Больно

— Извините, но в такси нельзя пить или кушать. Правила на окне. Фраза долетает до меня с задержкой, будто её бросили из соседней комнаты. Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. Делаю ещё глоток. Мартини тёплый, выдохшийся, с картонным послевкусием. Дрянь. Но сейчас это единственное, что хоть как-то держит меня в вертикали. Я пью медленно, почти демонстративно, и только потом поворачиваю голову к окну. Там и правда наклейки. Маленькие, аккуратные, заботливо приклеенные: перечёркнутый бургер, перечёркнутый стакан, перечёркнутая жизнь. Я смотрю на них, но взгляд не цепляется. Всё расплывается в серую кашу, как будто кто-то накрутил резкость до нуля. Я не здесь. Я уже давно не здесь. Водитель что-то говорит про химчистку, про салон, про ответственность. За окном проносятся фары — грязные, слепые, одинаковые. Город живёт своей жизнью, и в этом есть что-то почти оскорбительное. И нет, это не из-за алкоголя в моих руках. Проблема не в нём. Проблема в этом глупом сердце. Оно ноет без пауз, без логики, как испорченный прибор. От этого нытья сбивается всё остальное: дыхание, ритм, мысль. Грудь сжимает так, будто меня стянули изнутри. Я закрываю глаза и откидываю голову назад. Подголовник жёсткий, холодный, обтянутый дешёвым дермантином. Он не поддерживает — он просто есть. Как и всё вокруг. Господи, как же я устала. Устала объяснять себе, почему «так вышло». Устала быть взрослой и понимать. Устала не писать и писать в голове одно и то же. Устала просыпаться с мыслью, что сегодня станет легче, и засыпать с пониманием, что это была ложь. ​В голове — помойка. Обрывки фраз, которые я впитывала последние недели, пялясь в телефон до рези в глазах, лишь бы не оставаться в тишине. Голоса этих инста-гуру, гладких, правильных, знающих, как жить, когда жить не хочется. Они звучат в черепе, перебивая шум мотора: «Если вы не можете отпустить человека, значит, вы не прожили травму до конца». «Вы держитесь не за человека, а за образ». «Это не любовь, это зависимость». «Он — лишь зеркало ваших детских ран». «Отпускание начинается с благодарности». Я почти улыбаюсь. Почти. И снова делаю глоток, игнорируя взгляд водителя в зеркале заднего вида. Пусть смотрит. Им бы всем заткнуться. Психологам с их чек-листами, водителю с его правилами, и моему собственному здравому смыслу — особенно ему. Он сейчас самый бесполезный из всех. Отпустить. Как будто это кнопка. Как будто я могу просто взять и разжать пальцы. А никто из них не говорит, что иногда ты и не держишься. Иногда человек просто живёт внутри тебя, как хроническая боль. Не остро, не так, чтобы кричать, а постоянно. Фоном. С ней можно работать, можно научиться не замечать, но она никуда не девается. Мартини обжигает горло. Я знаю, что делаю глупость. Я знаю, что завтра будет тяжелее. Но сейчас мне нужно хотя бы немного тишины в голове. Хоть пять минут без его имени, без фраз, которые я не сказала, без тех, что сказала зря. Такси останавливается на светофоре. Красный. Символично. Я снова смотрю на правила на окне и думаю, что в них забыли самый главный пункт. Нельзя ехать дальше, если внутри тебя что-то сломалось. Нельзя жить, делая вид, что всё в порядке. Нельзя пить, есть, любить и отпускать по инструкции. Но, к сожалению, за это штрафов не выписывают.

***

Я закрываю дверь своего отельного номера и, не включая свет, сползаю по ней на пол. Спина скользит по холодной поверхности, и в какой-то момент я просто сажусь, упираясь затылком в дерево. Сука, как же это всё красиво для картинки в телевизоре. Но это не сериал и не экранизация одноимённого романа. Это просто жизнь. Без саундтрека, без смысла, без монтажных склеек. Поэтому я лезу правой рукой в бумажный пакет и достаю уже начатую бутылку мартини. Зажав между ногами свой потрёпанный стаканчик, я откручиваю крышку, подсвечивая себе телефоном в другой руке. Я плескаю мартини, добавляю швепс, закрываю крышку и снова засовываю телефон в карман. Нет, конечно, в фильме я бы пила неразбавленный виски со льдом в каком-нибудь дорогом баре. Или белое сухое. Но я обычная. У меня бумажный стаканчик, самодельный сладкий коктейль и один из самых дешёвых номеров в Москве. — Мой мальчик, твой голос звучит у меня внутри… Тихо начинаю напевать и подношу стаканчик к губам. Голос выходит неровный, с хрипотцой, будто я простыла или слишком долго молчала. — Последний день летний стоит молча у двери… Делаю глоток. Алкоголь ложится тёплым пятном в груди, но легче не становится. — Посмотри в глаза я хочу сказать... Я забуду тебя я не буду рыдать... Я хочу узнать на кого ты меня променял... Я накрываю глаза левой ладонью, будто это может что-то остановить. На секунду мне даже кажется, что я справлюсь... Но рыдания поднимаются быстрее, чем я успеваю их поймать. Тогда я сжимаю ладонь в кулак и прижимаю его к губам, изо всех сил стараясь хотя бы не разрыдаться вслух. Слёзы не слушаются. Они снова жгут щёки — горячие, упрямые, как доказательство того, что я всё ещё чувствую. Самое унизительное — чувствую. Тогда, пару месяцев назад, я правда думала, что выдержу. Что будет просто неприятно. Что я поплачу пару вечеров, укушу его несколько раз и переключусь на свой экранный образ. На работу. На привычную роль сильной, собранной, острой. На ту версию себя, которую любят зрители и терпят коллеги. Но всё случилось намного хуже. Я меняю позу и ложусь прямо на пол. Из щели под дверью тянет холодом в затылок, но это такая хуйня, если честно. Я хочу стереть себе память. Навсегда. Я хочу убить в себе его. Я хочу снять с себя кожу, потому что он меня касался. Я хочу сбрить волосы, потому что он любил накручивать их себе на палец лёжа в кровати. Я хочу выколоть себе глаза, которые позволили мне рассмотреть каждую его родинку и запомнить их все. Я хочу отрезать себе уши, которые дали мне возможность покориться его голосу. Я хочу исчезнуть ровно в тех местах, где он когда-то был. Я никогда не хочу знать тот день, когда я его встретила. Потому что если бы не было того дня, не было бы и того, когда я ушла от него. — Первый день я не помню. После того как я открыла сообщение и увидела его фото с другой женщиной, я... Я очнулась спустя два дня. И я хотела сдохнуть. Я не могла даже лежать. Я шаталась как умалишённая, обнимая себя за плечи и шепча вслух, что всё будет хорошо. Я кричала в стену. Билась головой, раздирала кожу ногтями до красных полос, до жжения. Делала всё, что угодно, лишь бы стало хоть немного легче. Но легче не становилось. Я до сих пор не знаю, как это назвать. Это не просто боль. Это агония. Настоящая пытка. Физическую боль можно заглушить — таблеткой, алкоголем, адреналином. Эту — никак. Она не имеет формы, но заполняет всё. У меня болело всё. Кости. Мышцы. Грудь. Я не могла есть — от одной мысли тошнило. Вода возвращалась обратно. Меня выворачивало, а внутри всё равно оставалась пустота, которая орала. Я хотела кричать на весь мир, лишь бы кто-нибудь помог. Хоть кто-то. Хоть как-то. Я сжимала голову руками и повторяла, как заклинание: «Этого не было. Этого не было. Этого не было». Но это было. Он провёл эти несколько дней командировки с другой женщиной. И теперь я это знала. Знание осело во мне тяжёлым, липким грузом. Его уже нельзя было вытравить. Но я не понимала, как я должна уйти от него. Как сказать человеку, которого любишь, что ты уходишь. Как добровольно собрать вещи, когда проще — правда проще — пустить себе пулю в висок, чем сделать этот шаг, оставаясь живой. А потом, через пару дней когда он вернулся, я собрала всё, что у меня осталось. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и встала у шкафа в нашем коридоре. Спиной к дверям, лицом к прошлому. И сказала ему, что я ему изменила. Что ухожу к другому. Я старалась не дышать. Потому что любое лишнее слово, любое неверное движение — и я рассыплюсь прямо там, у его ног. Моя ложь была тонкой, как стекло. Я держала её обеими руками и боялась порезаться. Я молилась всем богам, чертям и самой себе, чтобы это быстрее закончилось. Мне казалось, ещё секунда — и всё рухнет. Ложь треснет. Я сломаюсь вместе с ней. Но я устояла. Иногда самое страшное — это не правда. Иногда самое страшное — это сила, которую ты находишь в себе, чтобы солгать и выжить. Он пытался со мной говорить. Пытался дотронуться — осторожно, как будто я могла исчезнуть от прикосновения. Я сказала, что у меня мало времени, и показала ему экран телефона. Там светилось: такси прибудет через минуту. Минуту — и всё. Я продумала всё заранее. Собрала вещи и перевезла их ещё днём, пока его не было. Намазала на себя тонну макияжа, чтобы скрыть глаза, и надела солнцезащитные очки. Возможно, это выглядело глупо — очки в помещении, — но какая разница, если твоя жена прямо сейчас тебя бросает. Кнопку «вызвать такси» я нажала ровно в тот момент, когда он зашёл в дом, прошёл два метра, заметил отсутствие моих вещей и обернулся. Я хотела казаться спокойной. Хотя внутри меня всё держалось на честном слове. Ноги были ватные, руки предательски тряслись. Поэтому я как можно правдоподобнее опустила руку с телефоном в карман пальто и поспешила к выходу. Он не пытался меня догнать. Видимо, шок был настолько сильный, что очнулся он только спустя полчаса — и тогда начал разрывать мой телефон звонками. Но пока я шла по дорожке к такси, я просто считала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Мне нужно было себя отвлечь. Я ухожу от Максима, потому что нашла другого. Я влюбилась в другого. Я начала трахаться с другим, и мне понравилось. Да. Двадцать три. Двадцать четыре. Я села в такси, даже не поздоровавшись с водителем. Эти секунды показались вечностью. Мне было страшно. А вдруг он будет долго вбивать адрес? А вдруг машина не заведётся и я увижу Максима в окне или бегущего по дорожке? Восемьдесят один. Но ничего из этого не случилось. Машина тронулась, увозя меня от нашего дома. От нас. Я была готова выть, пока мы выезжали из частного сектора. Двести девять. Двести десять. Двести одиннадцать. Мы остановились на светофоре. Двести сорок пять. Мы проезжали лес. Чёрный, глухой, плотный. И я не выдержала. Триста девяносто девять. — Остановите. — Что? — не понял водитель. — Остановите, я хочу выйти. — Мы на трассе. — Какая разница? — мой голос мгновенно поехал, в нём появились истерические нотки, которые я уже не могла контролировать. — Тут нельзя… — Сейчас же, блять, останови, — я наклонилась вперёд, вцепившись в спинку сиденья. — Или я открою эту дверь на ходу. Он посмотрел на меня в зеркало. Долго. С опаской. Так смотрят на людей, от которых можно ожидать чего угодно. Через минуту я вышла из машины, хлопнула дверью и услышала вслед: — Ненормальная… Мне было всё равно. Я стояла на обочине, пока фары исчезали вдали, и не понимала, что я делаю. Куда я иду. Как я отсюда выберусь. У меня не было плана. У меня вообще больше ничего не было. Лес начинался сразу — чёрный, плотный, без приглашения. Я шагнула туда, как будто туда меня тянуло. Не потому что хотелось. Потому что назад было невозможно. Я шла, держась за деревья, как слепая. Ладони скользили по коре, шершавой, холодной, живой. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, за пальто, за кожу. Я не отмахивалась. Пусть. Пусть делают больно. Глаза начало щипать от слёз. Сначала просто жгло, потом всё расплылось. Я перестала видеть, куда иду. Мир сузился до тёмных пятен и хруста под ногами. Я за что-то зацепилась, пошатнулась, подвернула ногу — резко, до искр — и упала. Не красиво. Не медленно. Я рухнула, как мешок. Воздух выбило из лёгких. Из горла вырвался крик. Громкий, дикий, нечеловеческий. Но это был не крик от боли в ноге. Эта боль была смешной. Ничтожной. Почти облегчением. Настоящая боль была внутри. Я сидела на земле и кричала. Кричала так, как не кричат при людях. Так, как кричат, когда больше не нужно держаться. Когда не для кого. Я била кулаками по земле. По сырой, твёрдой, равнодушной. Снова и снова. Пока костяшки не заныли. Пока пальцы не онемели. — Сука… сука… сука… — вырывалось из меня вперемешку с рыданиями. Я задыхалась. Сопли, слёзы, слюна — всё текло, и мне было плевать. Я не пыталась быть красивой. Я не пыталась быть сильной. Я просто разваливалась. Мне хотелось, чтобы это закончилось. Не жизнь — это состояние. Эта агония. Эта дырка внутри, которая не затягивается. Я готова была терпеть что угодно, лишь бы не чувствовать это. Я вцепилась пальцами в землю, как будто могла удержаться за неё. Как будто если я сожму её достаточно сильно, меня не утащит дальше — в пустоту, в безумие, в то место, где уже не возвращаются. Я осталась одна. По-настоящему. — А что же сейчас? Ну что ж. Прошло шесть лет. Я жива. Это, пожалуй, главное. Не счастлива, не «проработала травму», не «вышла в ресурс». Просто жива. Этого оказалось достаточно, чтобы продолжать. Я вернулась после съёмок Битвы сильнейших. Я делаю вид, что у меня кто-то есть. Иногда даже почти верю в это сама. Улыбка, пару фраз вскользь, неопределённое «да так, всё нормально». Людям этого хватает. Они не любят копать глубже. Да и я не люблю, если честно. Внутри всё давно разложилось по полочкам, как в аптечке: вот тоска — фоновая, вот усталость — хроническая, вот воспоминания — принимать только ночью, строго по одному. Я научилась с этим жить. Не красиво, не вдохновляюще. Рабоче. Я встаю, снимаю куртку, прохожу глубже в номер и открываю холодильник. Пусто. Ну конечно. Надо купить домой молока. Да, точно. Чуть не забыла. Иногда жизнь вот так и выглядит: не как драма, не как катастрофа, а как список мелких дел, которые держат тебя здесь. И пока ты помнишь про молоко — значит, ещё не всё кончено.