Внешность

Едва ли не первое, что Тонкс о себе узнаёт, — она метаморфомаг. Метаморфомагия — это способность изменять внешность по своему желанию, не прибегая к заклинаниям или зельям. Сбрасывать личины, точно змея старую кожу. Вылепливать черты лица, словно мягкую глину. Вживаться в любое тело, высокое или низкое, мужское или женское, молодое или старое. Тонкс с детства была метаморфомагом, полновластной хозяйкой своей внешности. Она могла стать кем угодно — Снейпом с его крючковатым носом, белокурой Марлин Маккиннон со старых фотографий Ордена или молодящейся Селестиной Уорбек. Тонкс могла бы стать даже красавицей, если бы захотела. Но она не хотела. Пусть даже ей, с её даром, это должно было быть проще простого. Просто для неё в самой красоте всегда было что-то чужое. Слишком иллюзорное, непривычное, отторгающее своей фальшивостью. Длинноногая блондинка с фарфоровой кожей и белоснежной улыбкой, глядевшая на неё из зеркала, когда ей хотелось экспериментов, была красива, но она никогда не была Нимфадорой Тонкс. Тонкс была неуклюжей и угловатой, нелепой и яркой, с фиолетовыми волосами и громким смехом, с испачканными чернилами пальцами и синяками на коленках. Тонкс получала взыскания каждую неделю, замысловато и со вкусом ругалась и проводила каникулы, учась летать снова и снова падая с отцовской метлы. Тонкс грызла ногти, рвала колготы и проливала тыквенный сок на блузки. Тонкс всегда была просто Тонкс, и этим всё сказано. *** — Тонкс? Кто это? — Которая метаморфомаг. — А, эта... — Слушай, а... как ты это делаешь? — Я метаморфомаг. — Слушай, а ты правда метаморфомаг? А в животных ты превращаться можешь? А в мужчин? А в меня можешь? Слушай, а ты прям вообще как угодно можешь выглядеть? А почему ты тогда не... Ну ты понимаешь. Ну ты поняла меня. Ну не сделаешь себя... Ну, красивой. Не, то есть, ты и сейчас нормально выглядишь, просто раз есть возможность, то почему бы не... Тонкс, погоди, ты куда? Есть люди красивые. Есть умные. Есть талантливые. Есть успешные, добившиеся чего-то трудом, способностями и харизмой. А есть Тонкс, которую можно описать одним лишь только словом, и всем сразу будет понятно, о ком речь. Тонкс, которую можно свести к её врождённой особенности, что досталась ей абсолютно случайно. Тонкс, которая стремится быть остроумной, храброй, интересной — но для всех она навсегда будет в первую очередь Метаморфомагом. Даже на обучении в тренировочном центре мракоборцев, где Тонкс выкладывается изо всех сил, чтобы показать себя с лучшей стороны, она остаётся для всех всего лишь Девчонкой Которая Может Сделать Себе Розовые Волосы. Достижение века. Да, это круто — получать высшие баллы за маскировку без всякой подготовки, но это не значит, что остальные предметы даются ей так же легко. Тонкс трижды пересдаёт выслеживание, каждый день занимается полётами и тренирует физическую выносливость, до автоматизма отрабатывает заклинания и по полночи сидит за Уставом и методичками. И всё равно обучающие их матёрые мракоборцы — а также другие новобранцы (преимущественно атлетического телосложения парни) — в лучшем случае посмеиваются над ней, а в худшем — просто не замечают. И даже когда Тонкс всё-таки выпускается (первая девушка за пять лет!), после стольких слёз, истерик, шишек, травм и нервных срывов, перетерпев девять кругов ада три года в этой мозгодробильной мясорубке, что по ошибке называется Центром подготовки мракоборцев, и официально устраивается в Министерство, проходит немало времени, прежде чем в ней начинают видеть что-то больше, чем Просто Девчонку Ну Эту Которая Внешне Такая. И то это на девяносто процентов заслуга Грюма, ставшего её в какой-то мере покровителем. Грюма, увидевшего в ней потенциал и убедившего главу Комиссии дать ей шанс и позволить ей пересдать ту проклятую слежку. Грюма, видимо, запомнившего её после того случая, когда она на первой практике (то бишь, на реальном полевом задании), отбившись от команды, ухитрилась первой наткнуться на вампиров и удержать их до прибытия услышавших её матерные вопли товарищей. Тонкс сцепляет зубы, когда Долиш просит её принести кофе и улыбнуться. Тонкс послушно возвращается с полной кружкой и старательно улыбается — что выглядит ужасно, учитывая, что она преображается в Грозного Глаза Грюма — а за два шага до Долиша спотыкается о собственную деревянную ногу, и горячий кофе выливается прямо на Долиша. Ей требуется год безупречной службы, два десятка успешных вылазок и энное количество выходок наподобие этой, чтобы её мало-помалу начали запоминать как Тонкс. *** Что, слабо показаться такой, какая ты есть? Уродка. Да не, правильно делает, что притворяется. Я видела её в душе, когда она была собой. Тощая и сутулая, и волосы как линялая тряпка. Что, нравится тебе притворяться красоткой? Думаешь, что ты лучше других? Думаешь, никто не знает, какая ты уродина? Это очень глупо, но четырнадцатилетняя Тонкс — Тонкс-которая-может-выглядеть-как-угодно-и-прекрасно-это-знает-спасибо-большое — порой без шуток завидует подругам и их ритуальному отношению к красоте. Рядом с ними Тонкс ощущает себя неоперившимся гадким утёнком среди изысканных лебедей, ребёнком среди взрослых, деревенским одуванчиком, невесть как попавшим на розовую клумбу. Китти Саммерс каждый вечер растирает тощие бёдра сухими щётками, Агата Смит каждый день встаёт в шесть утра, чтобы соорудить сложную укладку, Марта Пламмер по весне гордо начинает отказываться от ужинов — и все они будто оказываются посвящёнными в какой-то особый, взрослый, женский мир, куда Тонкс словно по ошибке забыли позвать. Как если бы она пропустила неделю в больничном крыле (ну, там, например, квиддич, бладжер, падение, перелом шейки бедра, все дела) — и, вернувшись, обнаружила, что без неё прошли какую-то очень важную тему в Трансфигурации, и теперь все вокруг всё понимают, а она одна — нет — так и здесь она словно упускает нечто важное, базовое, как бы по умолчанию понятное для всех, но обошедшее её стороной. И порой Тонкс — Тонкс-которая-может-создать-себе-любую-внешность — пытается нагнать эту так и не понятую тему. Закупается ящиком косметики, скрывает природный румянец кремом — у других это называется "создать однородный тон" — чтобы нарисовать румянами новый, выщипывает брови в одном направлении и дорисовывает в другом, стирает одни черты и создаёт другие, чтобы получить — как там говорится? — естественный образ. "Я не понимаю, если тебе так принципиально иметь, условно, яркие ресницы, то почему ты сразу не можешь создать себе нужные? Ты же Метаморфомаг. И не надо всех этих мучений — говорит Чарли, когда Тонкс жалуется ему, что Мадам Помфри еле выудила у неё кусочек туши, невесть как попавший под верхнее веко. — Или конечная цель как раз и есть настрадаться?" И Тонкс всё чаще кажется, что он прав. Ей не нравится ощущение чужой кожи на своей собственной, слипшиеся ресницы, которые нужно каждый вечер промывать — однажды она забывает перед сном стереть макияж, и часть боевого раскраса оказывается на подушке — не нравится оставлять отпечатки на чашках и стаканах. Не нравится невозможность умыться, чесаться, бегать под дождём... Не нравятся каблуки, словно созданные для того, чтобы падать с лестниц и ломать лодыжки. Не нравятся длинные ногти, с которыми нельзя даже толком сжать кулак, чтобы дать кому-нибудь в нос. Не нравятся юбки, в которых нельзя лазать по деревьям. И как бы она ни пыталась понять, как правильно любить себя, эта способность заботиться о себе остаётся для Тонкс абсолютно чуждой. И потом, у неё есть куда более важные вещи, куда она может потратить своё время. А если кому-то не нравится, что она, вместо того, чтобы час замазывать прыщи на лбу, просто наколдует себе чёлку подлиннее — то может запихнуть свои претензии себе в задницу. *** — Никогда бы не подумала, — потрясённо говорит Джинни, откладывая в сторону очередное медное блюдо. — Ты всегда мне казалась такой уверенной... — Ты тоже, — отвечает Тонкс, оглядывая своё отражение в подносе. Они сидят в подвальчике штаб-квартиры Ордена Феникса (когда два месяца назад Грюм впервые пригласил её на собрание, она думала, что взорвётся от восторга), и Тонкс уже всей душой ненавидит эти бесконечные посудины, которые они натирают четвёртый час (словно чистота котлов способна как-то приблизить их к победе над Тем-Кого-Нельзя-Называть), что навевает на неё определённые воспоминания о взысканиях у Снейпа. Тонкс делится этой мыслью с младшей Уизли, и та понимающе хмыкает, рассказывая, как Снейп однажды заставил её вручную собирать бубонтюберовый гной. Рон, близнецы и Сириус разгребают антресоли, пока Гермиона помогает Молли готовить обед — Тонкс была бы рада помочь, но Молли почему-то старается давать ей задания подальше от кухни — а Джинни в очередной раз поругалась с Молли из-за какой-то ерунды — и вот они сидят здесь вдвоём. Тонкс нравится Джинни, она яркая и насмешливая и в самом хорошем смысле чокнутая, и этим напоминает Тонкс её саму. Они быстро находят общий язык, и очень скоро у них не остаётся друг от друга никаких секретов (с учётом, разумеется, того, что Тонкс дала Молли слово не говорить Джинни о делах Ордена). Джинни рассказывает ей о своей детской влюблённости в Гарри ("Это всё давно в прошлом" — повторяет она раза четыре), о дневнике Реддла, о том, как Гарри и Рон спасли её... У Тонкс разрывается сердце, когда она слышит эту натянутую отстранённость в голосе Джинни ("Знаешь, мне до сих пор сложно привыкнуть, что Том это Сама-Знаешь-Кто. Это нормально?"), и ей очень хочется дать Реддлу хорошего маггловского пинка. А пока она рассказывает свои истории. Часть из них касается Чарли (Джинни хихикает, когда Тонкс упоминает о том, как Чарли однажды на спор съел тридцать шоколадных лягушек, а потом два дня мучился от расстройства желудка), часть — забавных случаев с работы, а часть — моментов куда менее весёлых (например, когда на четвёртом курсе Бетси Розье со Слизерина заперла её в пустом классе, предварительно вытащив волшебную палочку, чтобы она не смогла открыть её Алохоморой). Тонкс пытается выписать сложную фигуру палочкой, которую когда-то показывала ей мать — по генеральному замыслу, это должно было отчистить наиболее въедливое пятно — но поднос остаётся в неизменно заляпанном состоянии. — Ай, ладно! Домашние чары — это явно не моё, — фыркает она и, переведя взгляд на Джинни, становится серьёзнее. — Слушай, мне двадцать три года. Это я сейчас вся такая умная, а вот в твоём возрасте... Естественно, было всякое. И с матерью ругалась, и с ума сходила по Локхарту, и из дома убежать с Чарли мечтала, чтобы изучать драконов. Вот сейчас по мне ни за что не скажешь, что надо мной лет до тринадцати все смеялись и называли уродкой. Я ещё тогда обижалась, дура, плакала... Только потом дошло, что они мне завидовали — я-то как угодно могу выглядеть, а им живи как есть. А тогда, без шуток, переживала... На четвёртом курсе вообще перестала пользоваться даром, чтобы лишний раз никого не раздражать, думала: буду просто вести себя как все. — И как? Получалось? — хмыкает Джинни, и Тонкс сдувает с лица выбившуюся прядь — а потом, подумав, становится абсолютно лысой, — и продолжает колдовать над подносом. — Да ну брось! Где я — а где "как все"? Нет, я честно пыталась. Вставать на час раньше, чтобы морду намазать, на диетах сидеть, ногти рисовать... А потом думаю — нет, ну не ерундой ли страдаю? Больше, чем на месяц, меня со всеми этими процедурами не хватило. Не быть мне красоткой, — театрально сокрушается она, и Джинни закатывает глаза, требуя не прибедняться. *** Ещё с детства её всегда стыдила за это мать. Ты же леди, Нимфадора. Нимфадора, что это за мальчишеские замашки? Ты же девушка. Как можно грызть ногти? Почему мантия такая мятая? Нимфадора, только не говори, что собираешься надеть этот свитер при гостях! Андромеда же, даже став Тонкс, остаётся истинной Блэк. Аристократическое воспитание, как-никак: королевская осанка, дорогие духи и со вкусом подобранный гардероб — вот воплощение элегантности и женственности. А Тонкс... Тонкс всегда была просто Тонкс, мальчишеской, взрывной, бесшабашной и неуклюжей. Со страстью к неприличным анекдотам и с громким, абсолютно немелодичным смехом. Чьими кумирами в детстве были Джо Марч и Пеппи Длинныйчулок. И чьим лучшим другом был Чарли Уизли, с которым они то и дело куда-нибудь влипали. Нет, Тонкс, конечно, восхищается своей матерью — всегда стройной, красивой, великолепной — вот только знает слишком хорошо, что ей такой не быть. В конце концов, амплуа красавицы выходит далеко за рамки внешности. Это изящная неторопливая походка, приятный голос, лёгкий ореол таинственности. Это томный взгляд из-под ресниц, нарочитая беспомощность и утончённая хрупкость. Короче говоря, всё то, к чему Тонкс не имеет ровно никакого отношения. — Так вот о чём я говорю, — рассуждает Тонкс, намывая тяжёлый таз, — не работает это, когда пытаешься быть кем-то, кроме того, что ты есть. Ты думаешь, этим всё и ограничилось? Меня вообще куда только не заносило. И красавицей быть пыталась, и, наоборот, на внешность плевала, и как только себя не переделывала... *** В пятнадцать лет Тонкс впервые влюбляется — и, разумеется, сразу капитально, теряя остатки здравого смысла и самосохранения. Он на два года старше, безумно красив и играет в квиддич — и Тонкс, естественно, готова летать от эйфории, что из всех девушек Хогвартса он выбрал именно её. И, конечно, ей хочется, чтобы он ею восхищался. Это потом мракоборец Тонкс будет носить тяжёлые берцы, фиолетовые волосы и нос пятачком — наплевав на мнение окружающих и жизнерадостно подмигивая своему отражению в зеркале — Тонкс же вида "пятикурсница, идиотка обыкновенная" быть собой ещё не умеет. Тонкс моделирует себе грудь побольше и талию поменьше, рост повыше и ноги подлиннее, нос потоньше и зубы побелее. Тонкс крутится перед ним, счастливая, что он доволен ей, и когда их отношения доходят до кульминации, она рада, что её тело полностью отвечает его вкусам. А потом она случайно обнаруживает его с другой — совсем не высокой, не фигуристой, не длинноволосой и не красивой — и иллюзия идеальности в её розовых очках рассыпается стёклами вовнутрь. В шестнадцать лет Тонкс принимает решение никогда-никогда не быть красавицей. Андромеда приходит в отчаяние, когда дочь неделями отказывается мыться, заплетает волосы в дреды и прокалывает нос и бровь. Никто не знает, будет ли Тонкс завтра тростинкой или кубышкой, и не собирается ли она принимать обличье скрюченной старухи. И только Теду Тонксу хватает терпения убедить её, что не стоит быть своей внешности врагом. И Тонкс осторожно начинает учиться пользоваться своим даром. Экспериментирует со стилем, типажом, цветом. Не стремясь сделаться ни уродкой, ни красоткой — скорее, пытаясь нашарить истинную себя. Тонкс даёт себе слово никогда больше не переделывать себя в угоду другим и не пытаться гнаться за идеалом, забывая своё настоящее лицо. И, мало-помалу, она становится союзником своему дару. Безусловно, есть и побочные эффекты: скажем, её фирменная неуклюжесть — за год Тонкс так часто меняет обличье, что напрочь утрачивает ощущение своих габаритов и может запнуться о собственные ноги или врезаться плечом в стену. Иногда Тонкс даже чувствует себя чужой в собственном теле. Однако она не может быть кем-то, кроме себя. Она Метаморфомаг. И она им будет. *** Когда в её жизни не остаётся переживаний о внешности, как-то незаметно появляется время на саму жизнь. Её последний год в Хогвартсе полон самых ярких красок, и Тонкс (такая, какая она есть + единственное изменение в виде розовых волос) наконец-то чувствует себя собой. Её однокурсницы уже давно не завидуют ни ей, ни её дару — и внезапно оказывается, что все они, в общем-то, прекрасные волшебницы, и Тонкс неожиданно для себя самой оказывается принятой в их круг, о чём раньше не могла и мечтать. Магглорождённая Китти Саммерс рассказывает им о всяких маггловских изобретениях, Агата Смит планирует стать магическим зоологом, а Марта Пламмер приглашает их всех к себе на каникулы. Слизеринцы тоже не рискуют задевать её — у Тонкс слишком хорошая реакция и слишком богатый арсенал заклятий. А ещё Тонкс больше не видит врага ни в юбках, ни в ярком макияже — разве что каблуки так и не носит, с успехом спотыкаясь и без этого. Её женственность перестаёт казаться чужеродной и опасной; и идея, что нужно обязательно быть непохожей на других девочек, чтобы быть интересной, теряет всякую привлекательность — теперь Тонкс, напротив, кажется странным считать, что в женственности есть что-то по умолчанию плохое. Тонкс зачитывается сентиментальными романами, слушает Селестину Уорбек, и в её гардероб триумфально возвращается розовый, который она перестала носить лет в десять. Тонкс активно ходит на свидания и обливает незадачливых кавалеров супом, едва те заикаются о том, чтобы ей что-то в себе поменять. После выпуска Тонкс отправляется с матерью по магазинам — и винтажный стиль оказывается достаточно изящным и одновременно вычурным, чтобы устроить их обеих. А полностью контролируемые способности метаморфомага оказываются неплохим подспорьем в обучении на мракоборца. Если уж её дар связан с внешностью, то она может обратить его на что-то действительно полезное. *** В двадцать четыре Тонкс приходится познать все грани метаморфомагии. Со смертью Сириуса (которую так легко можно было предотвратить, сумей она, Тонкс, остановить безумную тётку!) Тонкс проваливается в вязкую и мутную пелену безнадёги. Да, это не первый случай, когда кто-то из сослуживцев умирает у неё на глазах, но именно эта гибель отдаёт ощущением такой горькой несправедливости. Сириус был её любимым дядей, он был ещё молод, он заслуживал того, чтобы жить, чтобы увидеть конец войны, чтобы застать тот момент, когда с него снимут обвинения, чтобы стать свободным человеком... Если бы она оказалась квалифицированнее. Спустя две недели после столкновения с Пожирателями в Министерстве Тонкс выписывают из Мунго, и она по привычке аппарирует в штаб — потому что куда ей, в самом деле, ещё деваться. Дом на площади Гримо почти пуст — за исключением одного-единственного человека — по случайности, именно того, чья боль равняется боли её и Гарри — и Тонкс странно видеть Ремуса — терпеливого, кроткого, рассудительного, хладнокровного Ремуса — настолько сражённым горем. На его лице мокрые дорожки слёз, костяшки рук сбиты в кровь, а в пустых серых глазах застывает волчья тоска — и их бросает в объятия друг друга. Им обоим нужно забыться, обрести опору, ощутить, что такое — быть живыми. Они флиртовали между собой год, трижды были на свиданиях и всякий раз потом Ремус настаивал, чтобы проводить её до дверей дома — но ей ни разу ни удавалось добиться от него чего-то большего, чем старомодный и целомудренный поцелуй руки. Сейчас же от его сдержанности не остаётся и следа — Тонкс даже кажется, что она видит волка в теле человека — и его привычные "Нет, Тонкс, ты не понимаешь", "Мы не будем этого делать", "Я слишком стар для тебя/беден/опасен" оказываются забыты. Эту ночь она проводит в его комнате, и они выплёскивают друг на друга всё — боль, горе, тоску, одиночество, тревогу, страх за будущее — а утром Тонкс просыпается в пустой холодной постели. Она застаёт Ремуса внизу — его глаза смотрят куда угодно, только не на неё — и спросонья не может осознать его шквала торопливых раскаяний. Это всё было ошибкой... Оскорбление памяти Сириуса... Сейчас не время... И вообще не время... Они не должны были этого делать... Он не должен был терять контроль... Им обоим нужно это забыть и жить дальше... — Стоп. Ты же меня любишь. А я тебя. Что значит "забыть"? — спрашивает напрямую Тонкс, и Ремус снова начинает рассыпаться в сожалениях. И когда хлопок двери возвещает об его уходе, а колени Тонкс сами собой подгибаются, заставив её безвольно сползти по стенке, она узнаёт, что такое настоящее отчаяние. Этот год проходит в странной пустоте, вялой, аморфной, поглотившей её всю. Тонкс механически ходит на работу, послушно ест еду, которую суют ей коллеги, иногда плачет на кухне у Молли — но внутри неё абсолютная серость. Тонкс знает, что выглядит отвратительно, но не может найти ни каплю красок, чтобы оживить мышиный цвет волос и потухшее лицо. Для неё, метаморфомага, внешнее и внутреннее слишком сильно переплетено. Тонкс теряет себя всю — настроение, жизнелюбие, надежду, цели, краски, магию, внешность. Смерть Сириуса. Разрыв с Ремусом. Мысли о том, как было бы здорово, убей Беллатриса её. А потом они вдруг снова вместе — сражаются бок о бок — Тонкс как всегда спотыкается и падает — и Ремус в один миг оказывается рядом — Тонкс, ты в порядке? — О, слава Мерлину! — и один только звук его взволнованного голоса разбивает эту серость. А дальше — дальше всё закручивается слишком быстро. Больничное крыло. Яростная Флёр, заверяющая Молли в своей преданности Биллу. Ощущение действительно начавшейся войны — войны, которую у них так мало шансов пережить — а значит, к Мордреду сомнения, разницу в возрасте, риски и опасности. Тонкс не знает, сколько времени ей отпущено, но всё его она хочет провести с Ремусом — и сейчас даже он не может с этим спорить. Когда она оказывается в его объятиях, пустота отступает. — Тонкс... У тебя волосы розовеют. *** Они-таки опережают Билла и Флёр — Билл добродушно подтрунивает по этому поводу, а Флёр, улыбаясь, одаривает их лучезарным поздравлением. Флёр как всегда прекрасна — женственная стройная фигура, струящиеся серебристые волосы, правильные черты лица — и лет десять назад Тонкс не преминула бы прикинуть на себя её безупречную внешность — но Тонкс уже давно не пятнадцать. Тонкс носит берцы, винтажные юбки и розовые волосы — и знает, что может быть только собой, и никем иным. И Ремус принимает её. Неуклюжей, нелепой, странной, громко смеющейся и отчаянно ругающейся — такой, какая она есть. Ремус видит в ней что-то большее, чем внешность. Её доброту, её смех, её жизнерадостность, заботу, упрямство, отвагу... Истинную красоту, с улыбкой добавляет он, когда Тонкс садится к нему на колени и целует его в щетинистый подбородок. На пятом месяце у Тонкс дико секутся волосы и отекает лицо, и даже метаморфомагия бессильна справиться с физиологией. Андромеда, в доме которой они сейчас живут, всё ещё выписывает "Пророк" — нужно знать, о чём говорят враги — и Тонкс хмуро разглядывает страницу, посвящённую уходу за собой, на которой красуются накрашенные костлявые ведьмочки с плоскими животами, так не похожими на её раздувшееся чрево. — Скучаю по временам, когда я выглядела как женщина, а не как бегемот, — мимоходом роняет Тонкс, и сидящий за книгой Ремус изумлённо вскидывает на неё глаза. — Тонкс, — говорит он, откладывая книгу, подходя ближе и обнимая её, — Ты носишь под сердцем нашего ребёнка. Разве это может быть не_женственно? И когда Тонкс впервые прижимает к груди малыша, и Ремус плачет от счастья, и её волосы, мышиные во время беременности, становятся ярко-бирюзовыми, — её мир расцветает самыми яркими красками. Тонкс метаморфомаг, но она знает, что она куда больше, чем это. Тонкс мракоборец, боец, пуффендуйка, друг, волшебница, дочь, жена и мать. Яркая, сильная, женственная, любимая и любящая. Ну и красивая, кстати, тоже.