Взросление

      Габриэль Агрест носил рубашки с длинным рукавом, прятал русый цвет волос за жемчужным блондом и считал самоконтроль лучшей чертой своего характера. Выверенные из года в год привычки сильно облегчали ему жизнь, позволяя добиваться успехов и по-своему оберегали от бытовых неурядиц. Эту мысль он упорно пытался донести до Адриана, но тот лишь беспечно отмахивался. «Я со всем справлюсь, пап!» - твердо заявлял он, но Габриэль отчего-то не верил. Уже был не в том возрасте, чтобы верить.       Габриэлю Агресту было тридцать три, и он уже давно забыл, что такое подростковые бунты. Может от того, что всегда был не по годам взрослым, а может сказывалась бурная юность, с которой пришлось резко завязать с появлением в его жизни Эмили. Легкая, воздушная, она была словно неземная фея из сказки, не в пример ему – неформалу, не до конца определившемуся по жизни, и считающему, что миром правит только сила. Ради нее Габриэль не задумываясь вывернул свою жизнь наизнанку. Теперь уже бывшие друзья злились и называли предателем, а он с упоением окунался в новые для себя эмоции и с готовностью брал на себя ответственность не только за благополучие жены, но и за новорожденного сына. И даже сейчас, спустя столько лет, ни капли не жалел о своем решении.       С Адрианом никогда не было проблем в детстве, уж больно тихим и спокойным он был. Но Габриэль знал, что момент все равно наступит и ему придется утроить над сыном и без того жесткий контроль. Но, увы, просчитался. Просто растерялся, когда опечаленный смертью матери и запертый в четырех стенах Адриан первый раз в жизни закатил истерику. Ему хотелось свободы, хотелось общения со сверстниками. Габриэль не готов был отпускать домашнего мальчика в жестокий мир, о котором знал не понаслышке. Но все же смог сторговаться с собой и решился. «Не можешь остановить безобразие – возглавь его» - озвучил он свое решение сыну и был едва ли не задушен в объятьях. Адриан клялся, что причин для беспокойства не будет, но Габриэль все равно не верил, поскольку его жизнь пошла под откос именно в четырнадцать…       Первое время Габриэль требовал сына отчитываться едва ли не за каждое действие и человека, с которым он пообщался. Но толи Адриан был слишком милым и светлым, чтобы вписаться хоть в одно неформальное сборище, толи ему просто попались хорошие друзья. О них Габриэль знал едва ли не все, спасибо услугам определенных людей, с охотой добывающих любую информацию за деньги. И в целом, остался доволен выбором сына. Да, компания разношерстная, но на редкость сплоченная, такое не часто встречается. Контроль был чуть-чуть ослаблен, а Адриан стал счастлив еще сильнее. А большего на тот момент и не нужно было.       Разумеется, конфликты со сверстниками все же вспыхивали. Без этого никуда. Габриэля искренне радовали моменты, где Адриан мог разрешить конфликт словами. Но пару раз родительское сердце все же сжималось от страха, стоило увидеть рассеченную бровь или синяки на лице и теле, которые на важных фотосессиях едва удавалось скрыть под внушительным слоем тонального крема. Габриэль качал головой, слушая рассказы пятнадцатилетнего сына, весьма довольного, что смог отстоять свою честь в драке и отчаянно не хотел вспоминать собственный опыт. Агрест-старший рос в то время, когда существовало единственное правило: или ты, или тебя. Габриэль и сам был бит, и умел ударить в ответ, что однажды едва не вылилось в приличный срок. И только вмешательство высших сил и залог, внесенный родителями, спас его от тюремной решетки…       Правда со временем пришлось все же натянуть родительский поводок. И даже прочесть сыну лекцию о вредных привычках. Особенно в те моменты, когда шестнадцатилетнему Адриану каким-то чудом все же удавалось его обмануть. «Пап, ну не начинай!» - слабо возмущался он, даже не пытаясь скрыть раздражение, когда его насильно будили с утра пораньше, после очередной вечеринки. – «Господи, почему мне так хочется сдохнуть?!». «Расплата за вчерашнее веселье», - был неумолим Габриэль, но все же спасал сына от похмелья. Иногда его приходилось спасать даже ночью, когда количество выпитого превышало все допустимые нормы, а желудок, несмотря на боли, отказывался расстаться с содержимым. Тогда в ход шел целый арсенал народных средств, помогающих очистить организм без последствий и вызовов скорой. «Откуда ты знаешь, что нужно делать?» - всякий раз удивлялся Адриан, совершенно искренне считая, что отец всю жизнь был пай-мальчиком. «Поживи с мое», - усмехался Габриэль. Об алкогольных вечеринках он знал все. Это сыну еще повезло, его после попойки дома выхаживали. Попробуй выживи с перепоя, очнувшись запертым в камере в полицейском участке.       Слава богу, пока это оставалось единственной проблемой, поскольку к сигаретам и запрещенным веществам Адриан не проявил интереса. Так даже лучше, поскольку самому Габриэлю, чтобы бросить курить пришлось пройти через ад. Однако он не стал рассказывать об этом сыну, зато поведал о том, как однажды уступив просьбам лучшего друга, сумел раздобыть ему дозу героина, оказавшуюся смертельной. Габриэль до сих пор помнил, как тот умирал у него на руках и с тех пор поклялся, что все это обойдет стороной его и его семью. Адриан настолько поразился рассказом, что молчал большую часть вечера, поэтому мужчина не стал добавлять о том, как много лет считал себя убийцей друга. И что смог избавиться от этого груза лишь спустя много лет, в кабинете известного психотерапевта…       Едва Адриану минуло семнадцать, как бунты усилились. На горизонте замаячили девушки. Пришлось Габриэлю устраивать лекцию и по сексуальному воспитанию. Сын, конечно, кивал, и обещал учитывать все нюансы, но Агрест-старший был абсолютно уверен, что большая часть его слов растворилась в комнате, не достигнув слушателя. Поэтому считал своим долгом постоянно напоминать Адриану об ответственности. И видимо сыну в какой-то момент так это осточертело, что он, несмотря на запреты, стал демонстративно появляться дома с девушкой. «Не можешь остановить безобразие – возглавь его», - нахально цитировал отца Адриан, а тот лишь скептически смотрел на его подругу.       Маринетт Дюпен-Чен Габриэль считал абсолютно не подходящей его сыну. Нет, девушкой она была более чем приличной, из хорошей семьи. Но было в ее темпераменте что-то такое, что никак не вязалось с темпераментом Адриана. Милая, немного стеснительная, но не в пример более рассудительная и ответственная. Иногда она даже позволяя себе одергивать Адриана, если, по её мнению, он начинал перегибать палку. Тот возмущался, а Габриэль лишь улыбался краешком губ. Девочки всегда взрослели быстрее. Кто знает, вдруг Маринетт удастся добиться от сына того, чего не смог сделать он?       Эх, если бы Габриэль только знал, чем все обернется, он и на километр бы не подпустил эту девушку к своему дому. Хотя кого он обманывает? Все равно бы впустил, да еще и для верности вышиб бы дверь, чтобы ничто не мешало её приходу! Маринетт была для Адриана лишь другом, а их совместное время препровождение в особняке больше походило на родственные посиделки. Габриэль и радовался и нет, поскольку в стремлении уберечь сына лишь сам подставился под удар. Для юной шестнадцатилетней девушки он вдруг сделался куда интереснее, чем неугомонный друг-ровесник. Это льстило Габриэлю-мужчине, но ужасало Габриэля-родителя. Со временем он осознал, что поначалу Маринетт питала к нему лишь профессиональный интерес, поскольку планировала тоже учиться дизайну, но тогда до смерти испуганное сознание выдало желаемое за действительное.       Так прошел год, затем еще. Маринетт и Адриан все так же были неразлучны, вместе взрослели, но каждый по-своему. Сын все еще витал в облаках, наслаждаясь студенческой жизнью и едва задумываясь о том, что будет делать после университета. У Маринетт же в восемнадцать уже был четкий жизненный план, включающий в себя все стадии самоутверждения в карьере и семейной жизни. Она стала все чаще наведываться в кабинет Габриэля, иногда поболтать, иногда попросить творческого совета, но он уже предчувствовал начало конца. Уж слишком много в его жизни стало этой милой, смеющейся девушки с невообразимо красивыми голубыми глазами…       Габриэлю Агресту было тридцать девять, когда он наконец сорвался. Маринетт стала самым поздним и самым главным бунтом в его жизни. «Ты отбил мою же девушку, как ты посмел?!» - деланно возмущался Адриан, не скрывая ехидной ухмылки. «Не можешь сделать женщину счастливой, уступи другому» - в тон ему отвечал Габриэль. Маринетт лишь закатывала глаза, поскольку свой выбор она давно уже сделала и менять его не собиралась. А еще она стала намеренно устраивать саботажи, заставляя Габриэля отвлекаться и уделять больше внимания возлюбленной, нежели работе. В любой другой момент он бы с легкостью мог это пресечь, но давно забытое пьянящее чувство любви и вседозволенности все же одержало над ним верх.       Эту стадию «взросления» Маринетт Габриэль взял под собственный контроль. Он был еще достаточно молод и опытен, чтобы удивлять, да и много ли нужно неискушенной девушке? Адриан, конечно, делал вид, будто не замечал происходящего за дверьми отцовской спальни, но однажды не выдержал и поинтересовался: что же такого необыкновенного тот сотворял в постели, что Маринетт наутро выглядела так, будто рухнула с небес на грешную землю и отчаянно пыталась вернуться обратно? Габриэль тогда в первый раз в жизни смутился, но из мужской солидарности все же согласился устроить сыну еще один ликбез, разумеется, в отсутствие Дюпен-Чен. Эту лекцию Адриан слушал в оба уха и с удовольствием. Правда с этого момента он стал задавать слишком много вопросов о юности Габриэля, но он пока не готов был делиться такими подробностями с сыном.       Зато ими пришлось поделиться с Маринетт. Габриэль все еще помнил, как проснулся в то утро, после их самой первой близости. Он лежал на животе, уткнувшись в подушку, а Маринетт медленно выводила пальцами узоры на его спине, но не хаотично, в определенной последовательности. «Я надеялся, что ты не заметишь» - усмехнулся он тогда. «Зачем прятать такую красоту?!» - возмутилась она, очерчивая два крыла, набитых во всю ширину спины от плеч и до края лопаток. Габриэль лишь тяжело вздохнул. Это был его осознанный бунт, когда он первый раз решил отказаться от настоящего имени, заменив его на более благозвучное. Тогда Эмили это не сильно обрадовало, хоть она и не выказывала открытой неприязни. Сейчас же Маринетт была в восторге. Возможно, именно это заставило его перевернуться на спину и впервые показать оголенные руки.       «Кажется кто-то был непослушным мальчиком?» - лукаво улыбнулась Маринетт, мягко оглаживая широкое «Carpe Diem», выбитое готическим шрифтом на одном предплечье, но не отводя взгляда от большого распятья, украшенного терновником, розами и подтеками крови на другом. «Подростковый бунт» - решил признаться Габриэль, отчего-то впервые откровенно стыдясь этого. Но крепкие объятья и нежный поцелуй тут же сгладили неловкость. «Я люблю тебя даже таким», - заверила Маринетт, а большего ему не нужно…       Разумеется, со временем Адриан тоже узнал о тату и громогласно потребовал демонстрацию. «Я тоже хочу!» - объявил он, едва отец застегнул рубашку. Габриэль был против. Маринетт стала вторить Адриану. Габриэль был против вдвойне. Единственным, что должно было украшать тело его любимой женщины - либо красивое белье, либо его поцелуи. Ну и еще беременность, но до этого еще долго. На большее он был не согласен. Но Маринетт была бы не Маринетт, если бы не смогла выторговать поблажку не только себе, но и Адриану. Габриэлю, скрепя сердце, пришлось возглавить и это безобразие. Он даже сумел отыскать старинного друга, все еще держащего тату-салон в одиннадцатом округе и отвел обоих девятнадцатилетних бунтарей именно к нему.       Разумеется, все эскизы Габриэль утверждал лично, иначе ни о каких разрешениях ни шло и речи. Маринетт татуировка далась несколько сложнее, поскольку та была набита на спине, у основания шеи – одном из весьма болезненных, но скрытых участков. Зато через пару недель, Габриэль уверенно целовал и очерчивал языком витиеватый рисунок, украшенный небольшой розой и бабочкой, заставляя возлюбленную едва ли не задыхаться от желания. «Ты специально это подстроил!» - возмущалась она, содрогаясь под ним. «Будешь знать, как играть со мной», - напирал он, вжимая Маринетт в кровать и зарываясь пальцами в темные пряди. С тех пор её волосы всегда были распущены. Габриэль был ревнив, даром что отлично умел это скрывать, и не собирался позволять кому-либо видеть нечто интимное на теле девушки. Это зрелище было только для него…       Габриэль наивно полагал, что, получив желаемое, Адриан наконец успокоится, но нет. Вопрос о юных годах Агреста-старшего стал звучать все чаще, и он, с поддержкой Маринетт, наконец решился. Сын пришел одновременно в восторг и ужас, узнав, что его такой внешне правильный и сдержанный отец в юности был отвязным панком. Но доказательства все равно потребовал. Пришлось лезть на чердак за старыми фотоальбомами и вещами.       На памяти Габриэля это был их лучший совместный вечер. Адриан едва ли не к каждому фото требовал развернутый комментарий, и мужчина не отказывался. Ему было неожиданно легко рассказывать о прошедших годах, даже получилось словить некую ностальгию. Маринетт, как дизайнер, больше заинтересовалась старыми вещами. Особенно её внимание привлекла потертая косуха с множеством цепей, заклепок и шипов. Адриан тут же завопил, что будет носить её не снимая, но, едва примерив, расстроился – вещь была широка ему в плечах. Габриэль рассмеялся, забрал куртку и накинул на плечи. Она была ему маловата, но все же смогла хоть ненадолго вернуть его в несколько счастливых моментов юности, о которых тоже пришлось рассказать…       А время меж тем бежало все быстрее. Габриэль едва дождался момента, когда Маринетт получит диплом, чтобы наконец сделать то, что уже давно хотел. Он намеревался узаконить их отношения и от этой новости девушка пришла в сущий восторг, чего нельзя было сказать об Адриане. «Ну вот, опять все по парочкам, а я один», - грустно вздыхал он. Маринетт тут же бросалась утешать друга, и Габриэль не раз ловил себя на мысли, что сын делал это специально, чтобы еще хоть немного насладиться заботой подруги. Но вслух никогда его не упрекал. «Ты еще найдешь свою половинку», - уверенно говорил он, и Адриан верил. Он никак не мог преодолеть эту ступеньку на пути к взрослению, даром что девушек на ночь у него хватало. Сын грезил серьезными отношениями, но все никак не удавалось найти ту единственную. Габриэль советовал не торопиться. Спешка еще никому добра не приносила.       Казалось бы, все шло хорошо. С родственниками Маринетт проблем не возникло, наоборот они были даже в какой-то степени горды, что их девочка предпочла респектабельного мужчину постарше, а не ровесника, у которого еще гулял ветер в голове, а вся ответственность состояла из того, чтобы не забыть собственное имя и адрес. Вот только беда пришла откуда не ждали. Через две недели после публичного объявления об отношениях известного модельера с молоденькой протеже, на пороге особняка неожиданно объявились Агресты-старшие. Точнее, не совсем Агресты, поскольку фамилия у родителей Габриэля была совершенно другая, но сути не меняла.       Тогда мужчина был слишком счастлив, чтобы заострять внимание на родне, объявившейся спустя двадцать пять лет молчания. Однако первый же семейный ужин вновь заставил его окунуться в прошлую жизнь, а заодно напомнить о том, почему он всячески избегал общения с родителями. Подумать только, отец, который не то, что никогда ничего не запрещал ему, так еще и откровенно игнорировал проблемы сына, вдруг вызвался учить его жизни! В первый раз Габриэль недоуменно хлопал глазами, когда Джонни Грасетт, до этого момента не обремененный моралью, начал высказывать мнение, мол, не слишком ли молода его будущая невестка? И не слишком ли сын заигрался, пытаясь угнаться за уходящей молодостью?       Эти слова привели Габриэля в бешенство. Он словно вновь ощутился себя пятнадцатилетним парнем, пытающимся отстаивать собственные границы, наперекор родительским запретам, хоть и смутно представлял каково это. Возможно, конфликт удалось бы спустить на тормозах, но Габриэль уже был не мальчик, а боль в его душе копилась слишком долго. Едва задумываясь о том, что его слышит весь особняк, Агрест, правда выбирая выражения, высказал собственному отцу в лицо все. О том, как отчаянно хватался за любые признаки родительского одобрения. О том, как ненавидел отцовское равнодушие и жаждал его внимания. Как решил бунтовать на полную катушку, лишь бы родители-хиппи заметили его, поняли его чувства и наконец обратили на него внимание. Вот только им было плевать на Габриэля, настолько, что он чувствовал себя лишним в собственной семье. И когда он это осознал, то не раздумывая сбежал из дома, сопроводив свою выходку сжиганием собственного паспорта.       Его монолог длился почти час. За это время ни отец, ни мать не произнесли ни слова. Это взбесило Габриэля еще больше, и он, демонстративно развернувшись, в лучших традициях шестнадцатилетнего себя, скрылся в спальне, громко хлопнув дверью. Тогда он повалился на кровать от усталости и бессилия что-либо изменить, и попросту вырубился. Очнулся лишь тогда, когда ощутил ласковое поглаживание по волосам. «Я не буду с ним мириться, мам, даже не проси!» - буркнул он, не открывая глаз. Ответом ему стал смешок, тут же заставивший прийти в чувство. Рядом с ним на постели сидела Маринетт.       «Она не рискнула зайти, поэтому пришлось мне», - мягко улыбнулась девушка, отчего Габриэлю сделалось несколько легче. Это с матерью нужно было быть спокойным и уравновешенным, и максимально корректно выражать свои мысли. Маринетт же можно было сжать в объятьях, уткнуться в ложбинку груди и не стесняясь в выражениях высказать свое отношение ко всему происходящему. «Можно было выразиться и более культурно», - чуть скривилась она, но все равно продолжая зарываться пальчиками в светлые волосы, даря ему успокоение. Габриэль же впервые в жизни проигнорировал её слова. Вот насытится её заботой и любовью, а потом извинится…       С родителями он все же помирился, правда на следующий вечер и то благодаря сыну. Адриан, сначала ошалевший от радости от приезда новоиспеченной родни, о которой не знал, а потом ужаснувшийся случившимся разговором между отцом и дедом решил взять дело в свои руки. Габриэль не знал, о чем сын беседовал со старшим поколением, но видимо сумел подобрать нужные слова. Разговор все равно получился тяжелым. Родители Габриэля оправдывались, мол, поощряли его тягу к свободе из лучших побуждений – не хотели давить на него или загонять в какие-то рамки. Но видимо перестарались, поскольку их сын посчитал это равнодушием и пренебрежением. Отец совершенно искренне извинился перед Габриэлем, но тот и бровью не повел, пока извинений не удостоилась и Маринетт.       Она, к слову, не была обижена. Лишь заявила, что её любовь к Габриэлю искренняя и взаимная, а кто что об этом думал, ей было абсолютно начхать. Эти слова вызвали искреннюю улыбку на лице его матери. Конфликт был исчерпан, и вечер мог бы закончиться быстро, если бы Адриан. «Ты правда сжег свой паспорт?!» - ужаснулся он. – «Как же ты жил?! Как получил новые документы?! Мы что, получается, не Агресты?! Кто же ты на самом деле?!» Габриэль усмехнулся, а затем назвал свое настоящее имя и фамилию, шокировав не только сына, но и возлюбленную. «Я посчитала, что было бы странным назвать сына своим же именем», - мягко улыбнулась Габриэлла Грасетт. – «Но видимо ошиблась, оно тебе очень идет». «Что было, то прошло», - отмахнулся Габриэль. – «Это все равно ничего не меняет». Но все же рассказал, как удалось с помощью связей раздобыть новый паспорт, а с ним обрести новую жизнь.       В тот вечер Маринетт не осталась с ночевкой, решив навестить родителей и дать Агрестам возможность побыть с семьей. Габриэль, конечно, расстроился, но быстро оттаял, оказавшись в материнских объятьях. Отец беззлобно пошутил, мол, сам же говорил, что вырос из всех этих нежностей. Но Агрест-старший, к удивлению Адриана, лишь закатил глаза и демонстративно улегся на диване в гостиной, положив голову матери на колени и позволяя ей разбередить пальцами идеальную укладку. Он всегда был тактильным, и сейчас, на правах триумфатора решил компенсировать то, что ему не додали в юности. «Маринетт замечательная» - заверяла Габриэлла. – «Тебе с ней очень повезло». Габриэль не отрицал. «Помяни мое слово, Адриан, эта девочка еще будет вить из него веревки!» - мудро изрекал Джонни. Габриэль соглашался. Разумеется, все так и будет. Все к этому и шло…       Габриэлю Агресту было сорок два, когда он наконец смог назвать Маринетт своей женой. Адриан остепенился, обзавелся девушкой, на которой собирался вскоре жениться, и все подростковые бунты сами собой прошли. Был ли в них смысл, Габриэль не знал. Но одно знал точно – без его собственного бунтарства он никогда бы не стал тем, кем он есть. И никогда бы не смог вырастить сына достойным человеком, не говоря уже о судьбоносной встрече с Маринетт. А значит в его подростковых бунтах все же был смысл.