Зачем хранить в прикроватной тумбочке красные верёвки?

      Мир, в который они попали на этот раз, был на удивление… обычным. Ни тебе постапокалиптических руин, ни фэнтезийных замков, ни киберпанковских неоновых трущоб. Обычный город с высотками из стекла и бетона, шумом машин и ровным гудением жизни. Они сняли квартиру в спальном районе — уютную, с современным ремонтом, панорамным окном и стандартным набором мебели, которая выглядела так, будто ее только что принесли из магазина.       Лололошка сбросил рюкзак у порога и, тяжело вздохнув, прошел в спальню. День был долгим, полным суеты и необходимости вникать в новые правила этого мира. Его бледное лицо выражало усталую отрешенность, синие глаза за стеклами очков безучастно скользили по бежевым стенам. Он был молчалив по своей натуре, а после таких встрясок потребность в тишине и одиночестве становилась физической. — Ну что, дом милый дом, — раздался за его спиной голос Джона, полный нескрываемой иронии. Тот влетел в комнату, словно ураган, его медные прямые волосы взметнулись от резкого движения. Очки с оранжевой оправой съехали на кончик носа, и янтарные глаза с любопытством обследовали каждую деталь. — Ничего так берлога. Смотри-ка, кровать двуспальная. Уже прогресс.       Ло не ответил. Он просто подошел к кровати и рухнул на нее лицом вниз, в мягкий прохладный пододеяльник. Он чувствовал, как каждую мышцу наполняет свинцовая тяжесть. Сквозь ткань доносился слабый запах чистящего средства — безликий и бездушный, как и весь этот мир.       Он слышал, как Джон похаживает по комнате, что-то открывает и закрывает, бормоча себе под нос очередную шутку про абсурдность их положения. Ло почти не вслушивался. Ему было хорошо. Тихо. Спокойно.       Внезапно шаги приблизились к кровати. Матрас прогнулся под весом Джона, усевшегося на край. Ло приоткрыл один глаз, наблюдая за ним из-под пряди каштановых вьющихся волос. Джон с деловым видом изучал прикроватную тумбочку. — Интересно, что тут предыдущие жильцы оставили? Зажигалки? Презервативы? Записки от бывшей? — он болтал без умолку, открывая ящик.       Ло хотелось заснуть, но любопытство, хоть и приглушенное усталостью, все же шевельнулось в нем. Он перевернулся на бок, опершись на локоть, и посмотрел на Джона.       Тот замер, а на его лице расплылась медленная, заговорщицкая улыбка. Из ящика он извлек аккуратный, туго свернутый клубок веревки. Не простой бечевки, а плотной, шелковистой на вид, ярко-алого цвета. — Опа, — протянул Джон, поднимая находку на уровень глаз. — А вот это уже интересно.       Ло нахмурился. — Зачем хранить веревки? Да еще и красные? В прикроватной тумбочке? — его голос прозвучал глухо, выражая скорее недоумение, чем осуждение.       Джон повертел моток в руках, и его янтарные глаза блеснули озорным огоньком. Он перевел взгляд на Ло, лежащего в измятом свитере и джинсах, сбитого с толку и уставшего. — Хм, отличный вопрос, — пауза была выдержана с театральным эффектом. — Может, для штор подвязывать? Или для спорта? А может… — он наклонился чуть ближе, и его голос стал игриво-соблазняющим, — хочешь, покажу?       Ло замер. Рациональная часть его мозга, та самая, что всегда была его опорой, тут же выдали ряд логических возражений. Это странно. Это небезопасно. Они не знают этот мир. Они не знают эти веревки. Джон шутит, он всегда шутит.       Но была и другая часть. Та, что устала от постоянной аналитики, от необходимости все просчитывать. Та, что смотрела на Джона — на его оживленное лицо, на искорки в глазах, на эту безумную, иррациональную уверенность, с которой он предлагал самые невероятные вещи. И эта часть, к собственному удивлению Ло, перевесила.       Он медленно кивнул, не отрывая от Джона своего спокойного взгляда. — Покажи.       На секунду в глазах Джона мелькнуло неподдельное удивление, будто он и сам не ожидал согласия. Но оно тут же сменилось азартом. — Серьезно? — переспросил он, все еще не веря. — Ты же предложил, — просто ответил Ло, снова опускаясь на спину и закидывая руки за голову. Он чувствовал, как по телу разливается странное, щекочущее нервы тепло. Доверие? Глупость? Адреналин? Он не стал разбираться.       Джон засмеялся, коротко и счастливо. Он отложил очки на тумбочку, следом за ним это же сделал и Ло. Мир за окном и внутри комнаты слегка расплылся, но стал как-то ближе, осязаемее.       Все началось с шутки. С неловких прикосновений, с смешков Джона, когда он стаскивал со Ло кофту, с его болтовни о том, какая у того бледная кожа и как на ней будет эффектно смотреться красный цвет. Ло покорно позволял делать с собой что угодно, наблюдая за процессом со стороны, как за интересным экспериментом. Он был рассудителен даже в этом — анализировал каждое движение Джона, каждый узел.       Но постепенно шутка стала уступать место чему-то другому. Воздух в комнате сгустился, наполнился тишиной, прерываемой лишь их учащенным дыханием. Болтовня Джона стихла, сменившись сосредоточенным молчанием. Его пальцы, вначале робкие, стали точными и уверенными. Он не просто связывал — он плел, создавая сложный, геометричный узор на теле Ло.       Тактильный контакт из случайного и неловкого превратился в намеренный и осмысленный. Ло, обычно не любивший излишние прикосновения, теперь ловил каждое. Холодная, скользкая шелковистость веревки и тепло рук Джона. Грубость кожи на его пальцах и нежность, с которой он проводил по предплечью, проверяя, не слишком ли туго. Ло закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям. Он чувствовал, как веревки обвивают его запястья, тянутся по груди, переплетаются на животе. Каждое прикосновение было будто маленьким открытием. — Ну как? Не давит? — голос Джона прозвучал тихо, прямо у его уха.       Ло лишь покачал головой, не в силах вымолвить слова. Он чувствовал себя… в безопасности. Странное, парадоксальное чувство, учитывая, что он был полностью обездвижен, лежа на кровати в чужом мире, связанный своим болтливым напарником. Но это было так. Контроль, который он добровольно отдал Джону действовал на него на удивление умиротворяюще.       Джон, видя его реакцию, продолжил. Его пальцы скользнули по шее Ло, к плечам, и он наклонился, чтобы оставить на его ключице первый засос. Губы были горячими, а зубы — остро-нежными. Ло ахнул, и его тело выгнулось в арку, насколько позволяли веревки. Это был не просто след, это была метка, утверждающая происходящее, делающая его реальным. — Тише, тише, — прошептал Джон, его дыхание обжигало кожу. — Все под контролем.       И Ло поверил. Он поверил так, как не верил никому и никогда, кроме Джона.       Потом были поцелуи. Глубокие, медленные, не оставляющие места для сомнений. Джон целовал его так, словно пытался передать через прикосновение губ все, что не мог выразить словами — все свои шутки, свою иронию, свою скрытую за этим нежность. Ло отвечал с той же безмолвной страстью, открываясь ему, как раскрывал бы самую сокровенную часть своего разума.       Когда Джон, наконец, вошел в него, Ло вскрикнул — тихо, сдавленно. Боль была острой, но быстротечной, она тут же растворилась в нарастающем валу удовольствия. Каждое движение Джона отзывалось эхом во всем его связанном теле, усиленное ограничением свободы. Он не мог двигаться, не мог отвечать, он мог только чувствовать. И он чувствовал все — каждый толчок, каждое изменение ритма, каждый сдавленный стон Джона у него над ухом.       Он был полностью обездвижен, и в этой беспомощности он нашел невиданную доселе свободу. Свободу от мыслей, от решений, от необходимости быть сильным и рассудительным. Он мог просто быть. Чувствовать.       Джон, обычно такой болтливый и саркастичный, теперь был краток. Его слова были обрывисты, как команды, как просьбы, как молитвы. — Ло… Смотри на меня.       Ло с трудом разлепил веки. Его синие глаза, обычно ясные и спокойные, теперь были затуманены желанием. Он встретился взглядом с янтарными глазами Джона, в которых плясали отблески закатного солнца, пробивавшегося сквозь окно. В них не было насмешки. Была только концентрация, темная, почти животная страсть и что-то еще… что-то нежное, что заставило сердце Ло сжаться.       Он почувствовал, как внутри него все натягивается, как струна. Веревки впивались в кожу, и это боль смешивалась с нарастающим экстазом, становясь его частью. Он видел, как меняется лицо Джона, как его глаза закатываются, губы размыкаются в беззвучном стоне. Это зрелище, эта полная потеря контроля со стороны всегда контролирующего Джона, стало последней каплей. Волна удовольствия накрыла Ло с головой, вырывая из его груди тихий, прерывивый вздох. Он почувствовал, как его тело затряслось в конвульсиях, а следом за ним, с низким стоном, оборвавшимся на полуслове, дрожь прошла по телу Джона.       Наступила тишина, густая и звенящая, нарушаемая только их тяжелым, выравнивающимся дыханием.       Джон медленно, чтобы не сделать ему больно, опустился рядом, касаясь его плечом. Его медные волосы были мокрыми от пота и прилипли ко лбу. Он смотрел в потолок, и на его лице застыло выражение глубочайшего изумления.       Ло лежал с закрытыми глазами, приходя в себя. Он чувствовал пульсацию в каждом месте, где веревки касались его кожи, он чувствовал тепло, разливающееся изнутри, он чувствовал тяжесть удовлетворенного тела. И он чувствовал легкое, почти неуловимое прикосновение пальцев Джона, лежащих на его запястье, прямо над узлом.       Прошло несколько минут, может, десять, может, больше. — Ло? — тихо позвал Джон, и в его голосе не было ни капли привычного сарказма. — Мм? — Я… — Джон запнулся, что было для него крайне нехарактерно. — Я, кажется, понял, зачем их хранят в тумбочке.       Ло медленно повернул голову и посмотрел на него. На его бледной коже проступали красные полосы от веревок, на ключице алел свежий засос. Его синие глаза, чистые и ясные, встретились с растерянными янтарными. И он улыбнулся. Тихо, почти невесомо. — Я тоже, — просто сказал он.       За окном горели огни незнакомого города, но здесь, в этой комнате, на этой смятой простыне, пахнущей теперь их смешанными запахами, было единственное место во всей Вселенной, которое имело для них смысл. И это было куда важнее, чем любая магия или технологии, которые они могли найти в этих мирах. Это было проще и сложнее всего на свете. Это было начало.