По-(не)настоящему

      — Плесни мне чего покрепче, усатик. День был непростой.        Хаск вскидывает голову, чувствуя, как на загривке шевелится шерсть. Он трет глаза. Еще раз, когда образ не проходит. Пытается вспомнить, сколько алкоголя выпил, и достаточно ли этого количества для галлюцинаций.        Энджел не исчезает.        — Эй, ты в порядке?        Его ужасно высокая, тонкая фигура и впрямь стоит перед баром. В очередном вызывающем наряде с рук Валентино. С размазанной тушью под глазами и усталой улыбкой на стертых губах. С въевшимся в мех шлейфом клубники и сигарет.       Энджел выглядит так же, как и в тот роковой день.        Таким, каким его будет помнить Хаск до самого скончанья Ада.        — Хаск?        Изящная паучья рука возникает перед лицом бармена, машет, пытаясь привести его в сознание, но все тщетно. Хаск чувствует, как слабеют ноги, когда он ловит эту руку и аккуратно, веря, что она рассыплется от одного неверного движения, проводит по ней когтями.       Мех такой же белый, такой же мягкий, такой же исчерченный полосками — ни одна из них не исчезла, не изменила своего контура. Вот они все: раз, два, три... По три на каждом из четырех предплечий. Под лапами ощущается тепло — живое, настоящее тепло, как у тех, кто не является сном или видением. Хаск переводит взгляд с руки на лицо Энджела, с лица Энджела на руку, и перестает понимать, дрожит ли бар сейчас или он сам.        Значит ли это?..        Хаск боится думать.        — Неужели ты настоящий?        Энджел смотрит непонимающе, на его губах застывает попытка усмешки.        — Конечно, котик, как же еще?        Изящная, теплая, настоящая рука легко выскальзывает из нетвердой хватки когтей Хаска, невесомо касается его лба и тут же исчезает, но ему кажется, что это прикосновение длилось ровно вечность. Энджел поджимает губы в нерешительности и смешно хмурится — так же, как и всегда, когда он не может что-то решить.        — Уж не заболел ли ты часом? То есть, я не помню, есть ли у нас здесь, в Аду, простуда, но вид у тебя неважный.        Зато он выглядит прекрасно. С этим размазанным макияжем, с безвкусной, рваной одеждой, с померкшими глазами, для Хаска Энджел красивее любой древнегреческой статуи, ярче самой заметной звезды и нежнее бабочки, приколотой к рамке.        Он падает на стул, сразу же приобнимает барную стойку и проводит кончиком пальца по краю рюмки. Хаск, как загипнотизированный, хватает бутылку — амаретто или виски, он сам не осознает, — наполняет стакан доверху. И позволяет гипнотизировать себя дальше, глядя на то, как остатки помады становятся следом на граненом стекле.        — Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — почему-то продолжает Энджел, и его глаза, обычно полные игривости, кажутся немного печальными. — Неужели у меня настолько ужасный вид? — голос замирает, становится аккуратнее. — Или это Аластор?        «Это ты, Энджел» — просится сорваться с языка, но Хаск вовремя его прикусывает. Вместо этого он роняет:        — Вовсе нет. И не стоит лгать хотя бы мне: ты прекрасен.        Энджел цепенеет.        — Я?        Хаск готов потерять себя, когда отвечает:        — Ты.        Краем глаза он видит все ответы на свои вопросы, замечая, как по углам Отеля слишком необычно сгущается тьма, а огни судорожно дрожат.        Жаль только, что Хаск не хочет им верить.        Он желает верить лишь Энджелу, поправляющему лямку своего ужасно тонкого топа. Энджелу, стирающему с губ остатки рыжего алкоголя так, словно это какой-то пустяк, а не самая завораживающая вещь в мире.        — Как ты? — Хаск даже не чувствует, как вопрос слетает с его уст.        И снова наливает из бутылки в рюмку Энджела, не жалея ни грамма на то, чтобы опять увидеть его пальцы на смазанном бордовом.        — Я? — смешок. — Знаешь, странный вопрос в наших-то реалиях, но... — Энджел застывает с шотом в руке. Его прямой взгляд создан пронзить Хаска, как ангельский клинок. — Но что, если я скажу, что сейчас мне хорошо?        И кажется, что сами стены Отеля застыли в ожидании ответа. Что даже сумрак решил на секунду отступить и услышать его.        — Тогда... — Хаск медлит, прижимая уши. — Тогда я буду почти счастлив.        — Почему же почти?        Энджел прячет смущение за стаканом, это незамысловатое, очаровательное смущение, которое никак не клеится с его образом, и Хаск правда хочет верить ему. Верить во все это.        Просто иногда не получается.        — Потому что ты — всего лишь сон, — шепчет Хаск и зачем-то улыбается.        Он бы все равно смирился с этим, не так ли?        На лице Энджела мелькает недоумение, слишком отчаянное для того, чтобы быть простым. Появившаяся усмешка тотчас становится ломаной, застывшей на губах будто случайно.        — Сон? — он пытается засмеяться. — Это шутка такая? Если да, то скажу тебе честно: весь свой юмор ты вытравил алкоголем.        Хаск медленно, как будто может спугнуть, выходит из-за барной стойки. Ворс ковра расплывается под его шагами, сумрак цепляется уже за потолок; Отель взволнованно вздыхает. Когда лапы снова касаются изящных, теплых, ненастоящих рук, они не чувствуют изменений. Полоски остаются такими же. Даже контур не зыблется.        Их можно посчитать.        — Ты точно не в порядке, — раздается сверху шипение.        Раз. Два. Три. По три на каждом из четырех предплечий.        — Хаск, давай... давай мы снова присядем, ты дольешь мне эту бутылку, и я расскажу тебе о том, почему Валентино без очков — полный идиот? Серьезно, сегодня такая история приключилась...        — Энджел.        Хаск уже знает ответ на свой самый первый вопрос. Надеяться в Аду — глупая вещь. В последнее время он стал часто вестись на глупые вещи...        — Я же не призрак, Хаск. — Почти мольба. — Я здесь. И не собираюсь исчезать.        Повестись на еще одну Хаск себе позволить не может.        — Ты уже это сделал, Энджел.        И тьма, как будто ожидавшая именно этих слов, сплошным черным вихрем бросается на них, забирает в удушающие объятия, охватывает призрачной паутиной. Ей больше не нужны углы, потолок и даже весь Отель — она хочет поглотить лишь их двоих, став жутким погребением потерянных душ.        Все, что чувствует Хаск, когда тьма накрывает его, — шлейф клубники и сигарет.        Холод наступает слишком резко.        Хаск трясется, шипит, отталкивает одеяло и натыкается на пустоту. Вокруг него до сих пор темнота, такая плотная, что ему кажется, будто у кошмара нет конца. Что-то начинает недовольно шевелиться под боком и повизгивать.        Но вот глаза Хаска привыкают к мраку, и он узнает силуэт шкафа, изгибы кровати и узор паутины на стене. А вместе с ними, на мгновение позже, пустые бутылки, вихри разбросанных вещей и осколки на полу.        Комната Энджела.        Значит, точно всего лишь сон.        Значит, Энджела все-таки нет.        Значит, снова будет больно.        Хаск опускается на кровать и лапой находит проснувшегося Наггетса. Поглаживания приносят питомцу спокойствие, и вскоре он опять прижимается, засыпая, к кошачьей шерсти.        Хаск прислушивается к его сопению и не знает, хочет ли он еще хоть когда-нибудь в этой вечности заснуть снова.