Лето на чердаке

Поезд подошёл к платформе Чханёна ровно в 17:14, будто даже старенький дизель знал, что опаздывать нельзя. Вагоны скрипнули, двери открылись с тяжёлым вздохом, и из тамбура пахнуло раскалённым железом, угольной пылью и чем-то сладко-гнилостным — наверное, кто-то вёз рыбу. Кан Ёсан вышел последним. Белая рубашка с коротким рукавом уже прилипла к спине, чёлка прилипла ко лбу, а в руках — потёртый чемодан и рюкзак с наклейкой Radiohead, которую он приклеил ещё в апреле, когда впервые купил их кассету. На перроне стояла такая жара, что асфальт под кедами казался мягким, будто его можно было продавить пальцем. Бабушка ждала у выхода, как всегда: в широкополой соломенной шляпе, в цветастом платье и с плетёной корзинкой, из которой выглядывали персики — жёлтые, с красными боками, пахнущие солнцем. — Ёсан-а! — крикнула она ещё издалека и замахала свободной рукой. Он улыбнулся — впервые за весь день — и пошёл к ней, перешагивая через трещины в бетоне. Объятия были крепкими и тёплыми. Бабушка пахла морем, стиральным порошком «Лотос» и чем-то родным, от чего сразу становилось легче дышать. — Вырос-то как, — сказала она, отстраняясь и разглядывая его сверху вниз. — Совсем взрослый. В Сеуле небось девчонки уже очереди выстраивают? Ёсан покраснел и промычал что-то невнятное. — Ладно, поехали, — бабушка подхватила корзинку покрепче. — Автобус через пять минут. В старом синем автобусе было душно и громко: старушки обсуждали урожай, дети кричали, водитель курил в открытое окно. Ёсан сел у окна, прижался лбом к горячему стеклу и смотрел, как за окном мелькают знакомые с детства картинки: сосны, покосившиеся заборы, вывеска «Рыба и морепродукты» с облупившейся краской, море вдалеке — ярко-синее, почти нереальное. — Соседний дом открыли, — сказала бабушка, когда автобус свернул на их улицу. — Парень приехал с мамой. Ты его помнишь, Чхве Сан. Тот, что вечно без рубашки бегал и вас с пирса сталкивал. Ёсан вспомнил сразу. Вспомнил, как в двенадцать лет Сан прыгал вниз головой и кричал: «Кто последний — тот трус!». Вспомнил, как они строили плот из старых досок и бутылок, и как плот, конечно, развалился посередине залива, и они плыли до берега, хохоча и отпихивая друг друга. Потом Ёсан перестал приезжать — учёба, репетиторы, мама решила, что деревня «отвлекает». И Сан исчез из его лета, как будто его и не было. Автобус остановился у их калитки. Дом стоял тот же: два этажа, голубые ставни, вьющийся виноград на стене. Во дворе пахло смолой и цветами, которые бабушка всё лето поливала из старой лейки. Ёсан занёс чемодан в свою комнату на втором этаже — ту же самую, с наклейками на стене и старым постером «Терминатора 2». Пыльно, но родно. Он вышел на балкончик проветриться и замер. За низким деревянным забором, отделявшим их участок от соседского, стоял красный велосипед — старый, но недавно починенный, с облупившейся краской на руле. А рядом — он. Чхве Сан. Без рубашки, конечно. Теперь он был выше Ёсана почти на голову, шире в плечах, кожа загорелая до бронзового, на левом ухе поблёскивала маленькая серебряная серёжка-гвоздик. Волосы влажные — видимо, только из душа, — и улыбка такая же наглая, как в детстве. — Бабушка Ким! — крикнул он громко, увидев бабушку во дворе. — Персики принесли? А потом поднял глаза наверх и увидел Ёсана. Улыбка стала шире. — О, городской вернулся, — сказал он и пошёл к забору, легко перемахнув через него босыми ногами. — Привет, Ёсан-а. Он протянул руку. Ладонь была тёплая, чуть шершавая — от верёвок, от солнца, от работы по дому. Ёсан пожал её и почувствовал, как сердце делает странный кувырок где-то в горле. — Привет, — выдавил он. Голос прозвучал выше, чем хотелось. Сан не отпустил руку сразу. Посмотрел прямо, чуть прищурившись от солнца, и сказал: — Вырос. А потом улыбнулся так, что ямочки на щеках стали видны даже с балкона второго этажа. Ёсан забыл, как дышать. И понял, что это лето будет совсем не таким, как все предыдущие. Весь следующий день Ёсан провёл как на иголках. Он то выходил во двор полить цветы, то «случайно» выглядывал за забор, то садился на крыльцо с книгой, которую не читал. Сан будто чувствовал это. Каждый раз, когда Ёсан появлялся, он тоже оказывался рядом: то с ведром воды для мотоцикла отца, то с корзиной белья, то просто сидел на крыльце соседнего дома и чистил мандарины. На третий день терпение лопнуло у обоих. Ёсан нашёл свой старый велосипед в сарае: колёса спущены, цепь ржавая, седло потрескалось. Он тянул его за руль к воротам, когда услышал знакомый голос: — Куда собрался? На нём же даже до магазина не доедешь. Сан стоял, прислонившись к забору, в одних шортах и с полотенцем через плечо. Волосы ещё мокрые после моря. — Починить хотел, — буркнул Ёсан, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Давай вместе, — Сан перемахнул через забор одним движением. — У меня насос есть. И масло. Они вытащили велосипед во двор Сана — там было больше тени от старой груши — и разложили инструменты прямо на земле. Солнце пекло немилосердно. Через пять минут Ёсан снял футболку и остался в лёгкой белой майке. Сан только хмыкнул и протер полотенцем шею. Ёсан старался не смотреть. Не получалось. Сан был… другим. В детстве он был просто худым мальчишкой с острыми локтями. Теперь локти всё ещё острые, но плечи широкие, живот плоский, с тонкой дорожкой волос от пупка вниз, исчезающей под поясом шорт. На правом боку — длинный светлый шрам, которого Ёсан не помнил. — Армия? — спросил он, не удержавшись. — Нет, — Сан усмехнулся. — Упал с мотоцикла в прошлом году. Думал, круто будет без шлема. Они работали молча, но молчание было не тяжёлым. Сан показывал, как правильно натягивать цепь, как смазывать втулки. Ёсан подавал ключи и держал колесо. Иногда их пальцы соприкасались — случайно, на долю секунды — и оба делали вид, что ничего не заметили. К вечеру велосипед поехал. Сначала медленно, будто не верил в себя, потом всё быстрее. — Проверим? — спросил Сан, вытирая руки о тряпку. Они выкатили велосипеды на улицу — у Сана был новый, блестящий, красный. — До маяка и обратно, — предложил Сан. — Проигравший покупает мороженое у тёти Чон. Они рванули одновременно. Ветер ударил в лицо, солёный и горячий. Ёсан смеялся — не мог остановиться — потому что Сан ехал рядом, чуть впереди, и кричал что-то про «городские ноги слабые». На повороте к маяку Сан резко затормозил, подставил ногу, и Ёсан чуть не влетел в него. — Ты с ума сошёл! — выдохнул он, хватаясь за руль. Сан только рассмеялся и вдруг протянул руку — не за велосипед, а просто ладонью вверх. — Держись, если боишься отстать. Ёсан посмотрел на эту ладонь — широкую, с мозолями от грифа гитары — и взял её. Так они доехали до маяка — держась за руки, как дети. На обратном пути Сан ехал сзади и крикнул сквозь ветер: — Ёсан-а! — Что?! — Ничего! Просто проверить, оборачиваешься ли ты, когда я тебя зову! Ёсан обернулся. И чуть не врезался в забор. Сан догнал его, схватил за руль, и они оба упали в траву у обочины — смеясь, задыхаясь, с травинками в волосах. — Ты проиграл, — выдохнул Сан, лёжа рядом. — Мороженое с тебя. Ёсан повернул голову. Сан смотрел на него совсем близко — глаза чёрные, ресницы длинные, улыбка нежная и тёплая. — Ладно, — тихо сказал Ёсан. — С меня. И впервые за всё лето подумал: А ведь я, кажется, влип.

***

Кассета лежала в рюкзаке Ёсана с самого отъезда из Сеула. Он купил её в магазине на Итэвоне, отдав почти все карманные деньги за месяц. Продавец, длинноволосый парень с татуировкой на шее, сказал: «Слушай ночью, в наушниках, будет как будто внутри тебя кто-то орёт». Ёсан послушал в поезде — и правда орал. Внутри всё дрожало. Он не собирался никому показывать. Но Сан спросил. Это было вечером, после очередной поездки на море. Они вернулись загорелые, солёные, с мокрыми волосами и песком в кедах. Бабушка ушла к соседке играть в хва-ту, а мама Сана уехала в город за продуктами. Дворы были пустые, только цикады и далёкий шум прибоя. Сан сидел на крыльце своего дома, пил холодный ячменный чай из банки и болтал ногами. Ёсан прошёл мимо с полотенцем через плечо. — Ёсан-а, — окликнул Сан. — Есть что-нибудь послушать? У меня только старые кассеты мамы, сплошной Трот. Ёсан остановился. Помялся. Вернулся в комнату, достал из рюкзака кассету в прозрачной коробке и пошёл к Сану. — Вот, — протянул он. — Только осторожно, она одна у меня. Сан взял кассету двумя руками, будто это было что-то драгоценное. Прочитал название, перевернул, посмотрел на список треков. — Deftones? — поднял бровь. — Это те, что орут? — Ну… да. Они занесли старый магнитофон на крыльцо, поставили на перила. Солнце уже садилось, небо было оранжево-фиолетовое. Сан вставил кассету, нажал play. Первые секунды «Bored» — и тишину деревни разорвало тяжёлым, вязким гитарным риффом. Сан замер с банкой у губ. Ёсан сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, и смотрел, как меняется выражение лица Сана: сначала удивление, потом — что-то похожее на восторг. — Это… как будто внутри всё трясётся, — сказал Сан, когда песня закончилась. Он перемотал назад и включил снова, громче. Они прослушали почти весь «Side A», не говоря ни слова. Только иногда Сан качал головой в такт, а Ёсан украдкой смотрел на него: на то, как движется кадык, когда он глотает чай, как пальцы барабанят по колену, как свет заката падает на ключицы. Когда «7 Words» закончилась, магнитофон щёлкнул и остановился. Цикады вернулись, будто ждали своей очереди. Сан вынул кассету, поднёс к свету, потом вдруг перевернул её и нажал красную кнопку REC. — Эй, ты что… — начал Ёсан. — Тихо, — Сан поднёс кассету к лицу Ёсана, как микрофон. — Скажи что-нибудь. Ёсан растерялся. Глаза Сана были совсем близко, тёмные, с золотыми искрами от заката. — Что сказать? — Любое. Просто чтобы я потом мог послушать и вспомнить, что ты был здесь. Ёсан сглотнул. Придвинулся ближе к кассете. — …Лето длинное, — сказал он тихо. Сан улыбнулся — медленно, широко, так, что ямочки на щеках стали глубокими, как колодцы. Он нажал стоп, перемотал немного назад, вставил кассету обратно и включил запись. Голос Ёсана — чуть хрипловатый, смущённый — прозвучал в вечерней тишине: «…Лето длинное». Сан выключил магнитофон, вынул кассету и протянул Ёсану. — Теперь она наша общая, — сказал он. — Я перепишу себе завтра. Ёсан взял кассету. Пальцы Сана на секунду задержались на его. — Оставь себе пока, — прошептал Ёсан. — У меня в Сеуле ещё будет. Сан кивнул. И в этот момент где-то далеко прогремел гром — первый за всё лето. Небо над морем потемнело, но они не заметили. Просто сидели рядом, плечом к плечу, и слушали, как цикады поют всё громче, будто знали, что времени у них совсем немного. Гроза пришла в среду, без предупреждения. Днём было так жарко, что даже собаки не лаяли. Ёсан с Саном весь день проваландались у моря: ныряли с пирса, ели арбуз, который Сан украл у деда Пака, и спорили, чья очередь идти за газировкой. К вечеру небо над горизонтом стало грязно-фиолетовым, но никто не обратил внимания. В деревне привыкли: лето, море, всё пройдёт. Бабушка Ёсана уехала утром к тёте в Масан «на два-три дня, не больше». Дом остался пустым, только старый холодильник гудел на кухне и тикали часы в коридоре. Ёсан сидел у открытого окна с книгой. Воздух был тяжёлый, липкий. Первая капля дождя упала на подоконник так громко, что он вздрогнул. Потом вторая, третья, и вдруг хлынуло, как из ведра. Свет мигнул раз, другой, и погас. Во всей деревне. Тьма стала плотной, бархатной. Только молнии время от времени выхватывали из неё кусок двора, забор, море вдалеке. Ёсан зажёг свечу, поставил на стол и просто сидел, слушая, как вода стучит по крыше. Гром был уже прямо над головой. Стук в окно. Сначала он подумал, что ветка. Потом стук повторился, чёткий, настойчивый. Он выглянул. Сан стоял под дождём, в одной футболке, уже промокшей насквозь. В зубах фонарик, в руках — полиэтиленовый пакет. Он махал рукой: открывай, мол. Ёсан спустился вниз, открыл дверь. Сан ввалился внутрь, отряхиваясь, как собака. — У меня свечи есть, — выпалил он сразу. — И вентилятор на батарейках. А ещё пиво тёплое, две банки. Пойдём ко мне на чердак, там не так душно, и крыша железная — звук классный. Ёсан посмотрел на него: волосы прилипли ко лбу, футболка стала почти прозрачной, по ногам текут ручьи. И кивнул. Они выбежали под дождь. Двадцать метров между домами — и оба промокли до нитки. Сан первым забрался по скрипучей лестнице на чердак, подал Ёсану руку, втянул наверх. Чердак был точно таким, каким Ёсан его помнил: низкий потолок, старый матрас с продавленной серединой, пыльные коробки, маленькое окошко под самой крышей. Только теперь здесь пахло Саном — солью, солнцем и чем-то ещё, тёплым и своим. Сан зажёг три свечи, поставил их в консервные банки. Поставил вентилятор на ящик — тот зажужжал, лениво гоняя воздух. Достал из пакета две банки пива. — Украл у отца до переезда, — признался он, открывая одну зубами. — Держи. Они легли на матрас — рядом, потому что больше негде, спинами к противоположным стенам, ногами почти соприкасаясь. Слушали, как дождь барабанит по железу над головой. Сан сделал глоток, вытер рот тыльной стороной ладони. — Помнишь, как мы тут прятались, когда нам было по десять? — Помню. Ты тогда сказал, что здесь живёт призрак японского солдата. — И ты всю ночь ко мне прижимался, — Сан засмеялся тихо. — Я тогда подумал: ну всё, я герой. Ёсан тоже улыбнулся в темноте. Молния осветила чердак на секунду — и он увидел, что Сан смотрит прямо на него. Тишина стала другой. Тяжёлой. Тёплой. Сан поставил банку на пол, медленно сел. Ёсан тоже. — Ёсан-а… Гром ударил так близко, что задрожали стёкла. — Ты с кем-нибудь уже… ну… был? — спросил Сан почти шёпотом. Ёсан покачал головой. Сердце колотилось где-то в горле. — Я тоже нет, — сказал Сан. Ещё одна молния. И в её свете Ёсан увидел, как Сан тянется к нему — медленно, осторожно, будто боится спугнуть. — Можно я тебя поцелую? — спросил он так тихо, что дождь почти заглушил. Ёсан не успел ответить. Просто кивнул — коротко, едва заметно. Сан придвинулся ближе. Ладонь легла ему на щёку — тёплая, чуть дрожащая. И поцеловал. Сначала аккуратно, почти невесомо — губы к губам. Зубы стукнулись, оба одновременно выдохнули смех прямо в поцелуй. Сан отстранился на несколько сантиметров, всего лишь, чтобы вдохнуть. В темноте между вспышками молний Ёсан видел только блеск его глаз и капли дождя на ресницах. Воздух на чердаке стал густым, будто его можно было потрогать. — Ёсан… — снова начал Сан, но голос сорвался. Он не договорил. Просто снова наклонился. Второй поцелуй был уже не осторожным. Губы Сана были тёплыми, чуть солёными от моря и пива, и когда он приоткрыл рот, Ёсан почувствовал, как язык осторожно касается его нижней губы — вопрос, разрешение, просьба. Ёсан ответил — робко, но ответил. Открылся навстречу, и язык Сана тут же скользнул глубже, медленно, будто пробовал на вкус. Ёсан выдохнул ему в рот — коротко, прерывисто. Сан тихо застонал — совсем тихо, но этот звук ударил прямо под дых. Ладонь Сана, всё ещё лежавшая на чужой щеке, скользнула ниже — к шее, к ключице, пальцы запутались в мокрой ткани футболки. Другая рука легла на талию, притянула ближе. Они потеряли равновесие. Сан опустился на колени между ног Ёсана, и тот инстинктивно раздвинул их шире, чтобы было удобнее. Матрас прогнулся, старые пружины скрипнули. Чхве навис над ним, опираясь на локоть, и теперь целовал уже не спрашивая — жадно, глубоко, будто хотел запомнить каждый миллиметр. Ёсан чувствовал, как его собственные руки сами поднимаются, цепляются за плечи Сана, скользят по влажной коже спины, оставляя лёгкие следы ногтей. Губы Сана оторвались от его рта и прошлись по подбородку, по линии челюсти, к уху. Там он остановился, прикусил мочку совсем легко, и Ёсан вздрогнул так сильно, что сам удивился звуку, который вырвался у него — тихий, прерывистый всхлип. — Тише… — прошептал Сан ему прямо в ухо, горячо и влажно. Он вернулся к губам — теперь уже медленнее, глубже. Язык скользил по языку, по нёбу, по внутренней стороне щеки — будто Сан хотел исследовать всё, до чего мог дотянуться. Ёсан чувствовал, как его собственное тело подаётся вперёд, как бёдра сами прижимаются к парню, как внутри всё стягивается тугим, горячим узлом. Сан отстранился совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы их губы всё ещё касались, когда он говорил. — Скажи, если… если слишком, — выдохнул он, голос хриплый, низкий. Ёсан только покачал головой — быстро, отчаянно. — Не слишком. Ещё. И Сан поцеловал его снова. Руки скользнули под футболку Кана, ладони легли на голую кожу поясницы, прижали так сильно, что между ними не осталось ни миллиметра. Ёсан почувствовал бедром, как твёрдо у Сана стоит, и это было одновременно страшно и правильно до дрожи. Дождь над головой усилился, будто тоже хотел быть ближе. Свечи дрожали, бросая длинные тени на стены. А они целовались, целовались, целовались — пока воздух не закончился, пока губы не стали распухшими, пока в голове не осталось ничего, кроме вкуса друг друга и стука двух сердец в унисон. Когда они наконец оторвались, чтобы вдохнуть, Сан уткнулся лбом в плечо Ёсана и выдохнул дрожащим голосом: — Я всё лето об этом думал… Ёсан закрыл глаза. Впервые за всю жизнь ему не хотелось, чтобы лето когда-нибудь заканчивалось. После той ночи на чердаке они больше не притворялись. Днём всё выглядело почти по-старому: велосипеды до моря, крики чаек, мороженое у тёти Чон, ленивые споры, кто лучше ныряет. Но стоило солнцу начать клониться к западу, как взгляды становились длиннее, прикосновения — смелее, а голоса — тише. Они придумали свои маленькие ритуалы. Когда бабушка уходила на рынок — Сан перелезал через забор и заходил в дом Ёсана через заднюю дверь. Когда мама Сана ложилась на послеобеденный сон — Ёсан поднимался на чердак по наружной лестнице, как вор. И каждый раз, закрывая за собой дверь или окно, они выдыхали одно и то же слово, будто пароль: — Наконец-то. Сначала были только поцелуи. Долгие, медленные, до головокружения. Сан учил Ёсана целоваться с языком — терпеливо, будто это было самое важное дело на свете. Ёсан учил Сана, как трогать его шею, чтобы тот замирал и тихо стонал ему в рот. Потом поцелуев стало мало. Жара стояла такая, что даже тени были горячими. Они ушли за старый сарай, где сушились сети, потому что дальше идти уже не могли. Сан прижал Ёсана спиной к нагретым солнцем доскам, ладони легли ему на талию, пальцы сразу забрались под футболку. — Здесь никто не увидит, — прошептал он и впился в губы так жадно, что Ёсан задохнулся. Поцелуй был мокрый, солёный, с привкусом арбуза, который они ели час назад. Сан просунул колено между ног Ёсана, раздвинул их шире, и тот почувствовал, какой он уже твёрдый — прямо через тонкие шорты. — Сан… — выдохнул Ёсан, когда ладонь легла ему на пах и сжала сквозь ткань. — Тише, — Сан зажал ему рот ладонью, другой рукой расстёгивая свои шорты. — Только быстро, ладно? Они тёрлись друг о друга, как подростки, которыми и были: шорты спущены до середины бёдер, члены скользили в кулаке Сана, смазанные потом и предэякулятом. Ёсан кусал Сану плечо, чтобы не кричать, когда тот ускорял руку, крутил запястьем на головке. Кончил первым — сильно, толчками, сперма попала на живот Сана и стекла по пальцам. Сан выругался тихо, уткнулся лбом ему в шею и кончил следом — горячими брызгами на живот Ёсана, на свои же пальцы. Потом стояли, прижавшись, тяжело дыша, и смеялись в губы, потому что оба были перепачканы и счастливые. Через два дня Ёсан впервые опустился на колени. Это было ночью, на чердаке. Сан лежал на спине, футболка задралась до груди, дыхание сбивалось. Ёсан целовал его живот, медленно спускаясь ниже, пока не упёрся носом в резинку боксеров. Поднял глаза — вопрос. Сан кивнул так быстро, что волосы растрепались. — Только… если хочешь, — выдохнул он. Ёсан хотел. Он стянул ткань вниз, впервые увидел Сана полностью — и замер, потому что это было красиво и страшно одновременно. Сан гладил его по волосам, шептал «всё хорошо, всё хорошо», пока Ёсан не решился. Первый раз был неумелый: слишком много слюны, зубы пару раз задели, Кан краснел до ушей. Но Сан смотрел на него сверху вниз, как на чудо, и в какой-то момент просто закрыл глаза и выгнулся так сильно, что матрас заскрипел на всю деревню. Кончил с тихим, сдавленным стоном, пальцы в волосах Ёсана, и потом долго-долго прижимал его к себе, целуя в макушку и шепча «спасибо» снова и снова. А потом наступила ночь, когда слов стало совсем мало. Они лежали на чердаке голые — впервые полностью. За окном лил дождь, слабый, тёплый, августовский. Сан провёл ладонью по внутренней стороне бедра Ёсана, остановился. Кожа там была горячей, почти обжигающей, и дрожала под пальцами, будто сама просила не уходить. Он чувствовал, как Ёсан затаил дыхание — лёгкое, едва уловимое, но такое громкое в тишине комнаты. — Можно… всё? — спросил он тихо, почти испуганно, будто боялся, что слово «всё» окажется слишком тяжёлым и раздавит их обоих. Ёсан кивнул. Едва заметно. Глаза были закрыты, ресницы дрожали, губы приоткрыты. Он не говорил «да» — просто не смог бы выговорить. Но этого хватило. Он сам принёс вазелин ещё днём. Вытащил старую жестяную баночку из бабушкиной аптечки, когда та спала после обеда, и спрятал под матрас, засунув поглубже, будто это было что-то постыдное. Весь вечер он ждал, что Сан заметит — увидит выпуклость под простынёй, поймёт и отвернётся. Или, хуже, посмеётся. Не посмеялся. Они готовились медленно. Очень медленно. Сначала — поцелуи. Глубокие, влажные, с языком, потом — лёгкие, почти невесомые, по уголкам губ, по щекам, по закрытым векам. Сан гладил Ёсана по бокам, по рёбрам, по животу — медленно, будто запоминал каждую косточку, каждую впадинку. Ёсан дрожал, хотя в комнате было душно. Потом — пальцы. Один. С вазелином, холодным и скользким. Ёсан вцепился в простыню, закусил губу до крови. Сан остановился сразу, как только услышал тихий всхлип. — Прости, — прошептал он, целуя в висок. — Прости, я медленно… Второй палец вошёл легче. Третий — уже почти без боли, только странное, глубокое давление, от которого внутри всё сжималось и отпускало одновременно. Ёсан дышал ртом, неровно, и Сан считал его вдохи, как метроном. — Дыши со мной, — шептал он, прижимаясь лбом к его лбу. Когда Чхве приставил головку к отверстию и слегка надавил, Ёсан зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули искры. Пальцы впились в плечи Сана, оставляя красные полумесяцы. — Больно? — голос Сана дрожал. Ёсан помотал головой. Сан двигался миллиметр за миллиметром. Останавливался. Ждал. Снова двигался. Кан чувствовал, как его растягивает, как заполняет — до краёв, до невозможности. Когда головка прошла, он выгнулся дугой и застонал — тихо, сквозь зубы. — Дыши, Ёсан-а… дыши со мной… Когда Сан вошёл полностью — они замерли. Оба. Как будто боялись пошевелиться. Мир сузился до одной точки — горячей, пульсирующей, невозможной. Ёсан открыл глаза и увидел лицо Сана прямо над собой: глаза чёрные, влажные, губы дрожат. Он никогда не видел его таким. Таким открытым. Таким своим. — Сан… — выдохнул он. — Ёсан… — ответил тот, и голос сорвался. Сначала двигались осторожно. Матрас скрипел тихо, почти стыдливо. Дождь за окном стучал ровно, как сердце. Ёсан чувствовал каждый толчок — глубоко, словно до самого живота. Он не знал, что так можно. Что можно чувствовать кого-то внутри себя так сильно, что кажется — сейчас разорвёт. Потом Сан нашёл правильный угол и толкнулся туда. Один раз. Второй. Ёсан выгнулся, вцепился в волосы на затылке Сана, открыл рот в беззвучном крике. Всё внутри сжалось — резко, сладко, до боли. Он кончил без рук, просто от этого — от того, что Сан был внутри, от того, что это был Сан, от того, что это было впервые и навсегда. Сан последовал за ним почти сразу. Уткнулся лицом в шею Ёсана, зубами вцепился в кожу — не до крови, но сильно, — и замер, дрожа всем телом. Ёсан чувствовал, как он пульсирует внутри, как наполняет его — горячо, глубоко, до самого конца. Потом лежали обнявшись, липкие, счастливые, слушая, как дождь затихает. Сан провёл пальцем по спине Ёсана — от шеи до поясницы, оставляя невидимые линии. — Я тебя люблю, — сказал Ёсан в темноту. Это было впервые вслух. Сан прижал его так сильно, что стало трудно дышать, и ответил — тихо, в волосы: — Я тебя тоже.

***

Август заканчивался незаметно. Солнце уже не жгло, а просто гладило. Море стало холоднее, цикады пели тише, а по вечерам из открытого окна тянуло первым запахом осени. Они считали дни, как преступники считают до освобождения. На календаре в кухне бабушка обвела 31 августа красным фломастером: «Ёсан уезжает». Ёсан каждый раз отводил взгляд. Теперь они почти не спали. Ложились на чердаке, когда деревня засыпала, и лежали до рассвета — голые, переплетённые, липкие от пота и друг друга. Говорили обо всём и ни о чём: о том, как Сан пойдёт в армию через год; о том, как Ёсан будет учиться в Сеуле на факультете литературы; о том, как они напишут друг другу письма — настоящие, на бумаге, с марками; о том, что будут видеться на каникулах. Но чаще молчали. Просто дышали в унисон. Сан начал оставлять подарки. Каждое утро на подоконнике Ёсана появлялось что-то маленькое: плоская ракушка с идеальной дырочкой, камешек в форме сердца, обломок розового коралла, кусочек стекла, отшлифованный морем до матовой гладкости. Ёсан отвечал записками. Клал их под подушку Сана, пока тот купался или ходил в магазин. Одно или несколько слов, аккуратно выведены чернилами: останься ещё навсегда не уезжай поцелуй меня снова я твой я твой я твой Однажды ночью, когда луна висела прямо над крышей, Сан принёс старую коробку из-под обуви. Внутри — кассета. На наклейке его почерк: «Лето на чердаке. Side A — только мы». — Я записал всё, что смог, — сказал он тихо. — Наши голоса. Дождь. Скрип матраса. Как ты дышишь, когда засыпаешь. Чтобы потом… когда меня не будет рядом… ты включил и вспомнил. Ёсан взял кассету дрожащими пальцами. Потом положил её на пол и притянул Сана к себе. Они занимались любовью медленно, почти мучительно. Сан входил в него так, будто хотел остаться внутри навсегда. Ёсан обхватывал его ногами, шептал в ухо «не уходи, не уходи», пока слёзы не начинали жечь глаза. Кончали почти одновременно — тихо, прижавшись лбами, глотая стоны друг друга. После этого лежали молча. Сан водил кончиками пальцев по спине Ёсана, рисуя невидимые линии. Ёсан считал его ресницы. — Через год я в армию, — сказал Сан в темноту. Голос дрогнул. Ёсан прижался ближе. — Я подожду, — ответил он. — Я тебя люблю. Сан прижал его так сильно, что стало больно рёбрам, и уткнулся носом в шею. — Я тебя тоже люблю, Ёсан-а, — прошептал он хрипло. Они поцеловались — долго, солёно, с привкусом слёз. За окном начинало светлеть. Где-то внизу прокричал первый петух. Ёсан закрыл глаза и подумал: «Пусть это лето никогда не заканчивается. Пусть мы останемся здесь — восемнадцатилетние, влюблённые, с солью на губах и скрипом старого чердака над головой». Но календарь был беспощаден. 31 августа приближалось. Утро последнего дня было серым и прохладным. Впервые за всё лето над морем висели низкие тучи, и ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья. Ёсан проснулся на чердаке. Они так и уснули — голые, обнявшись. Сан лежал на спине, рука под головой, другая — на талии Ёсана. Во сне он выглядел младше: ресницы длинные, губы чуть приоткрыты, на щеке след от складки простыни. Ёсан смотрел на него и не мог надышаться. Он не выдержал — провёл кончиками пальцев по щеке Сана, по линии скул, по нижней губе. Сан пошевелился, потянулся всем телом, как большой кот, и открыл глаза. В них было всё: сон, нежность, и тихая, почти невыносимая тоска. — Ещё пять минут, — прошептал он и притянул Ёсана к себе. Пять минут превратились в час. Сан перекатился сверху, накрыл его собой, но не придавил — просто лёг так, чтобы их тела касались везде: грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Он целовал медленно, будто запоминал: сначала уголок губ, потом верхнюю губу, потом нижнюю, потом глубоко — языком, до дрожи в коленях. Ёсан отвечал так же — осторожно, бережно, будто каждое прикосновение было последним. — Хочу тебя почувствовать ещё раз, — прошептал Сан ему в губы. — Так, чтобы запомнить навсегда. Ёсан кивнул, не в силах говорить. Сан опустился ниже, целуя шею, ключицы, соски — долго, с языком, пока Ёсан не выгнулся и не выдохнул его имя дрожащим голосом. Потом ещё ниже — живот, пупок, внутреннюю сторону бёдер, оставляя влажные следы и лёгкие засосы, которые будут напоминать о нём ещё недели. Когда Сан взял его в рот — медленно, до самого основания, — Ёсан всхлипнул и запутал пальцы в его волосах. Сан не торопился: язык кружил по головке, губы скользили вверх-вниз, рука ласкала то, что не помещалось во рту. Ёсан дрожал, кусал ладонь, чтобы не кричать, и кончил — долго, горячо, прямо в рот Сану, чувствуя, как тот глотает и продолжает ласкать языком, пока последняя волна не прошла. Потом Сан поднялся, поцеловал его и перевернул на живот. Ладонь легла между лопаток, погладила вниз, по позвоночнику, до поясницы. Потом ещё ниже — раздвинула ягодицы, и язык Сана прошёлся там, где никто никогда не касался. Ёсан уткнулся лицом в подушку, стонал приглушённо, пока Сан открывал его языком, пальцами, слюной — медленно, до дрожи. — Хочу войти без ничего, — прошептал Сан ему в ухо, ложась сверху. — Только мы. Только так. Ёсан кивнул в подушку. Сан вошёл медленно — без вазелина, только слюна и остатки вчерашнего. Было тесно, почти больно, но боль была правильной, нужной, их общей. Сан двигался едва-едва, глубоко, прижимаясь всем телом, целуя шею, затылок, ухо. — Чувствуешь меня? — шептал он. — Запомни. Запомни, как я внутри тебя. Ёсан выгнулся, подался назад, встречая каждое движение. Они не торопились. Это был не секс — это было прощание телами. Сан обхватил его рукой спереди, двигал ладонью в такт толчкам, пока Ёсан не начал дрожать и шептать «Сан… Сан… пожалуйста…». Кончили почти одновременно: Ёсан — в ладонь Сана, Сан — глубоко внутри, прижимаясь так сильно, что казалось, рёбра хрустнут. Он остался внутри, обнял сзади, уткнулся носом в затылок Ёсана. Они лежали так долго — пока дыхание не выровнялось, пока слёзы не высохли на щеках. — Я буду чувствовать тебя ещё долго, — прошептал Ёсан. — Каждый раз, когда сяду, когда лягу, когда вспомню. Сан поцеловал его в основание шеи, там, где бьётся пульс. — А я буду вспоминать, как ты был тёплый, тесный, мой. И буду ждать, пока ты не вернёшься. И тогда мы начнём всё заново. С первого поцелуя. Поезд был в 11:05. Они пришли на вокзал в десять. Платформа была почти пустая: старушка с корзинами, два рыбака, мальчишка с велосипедом. Ёсан поставил чемодан у скамейки. Сан стоял рядом, руки в карманах джинсов, в одной футболке, хотя уже холодно. Они молчали. Говорить было не о чем — всё уже сказано. Сан достал из кармана серебряную серёжку-гвоздик. Ту самую, что носил всё лето. — Возьми, — сказал он и вложил в ладонь Ёсана. — Чтобы помнил. Ёсан достал из рюкзака кассету. На наклейке — его почерк: «Лето на чердаке. Side A — только мы». — А это тебе, — прошептал он. — Я сделал копию. Сан взял кассету, провёл пальцем по надписи. Потом вдруг шагнул вперёд, обнял его за шею и поцеловал — прямо на платформе, быстро, жадно, пока никто не видит, за киоском с газировкой. Поезд подошёл. Скрипнул, остановился. Двери открылись. Ёсан поднял чемодан. Сан стоял на перроне и смотрел. — Пиши, — сказал он хрипло. — Каждый день, — ответил Ёсан. Он забрался в вагон. Дверь закрылась. Поезд тронулся. Ёсан прижался лбом к стеклу. Сан всё ещё стоял и махал рукой, пока не превратился в маленькую точку. Потом исчез. Вагон качался. За окном мелькали сосны, море, деревня — всё, что было их. Ёсан достал из кармана серёжку, погладил её большим пальцем. Потом достал плеер, вставил кассету, надел наушники. Нажал на плей.

Сначала шум дождя.

Потом голос Сана — тихий, сонный:

«Ёсан-а… ты спишь?»

«Нет… иди ближе».

Скрип матраса.

Дыхание.

Шёпот: «Я тебя люблю».

Ёсан закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — одна, горячая. Поезд шёл в Сеул, а он возвращался в лето. В то самое лето на чердаке, которое никогда не закончится, пока у него есть серёжка в кармане и кассета в плеере. Пока он помнит вкус губ Сана и скрип старого матраса под спиной. Это лето будет жить внутри него всегда. До следующей встречи. До следующего поцелуя. До того дня, когда он снова выйдет из поезда — и Сан будет ждать на перроне.