Сшито на живую нить

Холодный, как прикосновение смерти, звон хирургической стали впивался в тишину операционной, рассекая застоявшийся воздух подобно ледяному клинку. Шесть суток этот храм боли не выпускал своего жреца, поглощенного кровавым ритуалом. Лишь редкий глоток обжигающе ледяной воды и горький табак трубки дарили мимолетное забвение уставшим, запавшим глазам, в которых плескалась вечная усталость. Лицо, изборожденное морщинами бессонных ночей, отражало изнурение, а мешки под глазами зияли, словно синяки от жестоких ударов. Ноги, словно подрубленные корни векового дуба, дрожали от неустанного стояния у алтаря операционного стола. И вот, обессиленный, он рухнул на покосившуюся скамейку во дворе своего скромного жилища, кутаясь в редингот, наброшенный поверх халата, обагренного кровью, словно плащаница мученика. Подошвы промокали в месиве мокрых, гниющих листьев и грязи — влажная земля дышала тленом. Осень в этом году явила свой лик старухи с клюкой, безжалостно калеча и то ужасное состояние доктора. Ночное небо, затянутое свинцовой пеленой туч, разверзлось безудержным ливнем, превращая улицы Парижа в вязкое болото. Деревья, словно скелеты, обнажили свои костлявые ветви, усеяв землю ковром из гнилых, истерзанных листьев — безмолвных свидетелей увядания, "листьев жёлтых слёз". Он не хотел туда возвращаться, снова погружаться в этот кошмар коричных стен, вновь ощущать холод стали скальпеля, продевать нить в иглу, словно вдевать надежду в разбитое сердце. Усталость, тяжелая как могильная плита, давила на плечи, и каждая затяжка трубки казалась последней. И вновь этот голос, тихий, как шепот призрака, настойчиво звал его назад, в обитель страдания. Сделав глубокий вдох, собирая волю в кулак, доктор нехотя поднялся, пригладил руками свои черные, тронутые серебром волосы. Медленно, словно оттягивая неизбежное, он вошёл в дом, повесил тяжёлое пальто на одинокую вешалку в углу и прошел в кабинет. Снова этот стол посреди комнаты, и на нем – бледное, истощенное тело, ставшее безмолвным объектом его терзаний. Вокруг — хаос тумбочек и столов, заваленных колбами, книгами с кровавыми отпечатками возле колонтитулов и горизонтальными мазками, которые искали ответ. По полу разбросаны тряпки, каждая – носительница своей степени мерзости. В конце комнаты, стояло зеркало в полный рост, накрытое полотенцем, скрывающее отражение его собственных мучений. Но главным артефактом этого мрачного святилища была фарфоровая маска, прислоненная к стопке книг. Она смотрела в стену напротив, но её пристальный, невыразимо печальный взгляд ощущался кожей, проникал в самую душу. Холодные мурашки пробежали по телу доктора, и он опустил взгляд, не в силах выдержать эту немую гримасу разочарования. – "Извини, задержался." – прозвучало приглушенно из уст доктора, и взгляд его, словно прибитый к полу, скользнул в сторону тазика с водой. Он торопливо омыл руки после грязной трубки, затем тщательно протер их спиртом. Кожей ощущал сверлящий взгляд, будто каждый жест, каждое движение взвешивалось и осуждалось. Лишь переступив порог, он почувствовал, как давящая тяжесть наползает на плечи, голова наливается свинцом, а комната безмолвно сжимается, вытесняя кислород. С невозмутимым видом, он тщательно продолжал омовение. Закончив с процедурой, доктор, с уже вернувшейся уверенностью в походке, направился к столу, устремив взгляд на свою работу. Он лежал там, низвергнутый, словно античный герой, сброшенный с Олимпа, – бездыханное, словно сотканное из лунного света, тело покоилось на белизне операционного ложа. Он казался восковой фигурой, изваянной рукой искусного, но безжалостного скульптора. Кожа, туго натянутая на острых костях, отливала холодным блеском полированного мрамора, отражая бездушный свет ламп. "И мертвые сраму не имут," – словно выгравировано на его закрытых веках, вечный покой, обещание забвения. Раскрытая грудная клетка зияла, словно распахнутые врата в бездну, – в самое нутро угасающей сущности. Ребра, рассеченные и раздвинутые, торчали подобно обломкам кораблекрушения, – шпангоутам , осиротевшим на морском дне. Внутри, как окровавленный, обнаженный багряный цветок, увядало сердце под взглядом неумолимого времени. Каждый удар – последняя мольба, предсмертный крик, эхо отчаяния. Запекшаяся вокруг раны кровь образовала причудливый узор. Это тело – лишь опустевший сосуд, оболочка, лишенная души. На руке его плоти чернела прореха от укола, клеймо, поставленное рукой доктора после переливания, – ключ, как он верил, к личному бессмертию и животворящей регенерации. "Quod me nutrit me destruit..." – шептал он, надеясь, что тело, словно сталь, закаленная в огне, выдержит смертельное прикосновение вязкой кислоты - проклятия его друга. Обычно его черные, как смоль, слезы разъедали все, к чему прикасались. Даже фолианты , на которых сейчас покоилась Маска, были под угрозой: скоро их страницы изъели бы зияющие дыры. Что уж говорить о телах, на которые попадала эта тягучая жидкость. Эффект был почти мгновенным и зависел от обильности потока. Кожа, словно воск под палящим солнцем, медленно таяла, обнажая багровое мясо. Чаще всего кислота поражала шею, плечи и грудь, оставляя жуткие, кровоточащие раны. На доктора он не имела никакого эффекта, лишь мимолетное покраснение, тут же исчезающее с кожи. "Небывало!" – когда-то восклицал Маска, сраженный увиденным. Тогда крошечная черная капля, словно слеза дьявола, упала на руку доктора, но он, будто стряхнув пылинку, легко вытер ее, не издав ни стона боли, ни крика агонии, ни малейшего признака прожженной плоти. Его новоиспеченный друг застыл, окаменев от изумления, глядя, как баран на новые ворота, не в силах осмыслить увиденное, словно реальность дала трещину. Окончив осмотр тела, он обернулся. Маска, словно древний сфинкс, безмолвно покоилась на стопке его пожелтевших медицинских трактатов и травников, глядя на него провалами глазниц. Мгновение – и застывшая гримаса сменилась подобием улыбки, робкой попыткой ободрить врача. Доктор, не удостоив маску и взглядом, приблизился к столу и на ощупь взял свои очки, словно ища защиту в стеклах от невысказанного укора. В ответ маска исказилась; теперь в застывших чертах читалась вселенская трагедия. Казалось, будь у него возможность, он бы показал презрение, сравнимое с холодом могилы. Доктор, водрузив пенсне на переносицу с аристократичной горбинкой, приступил к своему кровавому священнодействию над разверзшейся пропастью посреди груди. Прежде чем сшить края этой зияющей бездны, хирургу предстояло усмирить багровый хаос, который булькал и клокотал внутри. Он плескал на рану едкой настойкой трав, настоянной на вине и подогретой воде, словно пытаясь вытравить саму душу из тела. Шипение поднималось над раной. Затем, с маниакальной тщательностью, выдирал обломки чужеродной стали, осколки надежд, черные, склизкие комья запекшейся крови и, где это было возможно, влажный тлен разлагающейся плоти. В его руках вспыхнула на свету, словно орудие палача, изогнутая игла, в чьё ушко была вдета толстая, вощёная льняная нить – грубая веревка Ариадны. Хирург начал свой тяжкий труд, вгрызаясь в плоть и мышцы вблизи обнажённых, мокрых от крови, словно клавиши сломанного органа, рёбер. Игла входила с мерзким хрустом, похожим на треск ломаемого сустава или предсмертный стон замерзающего озера. Каждый стежок был яростной схваткой с сопротивлением дергающейся живой ткани, с извивающимся, содрогающимся от ужаса телом пациента. Кровь брызгала из проколов, стекая по пальцам хирурга. Доктор натягивал нить с неумолимостью рока, стягивая окровавленные края раны, пока костяшки его пальцев не белели от напряжения, словно мраморные статуи под ледяным дождем, а нить не врезалась глубоко в кровоточащую плоть, оставляя рваные следы.Рядом, словно тихие обещания спасения, ждали своего часа оловянные дренажи – простые трубки, готовые принять на себя бремя вонючего гноя и смерти. Установив их в грудную полость, он принялся зашивать кожу грубыми, но уверенными стежками, словно кузнец, заковывающий плоть в цепи. В завершение наложил тугую, многослойную повязку из бинтов, пропитанных горьким, терпким травяным отваром и воском, словно запечатывая врата в преисподнюю. Из-под повязки тут же просочилось густое, темное пятно. Это было не изящество медицины, а скорее грубое мясницкое ремесло. Когда последний инструмент с тихим стуком опустился в почкообразный лоток, доктор, наконец, позволил себе глубокий вздох. Он устало опустился на маленькую деревянную табуретку, примостившуюся рядом со столом, и та отозвалась жалобным скрипом под бременем его измученного тела. Медленно, словно в забытьи, он взял влажную тряпку и принялся протирать окровавленные перчатки, невидящим взглядом устремленным в одну точку на полу. Вскоре тряпка бессильно скользнула из ослабевших пальцев, упав безжизненной массой у его ног. Он стащил очки с переносицы и, нахмурив лоб, протер уставшие, иссушенные глаза. "— Закончил играть в мученика?" — голос, жесткий и режущий, словно осколок стекла, расколол тишину комнаты. Доктор медленно опустил руку и чуть выпрямился, раздраженный ядовитым тоном. Да, конечно, копаться целыми днями в этой горе трупов — для Маски это, наверное, детская забава, работа для восьмилетнего сироты, больного туберкулезом. Легко рассуждать, когда твоя работа — быть мебелью в этой проклятой комнате. Но он промолчал, прикусил язык зная что будет если он будет огрызаться. – "Да, и работу тоже," – пробормотал доктор, поднимаясь. Шаг его был медленным, почти торжественным, когда он приблизился к маске, застывшей в гримасе комедии. Протянув руки, он осторожно взял её, словно хрупкую драгоценность, и замер. Взгляд его жадно впитывал каждую деталь. Это была маска из ослепительно-белого фарфора, но ее смех не нес тепла. Напротив, он был холоден и пуст, как могила. Широко распахнутый рот зиял черной, бездонной пропастью, а полуприкрытые веки, казалось, навеки похоронили в себе любой намек на душу, на личность, тоскующую по плоти. Казалось, маска насмехается над миром, над его нелепостью, над его неизбывными страданиями. Это было не живое выражение лица, а застывшая, пугающее лицо, вечное эхо чужого, леденящего веселья. Но, глядя на маску, доктор ощутил слабый, приглушенный, но все же различимый отголосок тепла. Он провел большим пальцем по щеке маски, задумчиво нахмурившись. Сколько же времени прошло с тех пор, как они в последний раз бродили по парижским улочкам вместе? Маска, всегда был такой приветливый и льстивый, словно сладкий нектар на губах. Он неизменно подбадривал доктора, разгонял угрюмость звонким смехом. А бессонные ночи, проведенные за жаркими спорами о романах и стихах… Все это казалось несбыточным сном, гораздо более прекрасным, чем нынешняя унылая реальность. В один из дивных вечеров они расположились в кабинете доктора, над початой второй бутылкой игристого. Доктор, с раскрасневшимся лицом, был изрядно навеселе. Маска, примостившись рядом, искрился смехом, подбрасывая все более убийственные шутки. Когда доктор, залившись хохотом, издал последний хрюкающий звук, он утер выступившую слезу и, открыв глаза, обнаружил перед собой вплотную лицо Маски. Тот наклонился непростительно близко и оценивающе смотрел на доктора. — У меня что-то на щеке? — улыбнулся доктор. Маска не ответил. Он бережно опустил свою руку на колено врача, а второй нежно накрыл ладонью его щеку, затем и подбородок, слегка приподнимая его и обнажая шею. Медленным, ласкающим движением его пальцы скользнули вниз по шее. Доктор невольно выдохнул, но не отшатнулся, словно завороженный невидимой силой. Пьянящий дурман, пеленавший разум, шептал о возможности поддаться искушению, и он, словно заплутавший путник, готов был отбросить мучительные сомнения. "Хочешь примерить меня?" – слова, словно удар хлыста, вырвали его из омута терзаний. Доктор нахмурился, вперив в друга вопрошающий взгляд. "Что? Погоди… Мне послышалось, наверное —" пробормотал доктор, не веря своим ушам. " Хочешь примерить меня? "— перебил Маска, впечатывая каждое слово в сознание доктора ледяным взглядом. Доктор невольно отшатнулся, будто от удара. Его взгляд заметался по лицу Маски, выискивая хоть искру шутки, намек на розыгрыш в этой пугающей серьезности. " Я… Я не знаю, это так… внезапно. Может, оставим это на завтра? Когда я буду в состоянии думать? Сейчас я не способен даже на подобие внятного ответа." Доктор, сохраняя остатки трезвости, едва ли совместимые с тем количеством вина, что плескалось в его крови, попытался подняться с дивана, но Маска ухватив за рукав, бесцеремонно вернул на место. " Нечего тебе бояться, мой дорогой друг. Разве ты не знаешь, что моя коррозия тебе не страшна? Или ты сомневаешься в моих словах? В чем дело? Ты мне не доверяешь? Своему... единственному... другу? Чем я заслужил такое отношение?" Маска преобразилась, словно хищник, загоняющий жертву в угол. В голосе зазвучали стальные нотки, а вопрос звучал как обвинение, а не мольба. Она пыталась сломить волю доктора, используя его чувство вины как оружие. "Нет, пойми, дело не в этом…" – доктор запнулся, пытаясь подобрать слова, чтобы образумить собеседника. – "Просто… послушай, все, кто надевал тебя, погибли мучительной смертью. Каковы гарантии, что со мной не случится то же самое." Иммунитет к черной, разъедающей плоть жиже – одно, но контроль над телом – совсем иное, непостижимая область, которую врач не мог охватить даже намеками. "Они все слабы, но ты… ты ведь не таков. Ты соткан из другого полотна, в тебе бьется пульс новой, лучшей версии человека. Кто еще дерзнет похвастаться костью, сросшейся за неделю, а не за томительный месяц ожидания? И как же твое бессмертие?" "Я не бессмертен, лишь метаболизм мой замедлен", – прозвучал в ответ голос. "Настолько замедлен, что ты стал свидетелем кончины двух Людовиков, при этом выглядя от силы на 50 " – маска ухмыльнулась, и в голосе явственно прозвучала издевка. Доктор лишь закатил глаза и увел взгляд от маски. Голова гудела набатом, а мысли плясали в хаотичной чехарде. Словно некая зловещая сила плела паутину сомнений вокруг его рассудка, исподволь направляя все ответы к безвольному согласию. "Я дарую тебе все, чего жаждет твое естество. Неисчерпаемые знания о медицине, тайны трав, все, что только твоя душа осмелится пожелать. Вместе мы воспарим над миром, и до божественного величия останется лишь миг. Мы – осколки единого целого, которым суждено соединиться в сияющем откровении. Мы созданы друг для друга самой судьбой. Все остальные будут лишь ничтожными букашками, ползающими у наших ног. Разве не об этом ты грезил втайне? О признании, заслуженном венце врача, а не клейме презренного шарлатана? Неужели ты готов вновь лицезреть, как пламя пожирает твой дом, оставляя лишь пепел и отчаяние" – шептал маска, искусно плетя сети соблазна, сильнее сжимая руку доктора, заставляя разум дрогнуть перед неотразимой перспективой. — Если я соглашусь… ты прекратишь? — Голос доктора дрогнул, а на лбу выступила испарина. Страх, липкий и холодный, сковал его изнутри. Он терялся в хаотичном клубке мыслей, тонул под напором чудовищной маски, давящей на сознание. Лишь одно желание пульсировало в голове: чтобы этот кошмар закончился, и он смог, наконец, забыться сном. "Когда я хоть раз нарушил своё слово?" – сказал маска, и жуткая ухмылка искривила его, а взгляд стал безумным. Доктор обречённо выдохнул, собираясь с духом. В безрассветной тьме кабинета маска приблизилась к его лицу, её неживая поверхность словно манила к передаче своей жуткой сущности. Дрожащими от всепоглощающего ужаса и отвращения руками доктор потянулся к ней, его пальцы коснулись границы между мертвой плотью и материалом. Он начал медленно, мучительно отдирать её от разлагающейся кожи. Каждый сантиметр отвоеванного пространства сопровождался отвратительным, влажным звуком. Куски мертвой материи, источающей смрад, падали на его колени склизкими сгустками. Тошнотворный, чавкающий звук был невыносим. Алкоголь в крови лишь усиливал рвотный рефлекс, подступающий к самому горлу, но он, превозмогая себя, продолжал свое омерзительное дело.Когда последний, самый упорный участок маски наконец поддался, труп, словно марионетка, лишенная невидимых нитей, мгновенно потерял форму, сложился пополам и рухнул на пол с глухим, окончательным стуком. Доктор застыл, его взгляд, полный чистого, животного ужаса, приковался к тому, что открылось его взору. Лицо было не просто обезображено – оно было уничтожено. Без глазниц, зияющих черными провалами в пустоту, почти без носа. Кожа вокруг рта исчезла, обнажая гниющие десны, словно оскал самой смерти. Воротник рубашки сместился, открывая взору оголенные, окровавленные мышцы, покрытые сгустками гнили и засохшей крови. Ему становилось не по себе, взгляд метался от мертвого тела к жуткой маске, лежащей теперь у него в руках. Чувство реальности покидало его. Взгляд, обезумевший, метался между безжизненным телом у его ног и жуткой, омерзительной маской, которая теперь, казалось, злорадно наблюдала за ним с рук. Дрожащей рукой, словно совершая предательство, он поднес маску к лицу. Первые мгновения – лишь обжигающий холодок фарфора,прильнувшего к коже. Но внезапно, словно стрела, выпущенная в упор, мигрень расколола череп. Крик сорвался с губ, руки судорожно вцепились в голову, словно пытаясь удержать ее от взрыва. Вены пульсировали, словно взбесившиеся змеи, грозя разорвать кожу. Зрение меркло, погружая в пучину тьмы. Пальцы конвульсивно дергались. обжигающий фарфор, казалось, прорастал острыми иглами, пронзая лицо насквозь. Слезы хлынули, как прорвавшийся поток, смешиваясь с кровью и потом. В воздухе сгущалось что-то незримое, давящее, словно тысячи глаз наблюдали из темноты. Маска на лице казалась тяжелее с каждой секундой, пропитываясь страхом, который тек по вискам. "Прекрати! Молю, прекрати!" — кричал доктор, метаясь всем телом, словно отчаянно надеясь, что это поможет. Не в силах более выносить пытку, он из последних сил ухватился за края маски сорвать ее с лица. Секунды томительного ожидания, и маска с глухим стуком отскочила от пола, упав напротив. Доктор, тяжело и прерывисто дыша, осел на пол, судорожно схватившись за сердце. Холодный пот струился по лбу, а мигрень, не желала отступать. Пол часа протекли в неподвижности, пока взгляд доктора был прикован к маске. Она словно шептала, искушая вновь примерить свою обманчивую ласку, обещая избавление лишь за малую толику терпения. Но доктор хранил молчание, подобие безумца, осевшего на пол, спиной прислонившись к дивану. Лишь когда пелена перед глазами рассеялась, а тиски мигрени ослабили свою хватку, он поднял маску с пола. Безмолвно положив ее на стол, заплетающимися ногами добрался до кровати, обессиленный для любых действий. Словно по щелчку пальцев, доктор вернулся из туманных далей забытья в ледяную реальность операционной. Взгляд, блуждавший по стене, вновь приковала маска в его руках. Одно мимолетное прикосновение пробудило вихрь воспоминаний. Зажав губы, с небольшой решимостью в глазах, он подошел к столу и бережно, словно хрупкую надежду, опустил маску на лицо нового носителя. На этот раз все должно быть иначе. Наложив маску, он отступил на шаг, подняв руки в нерешительности, не зная, чего ждать. Мгновение спустя пальцы на трупе дрогнули, затем и вся рука содрогнулась в судороге. Грудь, до этого неподвижная, рванулась вверх, жадно хватая воздух, и тело начало подниматься, опираясь на стол. От полного обнажения и срама спасала лишь небольшая простыня, прикрывавшая его бедра. Воскресший смотрел на свои ноги, потом на руки, пытаясь подчинить их своей воле, сжимая и разжимая пальцы. Затем он небрежно сбросил ноги со стола, встал, затягивая полотно вокруг бедра. Всё это происходило в гнетущей, почти осязаемой тишине, мучительной для доктора. Раньше маску поражало каждое творение доктора, каждый шов вызывал восхищение, хотя первые творения и были чудовищны, едва напоминая людей. Один – с безобразным горбом на спине и уродливо короткой рукой, другой – буквально сшитый из пяти разных тел, третий – покрытый отвратительной сыпью пузырей, словно бородавками. Это же тело, по мнению доктора, было близко к совершенству. – Подожди, нужно проверить, – прошептал доктор, и поднял колбу с черной, словно сама тьма, обжигающей жидкостью. Он осторожно взял холодную руку, повернул ладонью вверх. Откупорив колбу, плеснул жидкость на сплетение вен, и двумя пальцами грубо размазал, вглядываясь в результат. Ничего. Абсолютно ничего. Кожа не вспыхнула, язвы не проступили. Тяжкий груз сполз с плеч заменяя облегчением. Медленно, шаркая ногами по полу, Маска направился к зеркалу, слегка сутулясь. Подойдя вплотную, он сорвал с него вуаль, обнажая своё новое тело в тусклом свете свечей. Доктор, наблюдая за ним, почувствовал, как по спине пробегает холодный пот; пальцы судорожно цеплялись перебирались в замке. Маска смотрел в зеркало, казалось, в пустоту, почти не двигаясь. Лишь грудь мерно поднималась и опускалась, а пальцы едва заметно дергались. Он провёл кончиками пальцев по шву, словно выражая неудовлетворение. — Если ты переживаешь из-за шрамов, то не стоит, — прозвучал дрожащий голос доктора. — Через несколько месяцев они заживут и станут почти незаметны, если не приглядываться. Я старался делать надрезы в тех местах, где их можно скрыть под одеждой… Тишина в комнате давила на него гнетущей тяжестью. Смотря на Маску, доктор невольно коснулся шеи, где только-только начали заживать следы от прошлых ссор. В памяти всплыла картина, как Маска в ярости повалил его на пол и сжимал горло до тех пор, пока сознание чуть не покинуло его. Маска ничего не говорил. В отражении доктор увидел пристальный взгляд на себе. "Тебе нравиться?" - жалобно спросил доктор, жаждя хоть какой то похвалы как раньше. "Нет." - резко скакал маска, плеская ядом в душу доктора. Сердце доктора пропустило удар. "Что… что не так?" - выдохнул он, чувствуя, как подкашиваются ноги. Вся его работа, все бессонные ночи, все жертвы… неужели все напрасно? Маска медленно повернулся к нему лицом. В тусклом свете свечей его глаза казались бездонными колодцами, полными мрака и отчуждения. "Это тело… оно слабое," - произнес он, и голос его прозвучал словно похоронный звон. "Оно не соответствует моей силе. Я чувствую себя пленником в этой оболочке. Нету того самого ощущения." Доктор опустил голову, не в силах смотреть в глаза своему творению. Он знал, что Маска всегда был требователен, что он всегда стремился к совершенству. Но он надеялся, что на этот раз, когда он вложил столько труда и заботы в создание нового тела, его старания будут оценены. Он ошибся. Маска подошел ближе, и доктор почувствовал его холодный взгляд. "Ты разочаровал меня," - прошептал он, и эти слова прозвучали как смертный приговор. Доктор вздрогнул, словно от удара. Он попытался что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле, не в силах вырваться наружу. В голове хаотично проносились обрывки фраз, неубедительные аргументы, которые он подготовил на случай неудачи. Но сейчас, стоя перед Маской, он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Весь его гений, все его знания, все его амбиции рухнули в одночасье, разбившись о холодное безразличие в глазах его творения. Маска сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними. Доктор отшатнулся, инстинктивно пытаясь защититься. Он знал, что Маска может быть жесток, что его гнев может быть разрушительным. Но никогда прежде он не видел в его глазах такого отчуждения, такой ледяной ненависти. Он чувствовал себя преданным, обманутым, словно он потратил всю свою жизнь, поклоняясь идолу, который обернулся против него. – Я могу исправить это, – пробормотал доктор, отчаянно пытаясь спасти хоть что-то. – Я могу найти другое тело, более подходящее… более сильное. Просто дай мне время. Маска остановился, вглядываясь в лицо доктора. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на презрение. – Время? – повторил он, с сарказмом в голосе. – Время для чего? Чтобы ты опять проявил свою никчемность? Чтобы ты вновь обманул мои ожидания? Он протянул руку, и доктор инстинктивно зажмурился, ожидая удара. Но вместо этого он почувствовал, как ледяные пальцы гладят его шею, там, где еще не зажили следы прошлой ярости. –Дело во внутреннем ощущении. В том, как тело резонирует с моей сущностью. Это тело — лишь жалкая пародия на то, что я должен ощущать. Я должен обладать телом, достойным моих амбиций, а не этой жалкой оболочкой, скованной слабостью и смертностью. Внезапно Маска рассмеялся – низким, зловещим смехом, который эхом разнесся по лаборатории. "Впрочем… это не имеет значения. Ты все еще можешь исправить свою ошибку. Ты знаешь, что делать." В его голосе зазвучала ледяная угроза, заставляя сердце доктора уйти в пятки. Доктор похолодел. Он понял, что от него требует Маска. Нет нужды в словах, чтобы передать это невысказанное, ужасающее желание. Новое тело. Идеальное тело. И единственный способ достичь этого – использовать его собственное. "Нет… Пожалуйста, нет," – прошептал доктор, его голос дрожал от ужаса. Он отступил назад, спотыкаясь о разбросанные по полу инструменты, надеясь каким-то образом избежать неизбежного. Маска лишь усмехнулся, его глаза горели нечестивым огнем. "Ты прекрасно понимаешь, что это единственный выход. Ты всегда стремился к совершенству, не так ли? Что может быть совершеннее, чем объединить мою силу с твоим гением? Мы станем единым целым, непобедимым. А твоя жертва… она лишь пойдет на благо высшей цели." Доктор знал, что сопротивляться бессмысленно. Силы были неравны, и Маска, в своем новом, пусть и "слабом" теле, все равно значительно превосходил его в силе. Он закрыл глаза, готовясь к худшему, когда внезапно в его голове вспыхнула безумная, отчаянная идея. Единственный шанс на спасение, пусть и сомнительный. Резко развернувшись, доктор выхватил со стола скальпель и, с диким криком, бросился на Маску. Цель была одна – сорвать маску. Он знал, что это безумный поступок, но страх смерти пересилил все. Лезвие скользнуло по не зажившему шраму Маски, оставив тонкую алую полосу. Тот удивленно отшатнулся, а доктор, не давая ему опомниться, попытался сорвать маску. Руки дрожали, пальцы скользили по гладкой поверхности. Маска успел перехватить его запястья, с силой сжимая. Боль пронзила руки, заставив выронить скальпель. – "О мой дорогой доктор," – прорычал Маска, швырнув доктора на пол, словно ненужную куклу. Удар спиной о край стола отозвался болезненным стоном, выбивая остатки воздуха из легких. Маска навис над ним, испепеляя взглядом, полным клокочущей ярости. – "Неужели ты, наивный, полагал, что это сработает?" – прошипел он, словно змея. – "Почему ты с таким упорством отвергаешь меня? Неужели моя компания настолько тебе противна? Представь только, Mon amour, мы могли бы проводить целые часы в бесконечных беседах обо всем на свете. Мне больше не придется искать жалких смертных, чтобы прогуляться по улицам Парижа. Я смогу делать это, когда только вздумается, и ты будешь моим верным спутником. И тебе больше не придется беспокоиться о ничтожных людишках, не способных оценить твой гений. Только в твоей плоти я чувствую себя по-настоящему живым, доктор, по-настоящему…" Доктор зажмурил глаза, пытаясь унять дрожь. И когда холодные пальцы Маски коснулись его шеи, он не сопротивлялся. Последнее, что увидел доктор, прежде чем тьма поглотила его, были холодные, безжалостные глаза Маски, отражающие пламя свечей и отблески торжества. Вся улица Буше́ застыла, объятая багровым заревом: дом, где жил местный врач, пожирало адское пламя. Соседи, случайные прохожие, зеваки – все в едином порыве пытались укротить бушующее пекло, черпая воду из Сенны. Когда пепелище остыло, полиция тщательно опрашивала оцепеневших очевидцев, надеясь выудить хоть ниточку, ведущую к причине трагедии. Лишь один человек обмолвился о высокой фигуре в черном пальто, неспешно удаляющейся от пылающих руин, словно прогуливающейся по набережной.