Aedd Ginvael

Аваллак'х просыпается не сразу. В принципе тот факт, что он вообще это делает, уже чудо — по человеческим меркам, конечно. Как бы они не стремились, а виртуозности эльфских Знающих людям не достичь — не сейчас, ни через тысячу лет. Магия не вплетается в их суть, не обвивает тугой лозой каждую кость. Они всего лишь гости. С другой стороны, кто бы из эльфов захотел пачкать руки. Кому еще нужна Ласточка, как не им. Его лихорадит несколько коротких мгновений, в течение которых он не осознает ни себя, ни мир вокруг — голос его чужой совершенно, скользит, прорезает горло, но не подчиняется. Он что-то говорит. Даже отвечает. Память утягивает в омут. Йеннифэр все время находится подле него — ему не нужно открывать глаза, чтобы это узнать, достаточно ее жесткой, хотя и искусной — опять же, по человеческим меркам — магии. Она сидит с ним час-два-десять, пока он спит или пребывает в забвении, а, даже когда приходит в себя и мысли в его голове не сливаются в текучую биомассу, Йеннифэр никуда не девается. Пожелать доброго утра она ему явно не в состоянии. Он не знает, что это за помещение: не похоже на тюрьму, но и гостевые комнаты не напоминает. Кровать, наверное, проскрипела бы под ним, попробуй Аваллак'х двинуться, но любая попытка оканчивается ломотой в теле и мерзкой слабостью, растекающейся по костям. Йеннифэр стискивает зубы и угрожающе мотает головой на его попытки: ее лицо бледное, выцветшее и посеревшее, закрыть глаза ей не позволяет только пустельга, сидящая на коленке и периодически клюющая хозяйку в бедро. Заклинание было снято… плохо. Аваллак'ху не нужно быть полумертвым, чтобы это понять, но в данной ситуации спасибо, что вообще расколдовали. Даже эльфийские Знающие с проклятиями на Единой Речи справляются от случая к случаю, а тут человек еще и в таких экстремальных условиях. И сидит ведь, держит его. Хотя местоположение Ласточки им известно, а самоуверенности в своих силах у людей всегда было хоть отбавляй. Наверное, поэтому Аваллак’х больше и не двигается. Упорство у чародеев одно на всех. В комнату периодически заходят другие: старый ведьмак с седыми волосами или более молодой — с шрамами, пересекающими правую часть лица. Они приносят эликсиры и еду, но Йеннифэр жестко говорит, что для расспросов пока рано: еще хотя бы день, пока организм Аваллак’ха не окрепнет окончательно. Ведьмаки с ней не спорят, а сам Аваллак’х не видит смысла: у него еще есть дела в этом мире. — Сколько ты не спала? — единственное, что он спрашивает, замечая, как дрожат ее руки — как срывается непокорная магия, искрами резвится до локтей. Они на войне, а чародеи — на двойной. Это нормально — чем-то жертвовать, Аваллак’х знает, Йеннифэр знает тоже. Сон — не самая большая проблема в их ситуации. И потому он не удивляется ее лаконичному ответу: — Отоспись за нас двоих. ** Уже через день он ощущает себя много лучше: в состоянии пошевелиться, встать и даже слегка доковылять до окна, чтобы распахнуть его нараспашку. Каэр Морхен, надо же. Если и были места в этом мире, где он предпочел бы быть, то Каэр Морхен занял бы не последнее место. Ведьмаки приволокли сюда вторую кровать, на которую и уложили Йеннифэр — прямо так, не снимая обуви. Она спит не так чутко, как Ласточка или ее приемный отец, но даже во сне продолжает сражаться. Сжимает пальцы, а может, чье-то горло, руку или посох. На кровать возвращается он медленным шагом, ощущая, как мышцы, отвыкшие от нагрузок, превращаются в желе. Дело практики, пара дней и эликсиров, и все будет в порядке. На дворе почти полдень, когда их в очередной раз проведывают: тот самый ведьмак с шрамом на пол-лица, в его руках очередные эликсиры и порция еды, хотя Аваллак’х не может с уверенностью довериться организму. — Добрый день, — негромко кивает ведьмак. — Добрый, — его голос — сиплый, сломанный — звучит почти что жалко, и Аваллак’х делает глубокий вдох, чтобы взять себя под контроль. — Это для восстановления сил, регенерации поврежденных внутренних тканей и лучшего усвоения пищи, — перечисляет ведьмак, будто бы Аваллак’х и сам не чувствует знакомые запахи трав и заклинаний. Вслух, однако, ничего не говорит — сил нет, да и ведьмак явно Знающего впервые видит. Хотя бы вежлив. — Я Эскель. Твое имя мне уже сообщили. Приятно познакомиться. Йеннифэр советовала тебе больше спать, но если у тебя есть вопросы, то могу ответить. Эскель бросает украдкой взгляд на Йеннифэр, но она измотана настолько, что едва ли ее разбудит сам Гон. — Да, — кивает Аваллак’х. Пара вопросов у него определенно есть. ** Аваллак’х ни эмоцией не выдает, сколь смешным, нелепым и наивным считает их план: собрать все возможные силы (состоящие из скольки? десяти? пятнадцати людей?) и драться с армией Гона до победного. Глупо и безрассудно — от них ничего не останется, едва Охота ступит на эти земли, от замка тоже — только руины, в которых он уже лежит. И очередные трупы — трупы, которые некому будет оплакать. Аваллак’х смотрит на Эскеля — молодого ведьмака, возраста примерно Гвинблейдда — и понимает, что он это знает. Что все эти дыры в замке, в их обороне и огневой мощи ему давно известны. У нас нет другого выхода, вот и все, что говорит ему Эскель — молчаливо и незримо. Стертыми до мяса руками и шрамами, покрывающими открытые части кожи. То же самое говорят и другие ведьмаки — Ламберт, косящийся на него с подозрением, и Весемир, что явно старше их всех. Они не верят в победу в этом бою — неравном и пустом. Они верят только в меч и самих себя. Возможно, будь такие люди подле Лары все бы сложилось иначе. Аваллак’х позволяет себе эту мысль небрежным штрихом — случайной весточкой, отголоском света. В комнате, что ему выделили, все еще спит Йеннифэр — такая же бледная и усталая, как в первый раз, и он тоже ложится в постель, думая, что хотя бы одной носительницей Старшей Крови да повезет. ** Он впадает в полудрему — тяжелая кататония возвращается, потревоженная его внезапным всплеском сил, и следующие несколько дней он вновь с трудом передвигается, говорит и дышит, предпочитая в уединении медитировать. Йеннифэр от своего долгого сна просыпается если не рывком, то очень рвано и резко — быстро оглядываяся, стратегически оценивая обстановку, и останавливается на нем с безмолвным вопросом. — Пока все в порядке, — верно угадывает его Аваллак’х, отмечая, как слегка расслабляются ее плечи. Его собственный голос дрожит — дрожит так мерзко, как не пристало Знающему, но он столь слаб, что не может с этим ничего сделать. — Сколько я проспала? — Около полудня. Йеннифэр недовольно поджимает губы, шатаясь на ослабевших ногах, но все равно встает, разминая затекшие мышцы. — Как ты себя чувствуешь? Не отвечай, вижу, что паршиво. Ее пальцы застывают около глаз в попытке их протереть, но размазанный макияж поправлять придется еще дольше. Йеннифэр слепо нашаривает рукой эликсир, делает несколько глотков и садится на стул, на который кто-то из ведьмаков любезно подложил подушечку. Магия вновь проникает внутрь него — стоит признать, что дышать от этого легче, ни один эликсир не поможет так хорошо, как качественное заклинание. — Постельный режим, смотрю, все мужчины напрочь игнорируют, — хмурится она, но слова ее звучат как будто издалека — Йеннифэр обращается ни к нему, ни к кому-то другому. Аваллак’х, как и до этого, не видит смысла отвечать. Пускай и есть что — пускай и мог он сейчас не валятся таким омерзительно беспомощным в постели, зависимый от людской чародейки. В конце концов он же знал, что Эредин все равно их найдет. Сон состояния Йеннифэр не улучшает — слабый хриплый голос, серая сухая кожа и проступающие нити вен — отличный комплект любого воина. Хотя и война-то еще не началась. Ведьмаки перестают наведываться к ним так часто — после того, как Йеннифэр рявкает на них, что лучше бы они занялись латанием дыр в замке и подготовкой снаряжения — и это не так уж и плохо. Никто из них особо не спрашивал его о Цири, но это не значит, что Аваллак’х не видел этого вопроса в их глазах. По его собственным ощущениям постоянная магическая поддержка перестанет быть нужна еще через день-полтора. Она и сейчас особо не требуется, но значительно катализирует и улучшает исцеление, чем в их ситуации пренебрегать неразумно. Если скоро тут будет Ласточка, ей потребуется здоровый учитель. Йеннифэр никогда ничего не говорит — в отличие от многих других, которых Аваллак’х встречал, у нее нет проблем с тишиной и молчанием; она уходит в себя — в те дебри, которые доступны очень малому количеству людей и еще меньшему — нелюдей. — Давай так, я не каюсь, но прекрасно понимаю, что вы, эльфы, это бы заклятие сняли как-то иначе, — неожиданно заявляет ему она, разрывая тишину. Слова повисают в воздухе — требовательные и суровые. — Да, — не спорит Аваллак’х. — Но в итоге его сняли вы. — Не делай вид, что не думал, что справился бы лучше. — Конечно, я справился бы лучше. Любой Знающий справился бы лучше, но ни одному Знающему дела до этого нет. Йеннифэр молчит — точно взвешивает его слова, примеряет их правдивость и разумность. Удивительно, что не спорит — Аваллак’х достаточно наслышан о местной Ложе. Она делает свои какие-то выводы — выводы, которые, конечно, озвучивать не собирается, да и Аваллак’ху не особенно интересно. Он прикрывает глаза, позволяя себе дрейфовать по затухающим волнам забвения. На границе его снов вновь поет ласточка, но запах духов этой чародейки, которым пропиталась вся комната за несколько дней, там теперь тоже есть. ** Первыми прибывают, конечно, магички — имя Трисс он запоминает лишь потому, что о ней иногда говорила Ласточка, а имя второй соскальзывает в недра памяти и так же выскальзывает из них, не оставляя после себя ничего. Йеннифэр, которая эти новости и принесла, тоже разговаривать на эту тему не намерена. В какой-то момент он начинает понимать, какие черты в Ласточке от нее — не походка или властный взгляд, нет, этого она сполна набралась от ведьмаков. Как и владение оружием, подсечки и перекаты, заставляющие многих чародеев пасовать перед ее мощью. Ласточка задумывается прямо как ее приемная мать — так же замирает над пергаментом или раскрытой книгой, так же сосредотачивается, когда колдует или делает эликсиры. Ощущение, которое сложно уловить и еще сложнее описать — Аваллак’х не отыскивает в Старшей Речи подходящего слова, а синонимичные не может перевести на всеобщий. Это и не про позу, не про дыхание — не про взгляд или жесты, что так часто говорят о человеке больше его самого. Даже не в крови тут дело и вовсе. Просто Йеннифэр и Цири действительно близки. Теперь Аваллак’х видит это собственными глазами. Она записывает все его ощущения, которыми он вынужден с ней делиться — не то чтобы он не понимал такое любопытство, просто иногда говорить утомляет. Любопытство Ласточки — оно другое, а может, дело в том, что тогда он не был так измучен собственной борьбой, тогда Ласточке самой нужна была поддержка, и он гасил в себе расползающееся проклятие титаническими усилиями, вспоминая все древние языки, из которых когда-то явилась Единая Речь. Со временем Йеннифэр, видимо, замечает это его настроение — вопросов становится все меньше, пока они не смолкают вообще, и она только сидит, чирикая пером. К этому моменту прибывают практически все, кого Белый Волк искал: еще несколько воинов, друид, чью магию он может прощупать даже с высокой башни, какие-то солдаты. Словом, компания, как и обещал Эскель, собирается разношерстная. И он чувствует, что к Цири Белый Волк все ближе — блуждающий огонек поет ему песни и ведет сквозь туман. — Какой у вас план обороны? — спрашивает он ее в один из дней. На ее миллион вопросов один его — вполне честная и разумная сделка Не спрашивает он только, почему почему она сидит тут, когда в этом гигантском замке есть множество других комнат, где исследования проводить в разы удобнее. Не то чтобы он хочет ее ухода. Не то чтобы ему вообще есть до нее дело. — Валить их до тех пор, пока они не закончатся, — хмыкает она, не отрываясь от своего занятия. — Прекрасный в своей суицидальности, а все-таки. — Я тут не главная, хотя у меня определенно есть пара мыслей. Решать будут наши доблестные ведьмаки. Я планирую держать щит, чтобы не дать навигаторам Охоты открывать порталы прямо в замке. Аваллак’х не видел всего замка до этого, но по примерным прикидкам — и по тому, что видно из окна — это очень массивный кусок территории. — Идея хорошая, но осуществить ее будет трудно, — только и отвечает он. О том, что двимерит не позволит Охоте пробиться внутрь, они и без того знают: помощь Аваллак’ха неожиданно не требуется, что снимает с него определенный груз ответственности. — Как и все наши идеи, — жмет плечами Йеннифэр, перелистывая страницу. Ей везет, что ее запах не вызывает у него тошноту, иначе бы он точно попросил ее уйти. — У меня есть усилители, должно сработать, — Аваллак’х ощущает, как ее острый взгляд вспарывает кожу, — если ты фонтанируешь предложениями, я с удовольствием выслушаю. — Могу только сказать, что вам потребуется что-то покрепче удачи. Ласточка свой запас давно исчерпала. — Удача — одна из переменных, — отрезает Йеннифэр, возвращаясь к своим заметкам. — Все остальное мы добудем сами. Он надеется, что этого будет достаточно. ** Прибытие Ласточки Аваллак’х ощущает на ментальном уровне — атмосфера в крепости на иголках все последние дни, только ищет выхода, выплеска бури. Ласточка приносит с собой и спокойствие, и определенность, и смерть — все они, Старшей Крови, такие. Йеннифэр больше не появляется в его покоях — его в принципе никто не тревожит, только, когда уже распределены обязанности, Ласточка все-таки прокрадывается на самый верх башни. Он видит неподдельное облегчение в ее глазах. И едва может признаться себе, что тоже рад видеть ее живой. — Там такая компания собралась, — смешливо фырчит она. Ласточка вернулась домой: Аваллак’ху любопытно за ней наблюдать в родных местах, когда она знает каждый закуток, каждую трещинку в стене. Где она не прячется от всего мира, баюкая в себе магию, мощь которой — проклятие, а не дар. Любой дом легко становится такой же могилой. Но он не говорит ей об этом. Просто, чтобы не расстраивать. Охота выслеживает их в два счета — глупо ожидать обратного, Аваллак’х прекрасно знает, как это работает, вот только пальцы все еще едва могут создать что-то сильнее путеводной сферы, а по венам у него растекается грязь и слабость — никак не магия. Беспомощность не раздражает, но доставляет неудобства. Перед самым боем к нему заходит Йеннифэр, оставляя свои записки. — Не лукавь, Знающий, я видела, как ты на них косился. Кто-то из нас, возможно, не переживет этот бой. Передай их Трисс или Кейре, если вдруг так случится, что это буду я. Она не ждет ответа — ее саму ждут более важные дела — и несколько исписанных, изрисованных листов бумаги ложатся на тумбочку. Она все что ли пропитывает своими духами — даже бумагу? Аваллак’х не смотрит ей вслед, только поддевает пальцем первый лист, пробегаясь глазами по названию. Ожидаемо, что она решит подробнее изучить проклятие. Все, как в лучших научных исследованиях — задачи, зарисовки, выводы и практические результаты. Ответственный подход к делу, хотя и несколько поверхностный. Он не планировал делать никаких пометок и уж тем более что-то уточнять — многие обычаи человеческой магии для Аваллак'ха далеки, углубляться в нее и кого-то чему-то учить — извольте, хватает Ласточки. Тем более что в целом Йеннифэр довольно точно вырисовывает получающуюся картину, связывает слова проклятия с симптомами и привязывает тонкий диалект к заклинаниям, которые уже никто не произносит. Более детально она пустится, когда — если — переживет эту ночь. Аваллак'х думает с несколько секунд и все-таки поправляет ее перевод Единой Речи. Он не задает себе вопрос почему. ** Вероятно, магический купол заберет у нее все оставшиеся силы, и в полноценный бой она уже сегодня не вступит. Эта мысль первая приходит в голову, едва он видит из окна, каких размеров достигает ее заклинание. Если Эредин рассчитывал на легкую добычу, то уже на первом шаге ему придется разочароваться. С высоты башни плохо слышны звуки боя — действо еще не перешло во внутренний двор, поэтому с его позиции ничего непонятно, но всполохи магии Ласточки и огненные заклинания Трисс Аваллак’х признает безошибочно. Так много зависит от этого боя — и так мало этот бой зависит от него самого. Эредин сделал его бесполезным. Хорошо знал, какую пешку надо выводить из игры первой. Еще и таким дрянным способом. Сражение длится долго — гораздо дольше, чем Аваллак’х рассчитывал изначально — прежде чем начинает что-то происходить: барьер мерцает и идет рябью по краям, где воинов Охоты особенно много, над лесом расстилается огненный шторм, затягивающий дымом небо. Магия Ласточки еще под контролем. — Внутрь, живо! — доносится до него крик, старый ведьмак вбегает внутрь, вслед за ним — Ласточка и остальные. — Барьер Йен вот-вот рухнет! Но он не рушится — ни тогда, ни через несколько минут, позволяя защитникам крепости драться с гораздо меньшим количеством сил, чем могло бы быть. Аваллакэх этого уже не видит — он заставляет ноющую ломоту в костях утихнуть, в несколько движений пересекает комнату и поднимается на площадку, где стоит сама Йеннифэр. Усилители дрожат от избытка магии, грозясь треснуть и разорвать пространство от энергии, но Йеннифэр стискивает зубы, сжимает пальцы — и продолжает колдовать. Аваллак’х сейчас еще слабее, чем она — в нем нет и половины той мощи, что была в начале пути. Пустая безжизненная оболочка, если подумать, но думать нельзя — надо действовать. В их ситуации выбирать не приходится, Ласточка свела их здесь, и Аваллак'х не намерен отсиживаться. Поэтому он встает рядом с Йеннифэр, кладет руку ей на плечо — от него не ускользает, как она дергается, изумленная — и поддерживает ее барьер, заставляя их обоих продолжать борьбу.