на меня огромными, полными ужаса глазами. В них плескалось что-то темное, глубокое — не просто страх, а понимание того, что мир небезопасен, что стены не защищают, что старший брат, который должен быть скалой, сейчас превратится в кусок дрожащего мяса. Его губы дрожали, но звука не было — он давно научился молчать, когда отец был в ярости. Он был младше на пару минут, всего на сто двадцать пять секунд, отделивших его от моего крика при рождении, но в эти моменты он казался ребенком, маленьким перепуганным зверьком, забившимся в нору. Я видел, как его пальцы теребят край рубашки, скручивая ткань в жгут — жест, который останется с ним на всю жизнь, тик, выдающий панику даже тогда, когда лицо останется каменным. Отец поднялся из кресла. Скрежет ножек по паркету прозвучал как похоронный звон. Он был огромен. В моих детских воспоминаниях он всегда был огромен — под потолок, шире двери, тяжелее всего, что я мог представить. Он надвигался медленно, смакуя каждый шаг, и тень его поглощала свет из единственного окна. Я слышал запах его одеколона — дешевый, хвойный, смешанный с табаком и чем-то еще, чем пахнет от мужчин, которые умеют убивать. Он остановился вплотную. Я видел пряжку его ремня — тяжелую, латунную, с орлом. Я знал, что через минуту этот ремень окажется у него в руках. — Ты знаешь, за что, — сказал он. Это не было вопросом. Я молчал. Его рука взлетела и опустилась — тяжелая, как кувалда. Удар пришелся по лицу, сшиб с ног, бросил на пол. Пол был холодным — дубовые доски, пахнущие воском и моей собственной кровью, которая уже текла из разбитой губы. Я ударился виском, в глазах вспыхнули фейерверки, и на мгновение мне показалось, что я слышу музыку — высокий, тонкий звон, заполняющий череп изнутри. — Встать. Я встал. Шатаясь, цепляясь руками за воздух, чувствуя, как комната плывет перед глазами, но встал. Во рту было солоно. — Ты знаешь, за что? Я знал. За то, что защитил Абрама. За то, что встал между ним и отцом, когда тот замахнулся в прошлый раз. За то, что посмел поднять глаза. За то, что существовал. За то, что мать любила нас больше, чем его. — Отвечать, когда я спрашиваю. Я поднял глаза. Посмотрел на него — в эти страшные глаза, в которых, если приглядеться, можно было увидеть не ненависть, а пустоту. Отсутствие всего. Ниже нуля. — Да, — сказал я. Голос не дрожал. Никогда. — Я знаю. Отец улыбнулся. Это была страшная улыбка. Медленная, растягивающая тонкие губы, обнажающая желтые прокуренные зубы. В ней не было тепла — только удовлетворение хищника, нашедшего достойную добычу, которая не скулит. Которая дает ему право не останавливаться. — Хорошо, — сказал он. — Тогда терпи. Я сжал зубы. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Я смотрел в угол, туда, где вжался в стену Абрам, и посылал ему одну-единственную мысль, кричал ей, выталкивая из себя всю силу, что у меня была: Не смотри. Закрой глаза. Не смотри. Если ты будешь смотреть, ты запомнишь. Если ты запомнишь, это убьет тебя. Не смотри. Он не закрывал. Его глаза становились все больше, все темнее, все бездоннее. В них я видел не просто ужас — я видел, как что-то надламывается в его душе, как трещина бежит по хрупкому стеклу детства, рассыпая его в пыль. Я видел момент, когда ангел покидает человека. И в этой темноте росло то, что позже сделает нас теми, кто мы есть. Братишка смотрел, и его пальцы все сильнее комкали рубашку, и я знал, что каждый мой удар отзывается в нем большей болью, чем во мне. Он принимал это за меня. Он всегда принимал. А отец бил. Сначала ремнем — со свистом, оставляющим багровые полосы, вздувающиеся в секунду. Потом кулаками — по ребрам, по почкам, по лицу. Я упал, и он продолжил бить ногами — тяжелыми, мужскими ботинками, от которых хруст костей казался хрустом веток под ногами. Мир сузился до точки боли. До ритма ударов. До запаха пота и пыли, взбитой с паркета. — Будешь защищать? — выдохнул он сверху. — Будешь ещё героя из себя строить? Я молчал. Смотря в пол. На стык половиц, на котором запеклась чья-то кровь — может быть, моя, может быть, матери, может быть, тех, кто был до нас. И я молчал. А в углу сидел Абрам. Сидел и смотрел, как умирает его брат. Как умирает его детство. И его губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово, молитву или проклятие, которое он пронесет через всю жизнь: «Прости. Прости. Прости». Пока я не перестал чувствовать боль. Пока тело не стало чужим, ватным, не моим. Пока сознание не нырнуло в спасительную черноту, унося с собой последний образ: глаза Абрама, огромные, как два озера скорби. Сцена сменилась. Я лежал на чем-то мягком, пропахшем потом и старостью. Матрас? Кровать? Пахло сыростью и плесенью. Знакомый запах — наши убежища всегда пахли так: подвал, заброшенный сарай, комната, куда отец не заходил, потому что там «дух бедности». Я попытался пошевелиться — и не смог. Тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым, налитым свинцом и болью, которая пульсировала в такт сердцу. Каждый удар отдавался в висках, в сломанных ребрах, в вывернутых суставах. Я открыл глаза. Ресницы слиплись от запекшейся крови. Веки опухли, и свет пробивался сквозь узкие щелочки, резанув по зрачкам ножом. Комната была маленькой, грязной, с облупившейся штукатуркой на стенах, похожей на карту неведомой страны. Сквозь щель в занавеске пробивался тусклый уличный свет — вечер, сумерки, время, когда отец обычно уходил в загул, и можно было вздохнуть. Рядом, на краю кровати, сидел Абрам. Он был старше. Лет тринадцать, может, четырнадцать. Худой, бледный, с темными кругами под глазами — синевой, въевшейся в кожу. В руках он держал мокрую тряпку и аккуратно, с пугающей сосредоточенностью, промокал мои раны. Я слышал его дыхание — тихое, ровное, но с хрипотцой, с какой дышат люди, которые слишком много плакали в детстве. Я смотрел на свои руки. Они были в крови. Под ногтями — черное. На грудь — она была в крови, и сквозь разорванную ткань рубашки виднелись багрово-черные гематомы, расползающиеся под кожей, как ядовитые цветы. На ноги — тоже. Вся моя правая сторона, от ключицы до щиколотки, представляла собой сплошное месиво из разорванной кожи, синяков и глубоких, рваных ран. Я не чувствовал пальцев на правой руке. Совсем. Абрам поднес тряпку к моему лбу, и я увидел его глаза вблизи. Они были сухими. Совершенно сухими, как каленое летом поле. Слез не осталось. В них застыло что-то другое — холодная, взрослая решимость. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде не было жалости. Жалость мы похоронили несколько лет назад. В этом взгляде было обещание. — Я вытащу тебя, — прошептал он одними губами. — Слышишь? Ты выживешь. Ты всегда выживаешь. А потом... потом мы уйдем. Мы уйдем так далеко, что его имя забудет даже ветер. Он сжал мою еле здоровую руку своими ледяными пальцами. И я, глядя в его глаза, в которых тлел огонь, способный сжечь дотла целый мир, кивнул. Я знал, что это неправда. Что мы не уйдем от этого. Что отец просто так нас не отпустит. Что сны эти будут сниться мне всегда, каждую ночь, напоминая о том, кем мы стали и что мы прошли. Но в тот момент, в той грязной комнате, пахнущей плесенью и надеждой, я позволил себе поверить. Тени на стене дрогнули, и я снова провалился в сон. В тот же сон. В начало. Где Натан Веснински сидит в кресле и говорит своим будничным, почти ласковым голосом: «Подойди». Пробуждение было резким, как удар под дых. Натаниэль открыл глаза и несколько секунд смотрел в серый, затянутый паутиной потолок, отделяя сон от реальности. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но дыхание он уже выровнял — автоматически, без сознательного усилия. Рядом, на своей кровати, Абрам лежал с закрытыми глазами, но Натаниэль знал брат не спит. Его пальцы, лежащие поверх одеяла, чуть заметно вздрагивали в такт пульсу — старый, въевшийся в плоть тик, который появлялся только после тяжёлых ночей. Таких, как эта. — Снова кошмар? — тихо спросил Абрам, не открывая глаз. — Да. — В кабинете? — В кабинете. Абрам молча кивнул. Он не говорил «это был просто сон». Они оба знали, что сны о прошлом никогда не были «просто». Это была память, въевшаяся в кожу, как их руны, как шрамы, как способность чувствовать чужую ложь за три шага. Это было топливо, которое заставляло их двигаться вперёд, когда всё остальное уже давно рассыпалось в прах. —С сегодняшнего дня начнутся тренировки.— сказал Натаниэль, садясь на кровати. Каждое движение отзывалось тупой болью в ещё не до конца заживших рёбрах, но это было терпимо не через такое проходили, боль довольно таки привычная. — Надо собираться, и готовиться. Абрам наконец открыл глаза. В них не было ничего, кроме холодной, спокойной решимости. — Вот знаешь каждый раз я задаюсь вопросом ну когда же все-то это закончится? Я устал! — Не знаю…Но вариантов у нас все равно никаких нет, и да, я тоже устал. — Натаниэль поднялся, потянулся, хрустнув шеей. — Ладно хватит разводить нюни собираемся. Они оделись молча, синхронно, как делали это тысячу раз. Плотные футболки, чтобы скрыть руны, свободные штаны, не сковывающие движений, лёгкие ветровки, с внутренними карманами — туда можно было незаметно сунуть всё что угодно. Когда они вышли в общий коридор общежития, солнце только начинало пробиваться сквозь мутные окна, раскрашивая линолеум бледными золотыми полосами. Через время прибыв на место, тренировочная площадка Пальметто оказалась не тем, что ожидал Натаниэль. Вместо привычных подвалов или заброшенных складов, но это был огромный, залитый светом зал с высокими потолками, зеркальными стенами и несколькими разграниченными зонами. В одной магические манекены, мерцающие синеватыми щитами, в другой полоса препятствий, собранная из каких-то немыслимых конструкций, а в третьей просто ровное, идеально чистое пространство с мягким покрытием, явно предназначенное для рукопашных схваток. Братья вошли последними. Остальные уже были здесь Дэн раздавала указания, её голос звучал чётко и властно Мэтт и Сет стояли чуть в стороне, о чём-то тихо переговариваясь, Рене разминалась у стены, её движения были плавными и текучими, Элисон, поправляя хвост, что-то оживлённо рассказывала Рене, которая слушал её и одновременно поглядывала на вошедших новичков. Кевин сидел на скамье у стены, скрестив руки на груди, и его взгляд, когда он посмотрел на близнецов, был полон того холодного, оценивающего недовольства, которое уже начинало становиться привычным. Эндрю не было видно он вообще устроился в дальнем углу зала, на подоконнике, и, судя по всему, не собирался участвовать ни в чём, что требовало активных движений. Аарон и Ники, стоя у стойки с инвентарём, о чём-то тихо переговаривались на немецком. Натаниэль уловил знакомые интонации, но не подал виду. — ... оба довольно симпатичные (нем.)— донеслось до него, когда они проходили мимо. Голос Ники был негромким, но в пустом зале акустика работала отлично. Аарон фыркнул, даже не повернув головы. — Ты серьёзно? (нем.) — Что? У меня есть глаза (нем.)— хмыкнул Ники. — Особенно старший. Этот взгляд... Словно он тебя вот-вот съест. Мне очень нравится (нем.) — У тебя странные предпочтения. — отрезал Аарон, но в его голосе не было осуждения, только усталая констатация факта. — Ники еще одна твоя идиотская шуточка и я убью прямо здесь и сейчас, и он мне не помешает ты меня понял? Не забывай на медицинском много про яды рассказывают, смотри чтоб я тебе ничего не подмешал случаем! (нем.) — Ну Аарон. Ну ты же меня любишь, и яда уж точно в своей тарелке видеть не хочу. Хотя, но переспать я с ними двумя уж точно не против— Ники, посмеялся и взглянул в серьезное лицо кузена. — Ой, ладно- ладно молчу. Мне кроме Эрика никто не нужен. Я же просто шучу, успокойся. (нем.) Абрам, шедший рядом с Натаниэлем, не изменил выражения лица, но его пальцы на долю секунды сжались в кулак. Натаниэль едва заметно качнул головой — не реагируй. Они оба прекрасно поняли каждое слово. Натаниэль в совершенстве знал немецкий, он был одним из девяти языков, которые он знал и мог свободно говорить, а Абрам знал немецкий так как он был один из трёх, которыми владел младший. Их мать, женщина, чья паранойя граничила с безумием, но чьи методы спасали им жизнь, вбила в них знание языков с того момента, как они научились говорить. «Язык — это оружие, — говорила она. — Иногда более опасное, чем нож. Понимать врага значит шанс победить его многократно возрастает». Натаниэль впитывал языки, как губка. К своим семнадцати годам он свободно говорил на английском, русском, немецком, французском, испанском, итальянском, китайском, японском и арабском. Ещё несколько языков были на уровне бытового общения. Его мозг работал как идеальный переводчик, мгновенно переключаясь между системами, улавливая акценты, диалекты, скрытые смыслы. Абрам знал меньше всего-то три языка, не считая родного. Но у него была другая способность. Если Натаниэль запоминал всё, с чем сталкивался, как идеальный архивариус, то Абрам видел связи, которые не замечал никто. Он не просто запоминал факты он выстраивал из них сложнейшие конструкции, видел причинно-следственные цепочки там, где другие видели хаос. Он мог, прослушав чужой разговор, составить психологический портрет собеседников, мог, увидев план здания один раз, проложить в уме десяток путей отхода, а еще он мог, зная всего несколько ключевых параметров, просчитать исход боя с такой точностью, что в абсолютном выигрыше будут они. Это был не просто аналитический склад ума. Это было нечто большее — как дар, который они с братом поделили между собой: один запоминает, другой собирает воедино. Но у всего этого были свои изъяны. Они всё-таки оставались людьми, а значит, могли ошибаться и сомневаться в собственных действиях. Особую роль в этих ошибках играл внутренний тревожник, к которому примешивались неопытность и юный возраст. Сейчас, слушая болтовню Ники и Аарона, Натаниэль лишь мысленно усмехнулся. «Оба красивые». Это было даже забавно, если бы не было так нелепо. Ники явно не понимал, с кем имеет дело. — Всем построиться! — голос Дэн прозвучал как хлыст, отсекая всякую возможность продолжать частные разговоры. Лисы мгновенно перестроились. Даже Кевин, который только что сидел с видом короля, изгнанного из собственного королевства, поднялся и встал в строй, хотя и с таким выражением лица, будто его заставляли есть что-то несвежее. Эндрю остался на подоконнике, но его внимание, казалось, стало чуть острее. Братья встали в конец шеренги. Спина прямая, взгляд вперёд, руки по швам — идеальная маскировка под новобранцев, которые не знают, чего ожидать, но готовы слушаться. Дэн вышла в центр зала. Сегодня она была в облегающей чёрной форме, волосы собраны в тугой пучок, лицо непроницаемо. В её руках был планшет, на котором она что-то быстро печатала. — Сегодня первая совместная тренировка с новичками, — начала она, и в её голосе не было ни капли дружелюбия, которое могло промелькнуть на вчерашней вечеринке. Только холодная, деловая эффективность. — Ваймак поставил задачу оценить ваши боевые навыки, определить совместимость и распределить по парам для дальнейшей работы. Мы будем работать в смешанном формате. Сначала — физическая подготовка и рукопашный бой. Потом — магическое взаимодействие. В конце — командные тактические задачи, для разных вылозок. Она перевела взгляд на близнецов. — Нил, Ниэль. Вы будете работать в разных группах. Так быстрее оценить ваш уровень и потенциал. Натаниэль кивнул, не подавая виду, что это разделение его не радует. Они с братом обменялись коротким взглядом — всё в порядке. — Распределение, — Дэн снова уставилась в планшет. — Первая группа Нил, Кевин, Мэтт, Сет. Вторая Ники, Эндрю, Рене и я. Третья Ниэль, Аарон, Элисон. Натаниэль заметил, как Аарон чуть повёл бровью, услышав свой состав, но ничего не сказал. Элисон, наоборот, оживилась, бросив на Ниэля любопытный взгляд. — Кевин будет работать с Нилом напрямую, — продолжила Дэн, и в её голосе послышалась едва уловимая нотка предупреждения. — Кевин, ты отвечаешь за его ввод в курс дела. Без самодеятельности. Кевин скрестил руки на груди, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло нечто, похожее на недовольство. — И что я должен с ним делать? Нянчиться? — Ты должен оценить его навыки и понять, как он может быть полезен в полевых условиях. — Дэн даже не повысила голос, но в нём появилась сталь. — Если не справишься, скажешь сразу. Найдём другого куратора. Кевин фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он перевёл взгляд на Натаниэля, и в этом взгляде было всё от «я не собираюсь тратить на тебя время» до «посмотрим, из какого ты теста». — Третья группа, — Дэн повернулась к Аарону. — Ты работаешь с Ниэлем. Элисон — на подхвате. Нужно понять его магический потенциал и физическую подготовку. Аарон кивнул, не проявляя особого энтузиазма, но и не возражая. Ники, стоявший рядом, чуть заметно усмехнулся и что-то тихо сказал на немецком, но на этот раз довольно громко, но братья не придали значения. — Вопросы? — Дэн обвела взглядом строй. Молчание. — Тогда начинаем. Разминка общая еще десять минут. Потом работа по группам. И не отлынивать. А то штрафом будет 15 кругов по стадиону за замечание. Разминка была привычной и не вызывала вопросов бег по кругу, растяжка, базовые упражнения на разогрев. Натаниэль и Абрам двигались осторожно, стараясь, не привлекая внимания — ровно настолько хорошо, насколько должны двигаться люди с их легендой. Не слишком быстро, не слишком медленно. Никаких лишних движений, никаких демонстраций того, что они умеют на самом деле. Когда разминка закончилась, Дэн развела группы по разным зонам зала. Первая группа, в которую попал Натаниэль, собралась у полосы препятствий. Кевин встал чуть в стороне, скрестив руки на груди, и, казалось, не собирался ничего объяснять. Мэтт и Сет, напротив, выглядели дружелюбно и готовыми к взаимодействию. — Так, народ, — Мэтт хлопнул в ладоши. — Давайте по порядку. Я — Мэтт. Силы у меня нет. Вообще. Ноль магии. — Он произнёс это с такой лёгкостью, будто говорил о погоде. — Но я это прекрасно компенсирую. — Он согнул руку в локте, демонстрируя внушительный бицепс. — Чистая физика, техника и, если честно, немного тупого упрямства. Моя задача в группе — быть щитом и иногда тараном. Сет, стоявший рядом, кивнул. — Аналогично, — сказал он. Его голос был тише, спокойнее, чем у Мэтта. — Без магии. Но я — другое направление. — Он сделал шаг в сторону, и его движение было таким плавным, что казалось, он скользит по полу. — Скорость, ловкость, акробатика. Если нужно попасть туда, куда никто не может, или уйти оттуда, откуда никто не уходит — это ко мне. Натаниэль внимательно слушал, отмечая про себя Мэтт — физическая мощь, прямой урон, а Сет — мобильность, разведка, уклонение. Классическая пара прикрытия. — Я — Рене, — девушка с разноветными волосами выступила вперёд, и воздух вокруг неё чуть заметно колыхнулся. — Магия ветра. Чистый элемент, без примесей. Уровень — пять из десяти, но это если измерять грубой силой. Если считать точность и контроль — выше. Я могу разогнаться до скорости хорошего спринтера, могу создать воздушный щит, могу... ну, немного поколдовать с давлением. — Она усмехнулась. — Если надо кого-то сбить с ног или отбросить — я справлюсь. Ники, до этого внимательно слушавший, резко шагнул вперёд, и его массивная фигура заслонила свет. — Я — Ники, — сказал он, и в его голосе не было той шумной весёлости, что вчера. Только спокойная уверенность. — Земля. Уровень — шесть. Могу создать барьер, могу ударить так, что мало не покажется, могу... — он замялся, подбирая слова, — ну, в общем, если надо что-то защитить или сломать — я в деле. Эндрю, сидевший всё это время на подоконнике, наконец соизволил спуститься. Он не сказал ни слова. Просто подошёл к группе и встал так, что стало понятно он здесь, но участвовать ни в чём не собирается. Его молчание было красноречивее любых объяснений. Кевин, наконец, отлепился от стены и подошёл к Натаниэлю. Его лицо было напряжённым, брови сведены к переносице, в глазах — холодное, оценивающее выражение. — Эй ты, — сказал он, и его голос звучал так, будто Натаниэль был чем-то неприятным, но неизбежным. — Ваймак говорит, у тебя тоже есть магия. Покажи. Натаниэль медленно, без лишней спешки, поднял руку. Щелчок — и на ладони вспыхнул маленький огонёк. Он дал ему разгореться, дал пламени подняться на несколько сантиметров, заставил его танцевать между пальцами. Потом, с видимым усилием, сжал ладонь, гася огонь. Кевин смотрел на это с таким выражением, будто ему показали фокус с носовым платком. — Это всё? — спросил он. — С таким уровнем ты даже свечку не зажжёшь, если ветер подует. — Я знаю, — ответил Натаниэль, и его голос был ровным, лишённым всякой эмоции. — Я предупреждал. Кевин фыркнул, раздражённо провёл рукой по волосам. — Ладно. Раз Дэн сказала работать — будем работать. — Он обернулся к остальным. — Мэтт, Сет — покажите ему базовые приёмы уклонения. Кстати Эндрю... — Кевин посмотрел на брата Миньярда, который стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, — ...делай что хочешь. Эндрю не ответил, даже не кивнул. Просто остался стоять, наблюдая. Натаниэль перевёл взгляд на другую сторону зала, где собралась третья группа. Аарон и Ниэль стояли напротив друг друга. Элисон, чуть поодаль, с интересом наблюдала. — Покажи, что умеешь, — сказал Аарон, и его голос был таким же ровным, как у Натаниэля минуту назад. — Вода, правильно? Ниэль кивнул. Он не стал делать эффектных жестов. Просто поднял руку, и в воздухе перед ним начала собираться вода — маленькая, прозрачная сфера, которая росла, вращалась, переливалась на свету. Он держал её ровно, без видимых усилий, пока она не достигла размера футбольного мяча. Потом, так же плавно, разжал пальцы, и вода бесшумно опала на пол, растекаясь тонкой плёнкой. Аарон смотрел на это с каменным лицом, но его глаза чуть сузились, когда вода, коснувшись пола, не растеклась беспорядочной лужей, а собралась в идеально ровный круг, прежде чем испариться без следа. — Контроль есть, — констатировал он. — Сила? — Небольшая, — ответил Ниэль, и это была чистая правда. Сейчас, после всего, что они пережили, его запас маны действительно был небольшим. Вопрос был в том, насколько. Аарон, казалось, удовлетворился этим ответом. Он кивнул и повернулся к Элисон. — Ты с ним поработаешь. Мне нужно посмотреть, как он взаимодействует с другими стихиями. Элисон, которая всё это время стояла, пританцовывая на месте от нетерпения, тут же выступила вперёд. — Можно я покажу ему свои фокусы? — спросила она, и в её голосе было столько восторга, что Аарон только закатил глаза. — Не переусердствуй, — бросил он, отходя в сторону, чтобы наблюдать. Элисон повернулась к Ниэлю, и в её глазах загорелся азартный огонёк. — Смотри, что я умею! — она взмахнула рукой, и перед ней вспыхнула целая россыпь маленьких огоньков, заплясавших в воздухе, как светлячки. — Это иллюзии, — пояснила она, и её голос был полон гордости. — Я не могу сделать ничего серьёзного, но отвлечь внимание, заставить увидеть то, чего нет, или не заметить то, что есть — это запросто. Она щёлкнула пальцами, и огоньки исчезли, сменившись тенью, которая на секунду легла на лицо Ниэля, сделав его старше, жёстче, почти неузнаваемым. Потом тень сошла, и Элисон довольно улыбнулась. — Ну как? — Впечатляет, — ответил Ниэль, и это было искренне. Иллюзии такого уровня требовали не просто силы, но тончайшего контроля и понимания того, как работает восприятие. Элисон явно знала своё дело. Аарон, наблюдавший за этой сценой, лишь покачал головой, но в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Хватит играться, — сказал он. — Начнём с простого. Ты, — он кивнул Ниэлю, — создаёшь водяной барьер. Элисон — пытаешься его пробить иллюзиями. Посмотрим, как долго он продержится. Ниэль кивнул. Он поднял руку, и перед ним встала прозрачная, мерцающая стена воды, чуть заметно колеблющаяся, но плотная, как хорошо выделанная кожа. Элисон, прищурившись, начала свою атаку. В первой группе тем временем шла отработка базовых навыков. Мэтт и Сет показывали Натаниэлю приёмы уклонения, работая в паре. Мэтт наступал, мощный, медленный, но неумолимый, Сет двигался вокруг, быстрый, скользящий, нанося удары с неожиданных сторон. — Давай, Нил, — подбадривал Мэтт, когда Натаниэль, пропустив очередную атаку, кувыркнулся в сторону и вскочил на ноги. — Неплохо для начала! Натаниэль делал ровно столько, сколько нужно: не слишком хорошо, чтобы не вызвать подозрений, но и не слишком плохо, чтобы его списали в бесполезные. Он пропускал удары, которые должен был пропустить новичок; уклонялся от тех, которые не должен был пропустить; иногда отвечал, но вяло, без настоящей агрессии. Кевин, наблюдавший за этим, морщился и периодически вставлял ядовитые замечания: — Ногу выше! Ты что, танцуешь вальс? — Удар! Удар, я сказал! Ты его гладишь, что ли? — Мэтт, не жалей! Пусть почувствует, что такое настоящая боль! Натаниэль принимал это с каменным лицом, делая вид, что старается, но не хватает навыка. Внутри же он фиксировал каждое замечание, каждый жест Кевина, каждую его слабость, каждую привычку, которую можно будет использовать. Ники, который должен был «поднимать, если упадёт», стоял в стороне и наблюдал, иногда одобрительно кивая, иногда качая головой. Его взгляд был не таким проницательным, как у Аарона, но в нём чувствовалась та же привычка оценивать, взвешивать, делать выводы. Эндрю так и не присоединился к тренировке. Он сидел на скамье у стены, пил что-то из термоса и, казалось, смотрел в одну точку. Но Натаниэль чувствовал на себе его взгляд — спокойный, ненавязчивый, но от этого не менее опасный. Эндрю не участвовал, но он видел всё. После часа общей тренировки Дэн остановила занятие. — Перерыв десять минут, — объявила она. — Потом — тактические задачи. Братья встретились у стены, где стояли бутылки с водой. — Ну как тебе наш Кевин? — тихо спросил Абрам, делая вид, что пьёт воду. — Очарователен, — так же тихо ответил Натаниэль. — У него комплекс бога, который лишился трона. — А Аарон? — Сдержан. Наблюдает. Но пока не копает глубоко. Очень интересный. — А Элисон? — Эли— это... — Абрам на секунду замялся, подбирая слово, — ...ураган в банке. Но она не опасна... Натаниэль чуть заметно усмехнулся. — Ники говорил, что оба красивые. Ты слышал? — А как же, — Абрам даже не изменился в лице. — Он не представляет опасности. — А Аарон? — Аарон — другое дело. Он не глуп. — Никто из них не глуп, — тихо сказал Натаниэль, отворачиваясь от брата и делая вид, что смотрит на другую сторону зала. — Поэтому мы и здесь. Перерыв закончился быстро. Дэн собрала обе группы в центре зала. — Теперь тактическая задача, — объявила она. — Сценарий таков нужно пройти через контролируемую территорию, не будучи обнаруженными. Внутри — три патрульных (роли исполняют Рене, Ники и Элисон). Ваша задача — либо пройти незамеченными, либо нейтрализовать патрульных так, чтобы они не подняли тревогу. Она посмотрела на близнецов. — Нил и Ниэль работают вместе. Остальные — наблюдают и оценивают. Вопросы? Вопросов не было. Площадка, которую Дэн использовала для этого упражнения, представляла собой лабиринт из высоких щитов и магических барьеров. Патрульные двигались по заданному маршруту, их перемещения были случайными, но с определённой логикой. Натаниэль и Абрам стояли у входа, делая вид, что изучают карту, которую им дала Дэн. На самом деле они уже знали, что делать. — Три патрульных, — тихо сказал Натаниэль, не глядя на брата. — Рене — быстрая, но её можно обмануть. Ники — медленный, но его сложно сдвинуть. Элисон — иллюзии, но она сама уязвима. — Маршруты пересекаются в трёх точках, — добавил Абрам, и его голос был тихим, сосредоточенным. — Если подождать, когда они разойдутся, можно пройти через зону без контакта. — Но это скучно, — заметил Натаниэль. — Дэн хочет увидеть наше взаимодействие. — Тогда другой вариант. — Абрам поднял глаза, встречаясь взглядом с братом. — Ты отвлекаешь Рене и Элисон. Я прохожу мимо Ники. Встречаемся на выходе. — Ники тебя заметит. — Заметит, — согласился Абрам. — Но не поднимет тревогу. Потому что в этот момент он будет занят. Натаниэль чуть заметно улыбнулся. — Что ты задумал? — Вода, — ответил Абрам. — В системе охлаждения этого здания. Если я немного изменю давление, в той секции, где стоит Ники, начнётся... э-э-э... техническая неполадка. Он отвлечётся. У меня будет десять секунд. — Десять секунд — это много. — Для тебя — да. Они вошли в лабиринт. Всё произошло так, как они и задумали. Натаниэль, используя минимальную магию огня, создал серию маленьких вспышек в противоположном конце зоны — достаточно ярких, чтобы привлечь внимание Рене и Элисон, но недостаточно сильных, чтобы выглядеть угрозой. Девушки, среагировав на движение, направились туда, оставляя свой сектор пустым. Абрам тем временем уже шёл к точке, где патрулировал Ники. Он чувствовал, как вода в трубах под ногами откликается на его зов, как давление в системе начинает расти, как металл стонет от напряжения. Ещё мгновение — и лопнула прокладка. Холодная вода хлынула из стены прямо перед Ники, заставив его отшатнуться, выругаться и схватиться за рацию. За эти несколько секунд Абрам прошёл мимо, бесшумно, как тень, скользя между щитами, используя каждую складку пространства, чтобы остаться незамеченным. Они встретились на выходе почти одновременно. Натаниэль вышел из лабиринта с выражением полного безразличия на лице а вот Абрам появился секундой позже, отряхивая с куртки несуществующие капли воды. — Восемь секунд, — тихо сказал Натаниэль. — Восемь, — согласился Абрам. Дэн, наблюдавшая за ними с верхней галереи, не сказала ничего. Но когда они вышли, она сделала пометку в своём планшете и перевела взгляд на Ваймака, который незаметно появился в дверях зала. — Интересно, — тихо сказала она. — Что именно? — спросил Ваймак, подходя ближе. — Всё, — ответила Дэн. — Их синхронность. Их понимание пространства. Их... контроль. Она помолчала. — Они не такие слабые, как кажется. Ваймак усмехнулся. — Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому они здесь. После окончания тренировки зал опустел быстро. Лисы расходились по своим делам кто-то торопился в душ, кто-то — к расписанию, кто-то просто исчезал, не прощаясь. Гул голосов, топот, лязг инвентаря — всё это схлынуло за несколько минут, оставив после себя лишь запах пота, нагретого пластика и едва уловимый след недавно сотворённой магии. Братья задержались. Натаниэль делал вид, что зашнуровывает кроссовки, Абрам стоял у стены, рассматривая планшет с расписанием, который ему сунула Дэн перед уходом. На самом деле они ждали. Дверь раздевалки хлопнула в последний раз. Кевин вышел, даже не взглянув в их сторону, бросив на ходу: «Не засиживайтесь». Следом за ним — Рене и Элисон, о чём-то оживлённо щебечущие. Ники что-то громко обещал Мэтту про ужин, и их голоса растаяли в коридоре. — Вроде всё, — тихо сказал Абрам, откладывая планшет. Нат кивнул, но не двинулся с места. Ещё минуту они стояли, прислушиваясь к тишине не вернётся ли кто, не забудет ли кто-то вещь, не захочет ли кто-то задать «ещё один маленький вопрос». Ничего. Только далёкий гул вентиляции и лёгкое потрескивание ламп дневного света. — Пошли, — сказал Натаниэль. Раздевалка была рассчитана на человек двенадцать длинные скамьи, шкафчики с кодовыми замками, душевые кабины в торце. Кафель выложен крупной серой плиткой, кое-где на стыках темнеет влага. Воздух здесь был спёртым, но чистым — уборщики приходили дважды в день. Они сняли форму молча. Каждое движение было экономным, без лишних жестов. Натаниэль расстегнул куртку, стянул футболку через голову — и замер на секунду, бросив взгляд на своё отражение в тусклом зеркале напротив. Руны были скрыты. «Ликвор забвения» давно выветрился, но его действие подкрепила мать мол их кожа теперь сама по себе хранила иллюзию, вплетённую в каждую клетку, — гладкую, чистую, ничем не примечательную. Со стороны они выглядели как обычные парни двадцати лет с парой заживших шрамов и несколькими свежими синяками после сегодняшней тренировки. Но под этой обманчивой поверхностью всё оставалось по-прежнему. Руны никуда не делись. Они просто ждали. Абрам разделся быстрее, накинул полотенце на плечи и направился к душевым. Натаниэль — следом. Они выбрали две кабинки рядом, но не смежные — так, чтобы между ними оставалась одна пустая. Мало ли кто войдёт. Вода была горячей, почти обжигающей. Натаниэль подставил лицо под струю и позволил себе на мгновение закрыть глаза. Напряжение последних часов, вся эта игра в «слабых магов», необходимость постоянно контролировать каждое движение, каждую реакцию — всё это уходило вместе с паром, стекало в слив, растворялось в шуме воды. Он слышал, как плещется вода в соседней кабинке. Абрам двигался плавно, без резких звуков, но Натаниэль всё равно угадывал каждое его движение — вот брат выжал мочалку, вот провёл ладонью по лицу, вот прислонился лбом к кафельной стене — так он делал, когда нужно было просто выдохнуть. Они не разговаривали. В душевой, где вода заглушала любой шёпот, можно было бы сказать всё, что угодно. Но слова сейчас были не нужны. Они и так знали сегодня они прошли первый серьёзный тест. Не тот, что был в первый день — медицинский, поверхностный. А настоящий, полевой, на который их вывели Дэн и Ваймак, чтобы посмотреть, как они поведут себя в реальном взаимодействии с командой. Они прошли. Не идеально — невозможно быть идеальным, оставаясь человеком. Но достаточно хорошо, чтобы никто не заподозрил неладное. Натаниэль выключил воду, постоял секунду, прислушиваясь. Абрам сделал то же самое. Тишина в душевой стала плотной, почти осязаемой — только капли падали с потолка на кафель с размеренным, успокаивающим стуком. Они вышли почти одновременно. Завернулись в полотенца, прошли к скамьям, где остались их вещи. Сейчас, когда в раздевалке никого не было, можно было не торопиться, но они одевались так же быстро, как и раздевались привычка, въевшаяся глубже инстинкта. — Кевин будет настаивать на индивидуальных тренировках, — тихо сказал Абрам, застёгивая ремень. — Он уже сегодня смотрел так, будто хочет загнать тебя до седьмого пота. — Пусть, — ответил Натаниэль, натягивая футболку. — Это отвлекает его от мыслей о том, что мы на самом деле умеем. — А Аарон? — Абрам бросил быстрый взгляд на дверь. — Он тише, но... — Но он заметил твой контроль воды, — закончил Натаниэль. — И запомнил. Аарон и Эндрю опаснее Кевина в долгой перспективе. Кевин хочет доказать, что он лучший. А Миньярды просто хочет понять, как устроен мир. И мы в него не вписываемся. Абрам молча кивнул. Он знал это сам, но услышать подтверждение от брата было важнее любых собственных выводов. Они уже почти оделись, когда дверь раздевалки скрипнула. Оба замерли, не оборачиваясь. старший продолжил застёгивать часы на запястье, делая вид, что не заметил, а младший принялся складывать грязную форму в пакет — медленно, без лишней спешки. В дверях стоял Эндрю. Он не вошёл, просто прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, даже расслабленным, но взгляд — тот самый взгляд, который сканировал всё вокруг, не пропуская ни одной детали. — Не ожидал вас здесь застать, — сказал он. Голос был ровным, без тени насмешки или удивления. Просто констатация факта. — Душ, — коротко ответил Натаниэль, поднимая на него глаза. — После тренировки. — Вижу. Эндрю не двигался. Секунда, другая, третья — тишина тянулась, и в ней было что-то, что заставляло внутренний компас тревоги чуть заметно дрогнуть. Но Натаниэль не позволил себе отвести взгляд первым. — Не нравитесь вы мне.. — наконец произнёс Эндрю, и в его голосе мелькнуло нечто, что можно было бы назвать усмешкой, если бы не полное отсутствие тепла. — Оба. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как появился. Дверь за ним закрылась беззвучно. Абрам выдохнул, только когда шаги в коридоре стихли окончательно. — Блять и вот что это было? — спросил он, и в его голосе впервые за день прозвучала нотка неуверенности. — Ничего он не знает, — ответил Натаниэль. — Но он что-то чувствует. — Он помолчал, застёгивая ветровку. — С ним надо быть очень осторожными. Они вышли из раздевалки, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая коридоры общежития в ярко оранжевые тона. В воздухе пахло ужином, доносившимся из столовой, и, как ни странно, свежестью — будто день, наполненный потом и напряжением, наконец выдохнул и позволил себе затихнуть. — Сегодня была наша первая настоящая тренировка, — тихо сказал Абрам, когда они поднимались по лестнице на свой этаж. — Из многих, — добавил Натаниэль. Они зашли в комнату, закрыли дверь на замок, и только тогда Натаниэль позволил себе опустить плечи, сбросить маску собранности, которая держалась на нём весь день. Абрам сел на свою кровать, обхватив колени руками, и уставился в одну точку на стене. — Мы справимся? — спросил он. Вопрос прозвучал по-детски наивно, но старший понимал, что он не должен показывать слабину, даже если все очень плохо. — Мы всегда справлялись, — ответил он, садясь напротив. — Справимся и сейчас. Он посмотрел на брата, и в его взгляде была та самая сталь, которая держала их на плаву все эти года. — Год, — напомнил он. — Всего один год. А потом мы исчезнем, сбежим отсюда, как делали это всегда. Абрам кивнул, и что-то в его лице разгладилось. Не надежда — надежда была роскошью, которую они давно не могли себе позволить. Просто спокойствие. Знание того, что они не одни, что у них есть план и они все еще есть друг у друга. За окном опускались сумерки, мягко стирая границы между светом и тенью. В комнате было тихо, и эта тишина не давила, не пугала — она была их, выстраданной, заслуженной. Сегодня они выиграли ещё один день и они все еще живы. Следующее утро началось не с будильников и не с шума за стеной. Оно началось с тишины. Натаниэль открыл глаза за несколько минут до рассвета — ничего нового как и всегда, без всякого усилия, будто внутренний хронометр, вшитый куда-то под рёбра, дал беззвучный сигнал. За окном ещё было серо, тот особенный, размытый свет, когда ночь уже отступила, но солнце ещё не решилось показаться из-за горизонта. Он полежал с минуту, прислушиваясь к своим ощущениям тело было тяжёлым после вчерашней тренировки, но боль в рёбрах почти утихла, а мана — та самая, которую он так тщательно прятал под слоем иллюзии, — пульсировала где-то глубоко, ровно и спокойно. Рядом, на своей кровати, брат уже не спал. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно. Его дыхание было таким тихим, что Натаниэль уловил его только потому, что знал, куда слушать. — Тоже не спится? — тихо спросил Натаниэль, не поворачивая головы. — Я всегда просыпаюсь на рассвете, — так же тихо ответил Абрам. — Ты знаешь. Натаниэль знал. Это была одна из тех привычек, которые въедаются в плоть, когда детство проходит под чужим контролем, а юность в бегах. Рассвет был временем, когда можно было перевести дыхание. Когда старый день окончательно умирал, а новый ещё не успел набрать силу. В рассветной тишине мир казался почти безопасным. Они оделись молча, без лишних движений. Футболки, тёмные штаны, лёгкие куртки — всё то же, что и вчера, но с ощущением, что сегодня будет другой день. Натаниэль на секунду задержался у зеркала, провёл рукой по волосам —проверяя не отрасли ли натуральные корни, не пора уже подкрашивать волосы, это было частью рутины. Абрам ждал у двери, прислонившись к косяку. — Все ещё спят? — спросил старший Веснински выходя в коридор. Младший прислушался. Общежитие молчало. За толстыми стенами не было слышно ни шагов, ни голосов, ни музыки — только далёкий, едва уловимый гул вентиляции и редкое потрескивание старых труб. — Все, — подтвердил он. — Кроме... Он замолчал, кивнув в сторону двери в конце коридора. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света — жёлтая, ровная, без мерцания. Искусственный свет настольной лампы. Комната Аарона и Мэтта. Братья переглянулись. Аарон похоже был из тех, кто вставал рано, но не настолько же. Свет под дверью горел ровно, без движения теней, будто человек за ним сидел неподвижно словно мертвец. — Походу он всю ночь не спал, — тихо сказал Абрам, и в его голосе не было удивления, только констатация факта. — Откуда знаешь? — Я просыпался в три. Свет все еще горел. Нат ничего не ответил, но сделал мысленную пометку. Аарон, с его медицинской направленностью, готовился к новому семестру. Вчера за ужином кто-то обмолвился, что у него на этой неделе первый экзамен по продвинутой диагностике, и он, кажется, относился к этому серьёзнее, чем к большинству вещей в своей жизни. Но готовиться всю ночь — это было не просто «серьёзно». Это было что-то другое. Может быть, перфекционизм. Может быть, страх не справиться. Может быть, просто привычка выжимать из себя всё до последней капли, знакомая им самим до боли. — Не наше дело, — сказал Натаниэль, отводя взгляд. — Идём. Спустившись на первый этаж бесшумно, как тени. Общежитие спало за закрытыми дверями не было слышно ни звука, в коридорах царил полумрак, и только небольшое тусклое освещение отбрасывало на пол длинные, неестественные тени. Входная дверь поддалась без скрипа — Натаниэль ещё вчера заметил, что её надо открывать, слегка приподнимая за ручку, и сейчас использовал это знание, как использовал всё, что могло пригодиться. Утро встретило их прохладой и запахом мокрой травы. Небо на востоке только начинало светлеть, переливаясь от тёмно-синего к бледно-розовому, и в этом переходе было что-то такое, от чего у Абрама перехватывало дыхание каждый раз, когда он это видел. Они стояли на крыльце несколько секунд, просто дыша, никуда не торопясь. — Пробежимся? — предложил Натаниэль, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — До парка и обратно? — уточнил Абрам. — До парка и обратно. Они побежали. Не быстро — сейчас не нужно было ни от кого убегать, — но ровно, в том ритме, который позволял телу проснуться, а мыслям — выстроиться в порядок. Дорожки кампуса были пусты, только редкие птицы просыпались в кустах, да где-то далеко заурчала машина, выезжая на трассу. Когда братья вернулись, солнце уже показалось из-за горизонта, и в окнах общежития загорались первые отблески настоящего, дневного света. Под дверью Аарона по-прежнему горела лампа. Веснински поднялись к себе, тихо, чтобы не разбудить соседей, и замерли у своей комнаты, когда дверь в комнату Аарона и Мэтта вдруг приоткрылась. На пороге стоял он сам — бледный, с тёмными кругами под глазами, в помятой футболке и спортивных штанах. Его волосы были взлохмачены, а на лице застыло то особенное выражение, которое бывает у людей, проведших ночь в компании учебников и собственных мыслей. В руке он держал пустую кружку — видимо, собирался на кухню за кофе. Увидев близнецов, он на секунду замер, потом медленно моргнул, переваривая информацию. — Вы чего не спите? — спросил он, и голос его был низким, хрипловатым от долгого молчания. — Проснулись, — ответил Натаниэль. — Совсем недавно. — добавил Абрам. Миньярд младший посмотрел на них, потом на светлеющее небо за окном, потом снова на них. — Странные вы конечно — констатировал он, и в его голосе не было насмешки, только усталая констатация факта. — Я бы на вашем месте спал бы до обеда, пока есть такая возможность. А вы тут стоите как штык, еще даже учебный семестр не начался. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, и пошёл к кухне, бросив через плечо. — Кофе будете? Я заварю. Всё равно уже не усну. Джостены переглянулись. Предложение было неожиданным, но отказываться было бы невежливо. Да и, если честно, запах кофе, потянувший из кухни, казался сейчас чем-то почти родным. — Будем, — ответил Натаниэль, и они пошли следом. Кухня была маленькой, но чистой. Аарон, двигаясь с той медленной, экономной грацией, которая отличала его от брата-близнеца, достал турку, смолол зёрна, залил водой. Всё это он делал молча, но в его молчании не было напряжения — только та особенная сосредоточенность, которая бывает у людей, привыкших работать руками, когда мозг ещё не проснулся. — Экзамен? — спросил Абрам, садясь на табурет у стола. — Угу, — Аарон не обернулся. — Продвинутая диагностика. Магическая и физиологическая. Два в одном. — И как? — Натаниэль тоже сел, но спиной к стене, чтобы видеть вход. — Как обычно. Много теории, мало практики, — Аарон помешивал кофе, глядя на него с тем сосредоточенным выражением, с каким смотрят на сложную формулу. — На самом деле всё это можно было бы выучить за неделю, если бы преподаватели не любили добавлять «сюрпризы» в вопросы. В прошлом семестре на экзамене по анатомии один из билетов был про магическую адаптацию водных стихий к условиям высокогорья. Кто, скажите мне, использует водную магию в горах? — Тот, у кого нет выбора, — тихо сказал Натаниэль. Миньярд на секунду замер, потом усмехнулся — криво, беззлобно. — Это да. Но в учебных планах Пальметто такие вещи не предусмотрены. Поэтому пришлось зубрить всю ночь. Кофе закипел. Аарон разлил его по трём кружкам, одну поставил перед собой, две — перед братьями. Сел напротив, обхватив кружку ладонями, и уставился в тёмную поверхность напитка. — Не я реально вас понять не могу— сказал он после паузы. — Вставать на рассвете и бегать. Вы блять вообще откуда такие блять вылезли? Вам явно не хватает справки об адекватности, но это не мое дело, делайте что хотите у меня и так дел по горло, но если у вас бессонница могу порекомендовать отличное снотворное. — Окей… спасибо будем знать к кому обратиться — ответил Абрам, делая глоток. Кофе был крепким, горьким, но согревающим. — И все же откуда у вас столько энергии, — Аарон поднял на него глаза. В них, несмотря на усталость, мелькнуло что-то острое, внимательное. — Многие спят без задних ног, и скорее всего проспят до обеда. Особенно после вчерашней тренировки, по усиленной программе. — Да пока были на улице купили пару энергетиков в круглосуточном. — сказал Натаниэль, и в его голосе прозвучало ровно столько, чтобы закрыть тему, не обидев собеседника. Аррон кивнул, принимая это. Он допил кофе, поставил кружку на стол и, прежде чем встать, бросил на них короткий взгляд. — Сегодня у вас вступительные тесты, да? Дэн говорила. — Наверное?! — с долей неуверенности Абрам. — А ну тогда удачи. — Аарон поднялся, потянулся, хрустнув позвоночником. — Аналитика — это клёво, если уметь думать. Прикладная магия — если уметь делать. Вы, кажется, умеете и то, и другое. Он направился к выходу, но на пороге остановился. — И да. Если хотите тихо позавтракать, пока все не проснулись — кухня в вашем распоряжении. Я в душ и спать походу, чет меня в сон клонит. Если повезёт, просплю до обеда. — Спасибо за кофе, — сказал Натаниэль. — Не за что, — ответил Аарон, уже выходя. Дверь за ним закрылась, и на кухне снова стало тихо. Братья сидели, допивая кофе, и смотрели, как солнечный свет медленно заливает комнату, превращая её из ночного убежища в утреннее, почти уютное место. — Он не такой, как казалось сначала, — заметил Абрам, отставляя пустую кружку. — Никто здесь не такой, как кажется сначала, — ответил Натаниэль. — Но это делает игру только интереснее. Он встал, забрал их кружки, сполоснул и поставил на сушку. — Идём. Нужно подготовиться к тестам. Они вышли из кухни, когда в коридорах уже начали просыпаться первые голоса. Где-то хлопнула дверь, зазвучала музыка, потянуло запахом яичницы. Все только начинается. Весь день ушёл на подготовку, заполненным лихорадочным повторением теории и краткими тренировочными спаррингами. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, братья вернулись в общежитие уставшие, но довольные вступительные тесты были сданы, и оба чувствовали, что прошли их ровно настолько хорошо, насколько было нужно, чтобы не выделяться. Они успели переодеться, разобрать сумки и даже немного обсудить план действий на ближайшие дни, когда в дверь постучали. Три коротких удара негромко, но настойчиво. — Эй, новенькие! — голос Ники звучал приглушённо, но жизнерадостно. — Вы там живы? Выходите, у нас тут небольшой сбор. Ритуал посвящения, так сказать. Натаниэль и Абрам переглянулись. «Ритуал посвящения» звучало как минимум подозрительно, но отказываться было бы ошибкой. Натаниэль кивнул, и они вышли в общую зону. В их блоке, в небольшой гостиной, которую они делили с соседями, уже собралась компания. Ники развалился на диване, занимая добрую половину рядом с ним, на подлокотнике, сидела Элисон, её белые волосы были влажными после душа и блестели в свете настольной лампы. Сет стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и, казалось, ни на ком конкретно не фокусировал взгляд, но при этом замечал всё. Кевина не было — и, судя по тому, как свободно чувствовали себя остальные, его отсутствие было намеренным. — О, явились! — Ники хлопнул по дивану рядом с собой, приглашая садиться. — Проходите, не стесняйтесь. Мы тут обсуждаем животрепещущие вопросы бытия. — Какие именно? — уточнил Абрам, занимая место в кресле у стены. Натаниэль остался стоять, прислонившись к дверному косяку — так лучше просматривалась комната и все выходы. — Самые важные, — Элисон подалась вперёд, её глаза блестели от предвкушения. — Ставки. — Ставки? — переспросил Натаниэль, и в его голосе прозвучало ровно столько интереса, сколько требовалось, чтобы не выглядеть подозрительно отстранённым. Ники развёл руками, изображая фокусника, раскрывающего секрет великого трюка. — У нас в команде есть одно негласное правило, — начал он, понижая голос до заговорщицкого шёпота, который, однако, был слышен, наверное, даже в соседнем блоке. — Ставки. На всё, что не касается тебя лично. Деньги, услуги, иногда — вечная слава и почёт. Ну, или позор. — В основном позор, — вставил Сет от окна, не поворачивая головы. — В основном позор, — согласился Ники без тени смущения. — Например, текущий джекпот закончит ли Кевин сегодня или нет? Чтоб вы понимали он уже третью неделю, что сидит на строгой диете. — Ставки принимаются? — Элисон тут же выпрямилась. — Я ставлю двадцать баксов, что его диета завтра закончится. Он вчера на тренировке так смотрел на чью-то пиццу, что я испугалась — вдруг сожрёт её вместе с коробкой. — А я — пятьдесят, что нет, — хмыкнул Ники. — Потому что если он верен своим помыслам, то он нам всем устроит такую лекцию о дисциплине, что заставит всех неделю есть только овсянку. Кевин еще та самая королева драмы. Если не он так страдают все. — Принимается, — Элисон кивнула с деловым видом. Натаниэль и Абрам переглянулись. Это было странно слышать о людях, которые могут позволить себе тратить энергию на такие мелочи. В их мире ставки были на выживание, а не на чужой обед. — Это только начало, — продолжил Ники, заметив их реакцию. — Есть ещё ставка на то, кто из наших первым сделает каминг-аут на семейном ужине в конце семестра. — Аарон, — мгновенно сказал Сет. — Рене, — парировала Элисон. — Она вчера так смотрела на ту девушку из отдела артефактов... — Это вообще-то не в счёт, она смотрит на всех, — возразил Ники. — Моя ставка на Дея. Он слишком долго ходит вокруг да около. — Кев вообще никого не рассматривает, — фыркнула Элисон. — У него роман с тренажёрным залом. — А ты откуда знаешь? — хитро прищурился Ники. Вместо ответа Элисон соскользнула с подлокотника, подошла к Сету, обвила его шею руками и, не обращая внимания на присутствующих, поцеловала. Долго, со вкусом, с явным намерением продемонстрировать не столько чувства, сколько факт. Сет, который до этого казался отрешённым, вдруг ожил — его рука легла на талию девушки, он чуть склонил голову, отвечая на поцелуй. Ники демонстративно закатил глаза. — Ладно, поняли. Вы — пара. Мы в курсе уже, наверное, полгода. — А ставка на вас была? — неожиданно спросил Абрам. Вопрос прозвучал нейтрально, но Натаниэль уловил в нём острый интерес. — О, была, и ещё какая! — Элисон оторвалась от Сета, но руку с его плеча не убрала. — Ники тогда проиграл целых сто баксов, потому что ставил на то, что мы с Мэттом сойдёмся. Представляешь? С Мэттом! — она рассмеялась. — У нас вообще-то с Сетом ещё на первом курсе всё началось, просто мы скрывали. — Два месяца скрывали, — уточнил Сет, и в его голосе впервые прозвучало что-то тёплое. — А Ники всё на Мэтта ставил. — Потому что Мэтт к тебе постоянно подходил! — возмутился Ники. — Нормальная логическая цепочка! — Мэтт ко всем подходит, — парировала Элисон. — У него комплекс старшего брата. Она наконец отлипла от Сета, но села рядом с ним на подоконник, положив голову ему на плечо. — В общем, правила вы поняли, — подытожил Ники, возвращаясь к теме. — Ставки — это святое. Главное правило нельзя ставить на себя и на то, что тебя касается напрямую. Иначе начинается мухлёж и подставы. Было уже. — Один раз было, — хмыкнул Сет. — И мы этот раз не обсуждаем, — отрезал Ники. — Так вот, новенькие. Поскольку вы теперь с нами, вы тоже можете участвовать. Или просто наблюдать. Но тогда вы лишаетесь возможности сорвать куш. — Какой, например? — спросил Натаниэль, делая вид, что его заинтересовала материальная сторона. — Ну, например, — Элисон оживилась, спрыгивая с подоконника и подходя к братьям поближе. — Есть одна очень жирная ставка, которая сейчас в игре. И она как раз касается вас. Абрам напрягся, но не подал виду. Натаниэль остался неподвижным, только чуть приподнял бровь, изображая вежливое любопытство. — Нас? — переспросил он. — Ну да, — Ники подался вперёд, и в его глазах загорелся азартный огонёк. — Смотрите. Вы — близнецы. Внешность — один в один. Но кто-то из вас старше, так? Это же очевидно. Вот мы и гадаем: кто именно? И на сколько? Минута, секунда, больше? — Ставки уже идут, — добавила Элисон. — Я поставила на то, что старший — Нил. — А я — на Ниэля, — объявил Ники. — Потому что он спокойнее. Старшие обычно спокойнее, я считаю. — Это стереотип, — заметил Сет. — А ты на кого поставил? — обернулась к нему Элисон. — Я в этом споре не участвую, — спокойно ответил Сет. — Я собираю информацию. — Вот поэтому ты и выигрываешь чаще всех, — проворчал Ники. — Но это ещё не всё, — Элисон сделала шаг ближе к братьям, её глаза сияли любопытством. — Есть вторая часть. Тоже касается вас. И ставка на неё ещё выше. Абрам и Натаниэль молчали, давая ей продолжить. — Ну, — Элисон замялась на секунду, что было на неё совсем не похоже, но тут же взяла себя в руки, — в общем... Кто из вас кем интересуется? В романтическом, ну, или в сексуальном плане? Понимаете, о чём я? — Мы просто хотим знать, на кого ставить, — бесхитростно пояснил Ники. — Девушки? Парни? И то, и другое? Чисто для статистики. Вопрос повис в воздухе. Натаниэль почувствовал, как внутри всё сжалось — не от страха, а от необходимости мгновенно просчитать ответ. Сказать правду? Сказать полуправду? Сказать ложь, которую будет легко проверить? Каждый вариант имел свои риски. Абрам опередил его. — Мне нравятся и девушки, и парни, — сказал он ровно, без тени смущения или вызова. Просто факт. — Это проблема? — Нет, конечно! — Элисон почти подпрыгнула. — Я же говорила! — она обернулась к Ники. — Ты проиграл! — Подожди, — Ники поднял руку. — Он сказал про себя. А ставка была про обоих. Нам ещё нужно услышать второго. Все взгляды обратились к Натаниэлю. Он стоял неподвижно, лицо его было спокойно, как застывшая вода. Вопрос был личным, но в их мире личное всегда было оружием. Сказать правду? Правда была проста за всю свою жизнь он ни разу не испытывал влечения ни к кому, может тут повлияла мать... А в дальнейшем не то чтобы, он не хотел, а потому, что в его сознании просто не было места для этого. Слишком много боли, слишком много бегства, слишком много всего, что делало такие вещи роскошью, недоступной даже для мыслей. Но сказать это — значит открыть уязвимость. Сказать, что ему никто не нравится, — значит выделиться, а выделяться было нельзя. — Меня никто не привлекает, — сказал он наконец. Голос его был ровным, лишённым эмоций, как будто речь шла о погоде. — В сексуальном плане. Никогда не привлекал. Тишина. Ники открыл рот, закрыл. Элисон моргнула. — То есть... — начала она. — Это значит, что я асексуален, если вам нужен термин, — закончил Натаниэль. — И это не предмет для споров. — Нет-нет, конечно, — быстро сказала Элисон. — Просто... никто не ожидал. — Я же говорил, что на них сложно ставить, — заметил Сет с лёгкой усмешкой. — Ты вообще ничего не говорил! — возмутился Ники. — Я молчал. Это и есть сбор информации. В этот момент дверь в гостиную открылась, и на пороге появились Мэтт и Дэн. Мэтт с подносом, на котором громоздились чашки с чаем, Дэн — с планшетом в руках и привычным выражением лёгкой усталости на лице. — О, вы тут собрались, — Мэтт оглядел компанию, остановил взгляд на напряжённых фигурах близнецов, на чуть виноватом лице Элисон и чересчур невинном — Ники. — Мы помешали? — Нет, что ты, — слишком быстро ответил Ники. — Просто беседуем. Дэн перевела взгляд с него на братьев, потом на Элисон, потом на Сета. Её глаза сузились. — Ставки? — спросила она. Вопрос прозвучал как приговор. — Мы просто... — начала Элисон. — Ставки, касающиеся новичков, — закончила за неё Дэн. — Вы что, совсем идиоты? — Мы ничего не нарушили! — вскинулся Ники. — Мы не ставили на себя, мы ставили на них! Это разрешено! — Разрешено, когда речь идёт о поведении Кевина в столовой, — отрезала Дэн. — А не о личной жизни людей, которые здесь меньше недели. — Да ладно, Дэн, — вмешался Мэтт, ставя поднос на стол. — Это же безобидно. Просто хотели узнать... — Нет, — Дэн повысила голос, и это прозвучало так неожиданно, что даже Сет повернулся к ней. — Не безобидно. Вы только что вынудили их рассказать о себе то, что они, возможно, не хотели рассказывать. И теперь, — она перевела взгляд на братьев, — если они скажут, кто из них старше, вы сделаете из этого ставку? А потом? Что дальше? Их размер обуви? Любимый цвет? Имена, которые они носили до того, как оказались здесь? Тишина стала плотной. Элисон опустила глаза, Ники поёрзал на диване. — Ну так... — начал он. — Это не честно — отрезала Дэн. — Из-за вас теперь половина ставок отменяются. Все, вы сами спалились, так что деньги вам никто не даст поняли меня. — Но это нечестно! — воскликнул Ники. — Я уже почти выиграл! — Ты ничего не выиграл, потому что этой ставки больше нет, — голос Дэн был твёрд, как сталь. — Вы играете по грязному... Эффект был немедленным. Ники вскинул руки в жесте капитуляции, Элисон вздохнула, но спорить не стала. Сет, как обычно, сохранил невозмутимость. — Извините, — тихо сказала Элисон, глядя на братьев. — Мы правда не хотели вас смутить. Просто... у нас так принято. Мы не подумали. — Всё в порядке, — ответил Абрам, и это было почти правдой. — Мы не смущены. Натаниэль ничего не сказал, но коротко кивнул, подтверждая слова брата. Дэн, казалось, немного расслабилась. Она села в кресло, положила планшет на колени и посмотрела на близнецов уже другим, более деловым взглядом. — Раз уж мы здесь, — сказала она, — есть один вопрос, который откладывать нельзя. Учёба. — Учёба? — переспросил Абрам. — Да. Ваше пребывание в Пальметто предполагает не только тренировки и полевые выходы. Вы должны числиться студентами. Это часть протокола, часть вашей легализации. Ваймак уже всё уладил, но вам нужно определиться с факультетом и направлением. Она развернула планшет и протянула его братьям. На экране была форма заявления с несколькими пунктами. — Есть три основных факультета: боевой магии, прикладной магии и аналитики, — начала объяснять Дэн. — На каждом — несколько специализаций. Выбор должен соответствовать вашим заявленным способностям, но в разумных пределах. Что скажете? Абрам взял планшет, пробежался глазами по тексту. Натаниэль подошёл ближе, читая через плечо брата. — Прикладная магия, — сказал Натаниэль после недолгого молчания. — Специализация стихийные чары. Огонь. — Логично, — кивнула Дэн. — А ты? — она посмотрела на Абрама. — Аналитика, — ответил тот. — Специализация тактическое планирование и ресурсы. Дэн подняла бровь. — Аналитика? Это не самый популярный выбор. Почему? — Я лучше просчитываю, чем действую, — ровно ответил Абрам. — Это принесёт больше пользы. — А твоя вода? — спросил Мэтт, до этого молча разливавший чай по чашкам. — В аналитике магия почти не нужна. — Моя вода — это то, что осталось после того, как я научился выживать, — ответил Абрам, и в его голосе прозвучала та самая спокойная уверенность, которая не оставляла пространства для споров. — Аналитика — мне кажется довольно таки интересной. Дэн смотрела на него несколько секунд, потом кивнула. — Ладно окей. Я передам Ваймаку. Прикладная магия, стихийные чары — огонь. Аналитика, тактическое планирование. — Она сделала пометку в планшете. — Вам нужно будет сдать вступительные тесты, но это формальность. Основная оценка уже есть — по результатам сегодняшнего базового экзамена который вы сдавали. — Еще экзамен? — сказал Натаниэль. — Ну а чего ты хотел, базовые знания никто не отменял, — ответила Дэн, и в её голосе не было иронии. Ники, который всё это время сидел непривычно тихо, наконец подал голос: — Аналитика, значит? — он посмотрел на Абрама с новым интересом. — Ну, тогда ты будешь часто пересекаться с Аароном. Он там главный зануда. — Он вообще-то больше в мед направлении нежели стратегическом. — поправила Дэн. — И если Ниэль выберет аналитику, это только плюс. Нам не хватает людей, которые умеют просчитывать ситуацию, а не просто лезут в бой. — Я умею и лезть, — заметил Абрам. — Это мы уже видели, — усмехнулся Мэтт, протягивая ему чашку с чаем. — Вчера на поле ты показал себя неплохо. — Для новичка, — добавил Ники, но в его голосе не было насмешки, скорее — признание. Абрам принял чашку, кивнул в знак благодарности. Натаниэль остался стоять, всё так же прислонившись к косяку, но напряжение в его плечах чуть заметно спало. Разговор постепенно перетёк в более спокойное русло. Ники начал рассказывать о каком-то курьёзном случае на вступительных тестах, Элисон активно отвечала, Сет вставлял едкие комментарии, Мэтт смеялся, а Дэн расслабилась и месте с ними подхватила разговор, но не уходила. Братья слушали, изредка обмениваясь короткими взглядами. Они не участвовали, но и не отстранялись. В этой гостиной, залитой тёплым светом ламп, пахнущей чаем и усталостью после долгого дня, они впервые за долгое время почувствовали нечто, похожее на... обычность. Не безопасность — они знали, что безопасность — иллюзия. Не покой — покой был для других. Но что-то среднее, что-то, что позволяло сделать вдох чуть глубже, а плечи — чуть ниже. — Ладно, — сказала Дэн, поднимаясь. — Завтра тяжёлый день. Всем спать. — А ставки? — жалобно спросил Ники. — Ставки потом, — отрезала Дэн. — И если я узнаю, что вы снова лезете к новичкам с личными вопросами, следующие ставки будут на то, кто из вас дольше протянет на уборке артефактной лаборатории. Ники поёжился. Элисон фыркнула, но спорить не стала. Когда все разошлись по своим комнатам, братья остались одни в тишине своего блока. Натаниэль закрыл дверь, провернул замок. — Аналитика? — тихо спросил он, глядя на Абрама. — Почему не вода? — Потому что аналитика даст нам больше информации, — так же тихо ответил Абрам. — О структуре Пальметто, о людях, о том, как всё устроено. Вода подождёт. Натаниэль кивнул. — Ты блин как обычно, находишь место где будут смотреть на твою силу, показушник хуев — Абрам сел на кровать, обхватил колени руками. — Прикладная магия — это полевая работа, контакты, доступ к артефактам. Мы должны быть в разных местах. Так больше шансов увидеть картину целиком. — И меньше шансов, что нас раскроют, — закончил Натаниэль. — Да. Они помолчали. За дверью, голоса стихли, хлопнула дверь. — Ты правильно сказал, — вдруг произнёс Абрам. — Про то, что тебя никто не привлекает. — Я сказал правду, — ответил Натаниэль, садясь на свою кровать. — Я знаю. — Абрам посмотрел на брата, и в его взгляде было что-то, чего Натаниэль не мог разобрать. — Я просто... хотел, чтобы ты знал мне всё равно. — Я знаю. — И если когда-нибудь... — Не сейчас, — мягко перебил Натаниэль. — И не здесь. Абрам кивнул, отводя взгляд. Они легли в темноте, каждый на своей кровати, и долго слушали тишину. Где-то вдалеке гудела вентиляция, за стеной кто-то ходил, за окном шуршали шины проезжающих машин. Обычные звуки обычного места. Они закрыли глаза, и ночь мягко укрыла их, как одеяло, за которым не нужно было следить, как тишина, в которой не было угрозы. Только усталость после долгого дня и чувство, что сегодня они выиграли ещё один бой. Маленький, почти незаметный, но важный. Завтра будет новый день. Новые тренировки, новые вопросы, новые игры. Но сейчас — сейчас можно было просто дышать.