Бессмысленность в её проявлении.

Сообщение от «Эдик Крайний»: Всё, Коль, не хочу с таким отношением общаться Менять ты ничего не хочешь Решать ты ничего не хочешь Зато пиздеть за спиной ты первый Когда осмыслишь всё напишешь Заебал Грань между дозволенным, позволяемым и совершаемым стирается вопреки тому, что это третья патовая ситуация за три месяца. Коля совершенно точно последний еблан, не понимающий, что говорит и какой вред несёт своими словами, разрушая в близком человеке все ноты сочувствия и сопереживания по отношению к другому. Сказать в компании одно, в личке другое, а в жизни третье уже как классика, Коля всегда пытался извернуться так, чтобы усидеть на двух стульях и сохранить их отношения. Но нихуя у него не получалось. Всегда всё выходило так, что он разрушал вокруг себя всё, стирая все возведёные отношения в порошок, разлетающийся в пыль, оседая грязью где-то под ногтями. Эта грязь не материальная, она другая. Как что-то, что сидит у тебя под кожей, обволакивает каждый орган, каждую клеточку, сидит глубоко, оно сидит в тебе, на подсознательном уровне, создавая на душе ощущение собственной мерзости. Эдика всё это очень тяготило, приводя не в уныние, а чувство сильнее, такое как агрессия, но не на уровне ругательств и другого, а на уровне такой агрессии из-за которой хочешь плакать, не в силах что-то сделать. Он цеплялся за Колю, как за последний глоток воздуха, но не подавал виду, что задыхается и нуждается в нём, отгорождая себя колкими шутками, но при этом притягательной манерой, из-за которой их отношения становились созависимостью. Он не давал Коле надежд после его провалов умолчать об этом всём, он обязательно, действующе на самые больные точки, давил так, чтобы диалог состоялся и несмотря на поглощающую грязь был высказан с обеих сторон. У Коли после этого осадок был плохой, с ощущением, что его организм промыт хлоркой и залит антисептиком, но не заклеен пластырем, чтобы рана была менее заметна. Он был оголён душевно, всегда, но спустя время подобно человеку приобретал новый вид, становясь наверное лучше, может не для всех, но для Эдика точно. Хотя это, скорее, было иллюзией. В этот раз всё по другому. Коля перестал видить эту тонкую стену между ними, тонкую, но прочную. Перестал, потому что он сам её и сломал. Сломал тем, что перестал уделять внимание, сломал тем, что позволил себе осудить Эдика в другой компании и посмеяться с него, сломал тем, что после всего этого позволил улыбаться в лицо и скидывать тупые видео в тик ток, ожидая того, что Эдик опять разгребёт всё дерьмо за них двоих, но Эдик не санитар, Эдик лишь терапевт, который направляет. Коле этого не понять, потому что он никогда об этом не задумывался, он задумывался лишь о собственной ценности в чужой жизни, чем убивал всё ещё больше. Его собственная эгоцентричность убила всё, что было ему ценно. Коля понял это лишь тогда, когда вернувшись домой впервые за весь день открыл телефон, где весели шесть непрочитанных сообщений. Это заставило его скатиться по стенке, в немом разочарованнии и собственной ущербности. Никто из его новых, как он считал, близких друзей так и не написали ему, а единственный поистине верный человек, который изо дня в день дарил стабильность, устал от собственного обделения в чужой жизни, предпочитая сбежать с тонущего корабля, который ещё не знал о том, что наткнулся на айсберг, первым. Он сидел с открытым чатом около пяти минут, в дверях собственной квартиры, не зная что делать. Слова не шли в голову и он не знал, что ответить, он знал, что Эдик всё знает, он боялся, что одно лишнее слово заставит корабль затонуть одномоментно, нарушая законы физики. Он не хотел, избегая этого изо всех сил. Просить, нет, молить о шансе прощение, пытаться всё исправить на месте, извернуть всё в другую сторону, придумать кучу отговорок, это бы не помогло. Эдик знает его, лучше чем Коля знает себя, Эдик всегда был более проницательным, из-за чего в его кругу друзей всегда были только люди на самом деле ценящие его, только те кто доказывали это своим проявлением, а не своими словами. У Коли же всё было наоборот, круг общения состоял из всех подряд, без разбора на плохих и хороших, кому-то доверял больше, кому-то меньше, но всегда знал, что это не спасёт его, от разоблачения. Вся истина выходила наружу сама, медленно крадясь, настигая подобными сообщениями под конец дня. Наконец поднимаясь он начал звонить Эдику, одновременно с этим кидая учебники на полки и метаясь по квартире, как будто что-то ища. Эдик не брал, даже после пяти звонков, оставляя за собой молчание. Он давал Коле время на подумать, а не пытаться всё исправить сразу же, не обдумав ничего. Да и как извиниться перед тем, что ты повёл себя лицемерно, повёл себя так, как хотело общество, а не ты. Коля не понимал этого, Коле было важно тут же объясниться и попытаться принять какие-то меры, будто последний фитилёк надежды вот-вот сгорит и точка невозврата встанет между ними крепче чем разрушенная стена. Железняк бросает жалкие попытки дозвониться до Эдика и звонит его маме, зная, что она точно ответит, а может и Крайнего позовёт, чтобы тот поговорил. Но вся надежда рушится, когда Коля узнаёт, что Эдик, как кот, погрызся с мамой, после чего громко хлопнув дверью ушёл из дома, и на звонки тоже не отвечает. Коля, конечно, утешает, но переживать начинает только сильнее, успевая пообещать, что если найдёт Крайнего то скажет позвонить маме. Идти и метаться по городу практически бессмысленно, пытаться дозвониться тоже, написать огромное сообщение, пытаясь оправдаться – не больше чем пустая трата времени, потому что Железняк понимает, если на эмоциях Эдик ушёл из дома от собственной матери, то для Коли в его сердце прощения точно нет. Железняк взъерошивает волосы и наконец бросает попытки дозвониться, понимая, что это не приносит должного. Он пытается подобрать слова, чтобы изложить всё в сообщении, но в голову приходит только жалкое: «Прости меня, я моральный урод». Настолько заезженное и уже воспринимающееся в шутку, что никто никогда бы не поверил Коле, что это правда, а Эдик тем более. Сообщение стирается в четвёртый раз и Железняк перестаёт пытаться. А Эдик злился и не понимал, чем заслужил такое отношение. Он шёл по пустым освещенным улочкам, шмыгая носом и взглядом прожигая всё, что попадалось на глаза. Он злился, то что выливал на него Коля за спиной, разливалось токсичными отходами по венам, порождая желание не мучать себя и выпустить всё наружу, но Эдик знал, что выход не в этом. Выход в том, чтобы блуждая знакомыми дорогами, самому того не подозревая прийти к родному прокуренному подъезду, где живёт этот темноволосый урод, позволяющий прощать его из разу в раз. Пойти туда – бессмысленно, пройти мимо и вернуться в начальный пункт – тоже. Крайний звонит в дверь три раза и слышит, как на той стороне разносятся ленивые шаги. Дверь распахивается и Коля замирает, понимая, что его второй раз за день застали в расплох. Перед ним обкуренный Эдик, опирающийся на стенку, настолько бледный и веющий от себя холодом, что Железняк даже не знает, что сказать. Опять. Сука. – Можно переночевать? Меня из дома вышвырнули. – Отстранёно, будто не хотя всего этого, будто ломаясь. Эдик сам не заметил, как надавил не только на больную точку Коли, но и на свою тоже. – Заходи, конечно. – Крайний проходит, закрывая за собой дверь. Он оставляя сзади всю свою честь и дозволенность, а также весь здравый смысл. Только скинув куртку и ботинки, Эдик набрасывается на Колю, зарываясь в объятия и жадно целуя чужие губы. Его руки холодные, а губы, кажется, немного синие, но Железняка это сейчас интересует не так сильно. Он мычит в поцелуй, от неожиданности, но не отталкивает, считая, что из всех вариантов примерения этот явно самый лёгкий. Крайний кусает чужие губы и явно злится, разделяя злость на двоих, как сигарету в чужом подъезде. – Ты сахаром обдолбался? – Заткнись, иначе я передумаю и въебу по твоему красивому лицу. – Он онемевшими пальцами проводит по впалым скулам и прижимает к себе ближе, заглядывая в глаза. Эдик тянет Колю в его же комнату, дальше позволяя Железняку взять инициативу. Тот заваливая Крайнего на диван, надвисает сверху, выцеловывая губы и щёки, для себя отмечая, как красиво разбросаны волосы Эдика по подушке. Они делают всё быстро, Крайний сам раздевает себя, а Коля ему помогает, заодно снимая с себя одежду. Сплёвывая на два пальца Коля начинает растягивать Эдика, понимая, что в таком безысходном положении Крайний уже точно не уйдёт, Железняк спрашивает. – Ты не хочешь поговорить? – Между поцелуями в спину, чуть ли не на ухо шепчет Коля, беспрерывно двигая пальцами. – Сука, сначала ты заткнешься, потом твой член во мне и только потом я поговорю с тобой. Договор? – Коля не отвечает, но вставляет два пальца, слыша пригушённый стон. Ситуация требует быстрых решений, но мгновение требует сосредоточиться на нём, что получается очень плохо. Пальцы сменяются на член, и Эдик закусывает нижнюю губу, стараясь вести себя как можно тише, хотя надобности в этом нет. Как будто расплывчатое осознание начинает приходить к нему, но пока не может проявить себя, находясь в тени возбуждения. Коля делает темп быстрее. Этот акт похож на нелепую сцену в кино, когда её нельзя перемотать в кинотеатре. Крайний стонет в подушку, душа себя нехваткой воздуха, а Коля лишь иногда, меж стонов, вставляет какие-то фразы, подрывающие возбуждения. Они оба кончают, но вопрос принесённого удовольствия приходит к ним вместе с осознанием в холодном душе, после которого они выходят на балкон, доставая с верхней полки шкафа спрятанную от родителей пачку сигарет. – Знаешь, тебе стоит извиниться. Если ты ещё не понял. – Эдик начинает первым, озвучивая фразу с некой иронией и насмешкой, поднимая брови и чуть ухмыляясь. Удивительно, что в пачке остаётся ещё одна сигарета, которую видимо придётся делить. – Да, я знаю. Я хотел извиниться сразу, как только увидел сообщения. Послушай, я не хочу тебя терять, и конечно ты можешь сказать, что я уже тебя потерял, но дай мне шанс, пожалуйста. Я не хотел так говорить и я никогда так о тебе не думал, я просто хотел, чтобы они думали, что я такой же как и они. Просто сливаться с ними, понимаешь? – Коля берёт чужую руку в свою, поглаживая пальцы. В лице Эдика все эти извинения звучат, как извинения дошкольника перед мамой и это чересчур жалко и неуклюже, будто всё, что сейчас происходит до ужасного нелепо. – Прости меня пожалуйста, я вёл себя как моральный урод. – С губ Эдика срывается смех, но Коля продолжает говорить. – Я знаю, что это звучит смешно, но я на самом деле осознаю какую большую ошибку я совершил. Эдик не озвучивает, но про себя думает о том, что если бы Коля понял и осознал, он бы сознался во всём сам, думает и том, что не стал бы использовать его тело, если бы осознал и знал, как мерзко Крайнему, думает и о том, что Железняк сейчас выглядит жалко, как брошенный пёс. Но в конце концов он фокусируется на том, что чужая рука поглаживает его собственную и это для него важнее всего другого. Он забывает всё и сжигает все встроенные рамки специально и только для Коли. Даже не смотря на то, что собственные принципы всегда стоят у него выше чем он сам. Сейчас, скуривая наверное уже шестую сигарету за час, он чувствует, как в горле неприятно першит, но не обращает внимание, продолжая докуривать. У человека два зрения : взор тела и взор души. Телесное зрение иногда забывает, но духовное помнит всегда.