2 День. Тень над домом.
1 декабря 2025 г., 23:51
11:05
Рейд находился в своей стерильной, безликой комнате. Последние пятнадцать часов он провёл в состоянии нарастающего напряжения. С момента его ухода от Аяны и до утра, когда он с ужасом осознал, что Кайн телепортировался к ней, его внутренний мир был ареной для борьбы между долгом и чем-то новым, тёплым и тревожным.
Он не сомкнул глаз. Его фиолетовые глаза были прикованы к пустоте, а скрытый хвост временами непроизвольно дёргался, выдавая внутреннюю бурю. Он мысленно проигрывал все возможные сценарии, каждый из которых заканчивался катастрофой для той, чья улыбка успела оставить в нём неизгладимый след.
И вот, он почувствовал его. Тонкий, неоспоримый импульс, пронзивший сознание. Приказ. Требование занять позицию и докладывать о любом её перемещении.
Вместо облегчения от того, что приказ не был казнью за его молчаливое неповиновение, ведь он так и не доложил о полном составе её команды. Рейда охватила новая волна тревоги.
...Он приказывает следить... Значит, она жива... Но что он с ней сделал?.. Почему сейчас?..
Этот приказ был подтверждением, что ситуация не разрешилась смертью Аяны, но он же означал, что Кайн по-прежнему видел в ней проблему. Или собственность.
Без малейшего промедления, повинуясь воле Верховного, Рейд активировал свою телепортацию. Фиолетовая вспышка поглотила его, и он материализовался на опушке леса, в тридцати метрах от её дома, как того требовала дистанция наблюдения.
Его тело мгновенно приняло бесшумную, собранную стойку. Фиолетовые глаза зажглись холодным, интенсивным светом, сканируя фасад дома, окна, выходящие на лес. Его хвост вырвался наружу, но теперь не в ярости, а в сосредоточенной готовности. Он был идеальным инструментом, исполняющим приказ.
Но внутри этот инструмент трепетал от одного вопроса, на который у него не было ответа: что он увидит, когда она выйдёт? Испуганную тень? Истекающую кровью жертву? Или ту же самую Аяну, чья солнечная улыбка противоречила всему, что он знал о мире и о своём повелителе?
Он замер в тени деревьев, невидимый и безмолвный, его взгляд был прикован к дому, за каждым окном которого ему чудились отголоски той бури, что бушевала в нём самом.
....
Яркий дневной свет заливал просторную гостиную-кухню, сливаясь с тёплым, искусственным светом электронного камина, который тихо потрескивал в дальнем конце комнаты. Из телевизора лилась нежная, инструментальная музыка, создавая расслабляющую атмосферу.
Аяна, уже чистая и собранная, с идеально уложенным средним хвостом из светлых волос, сидела за высоким барным столом. На ней была светлая, свободная рубашка и бежевые брюки. Её пальцы быстро перемещались по тачпаду ноутбука, где на экране вращалась сложная 3D-модель интерьера. Она потянулась, разминая затекшие мышцы, и тихо пробормотала себе под нос:
— Значит, удалёнка... Скоро Лика придёт.
Её взгляд скользнул по элегантным настенным часам. Она встала, развернулась к кухонному острову, оставив ноутбук открытым, и нажала кнопку на капсульной кофемашине. Аппарат зашипел, но Аяна вдруг замерла.
Изнутри её ярко-голубых глаз на мгновение прорвался слабый, призрачный голубой свет, словно где-то в глубине сработал беззвучный сигнал. В голове с чёткостью радарного экрана пронеслось точное измерение:
...Тридцать два метра... северо-восток... Аура Альфы..знакомая.. Рейд здесь?..Следит за мной?
Её неконтролируемый радар, часть её загадочной сущности, пришёл в действие без её воли.
Аяна тихо хмыкнула, и её губы тронула лёгкая улыбка. Она выпрямилась очень ровно, с внезапной, почти военной выправкой, и спокойно подошла к большому окну, выходящему в лес. Её взгляд был направлен точно в ту точку, где, как она знала, он находился, зная о его сверхчувствительности.
— Рейд, я тебя вижу, — её голос прозвучал ровно и ясно, негромко, но с уверенностью, что он услышит. — Ты плохо прячешься.
Она сделала небольшую паузу, наблюдая за зеленью, прежде чем добавить с лёгкой, гостеприимной интонацией:
— Заходи в дом. Угощу кофе... И, предвосхищая возможный вопрос, продолжила, слегка пожав плечом: — И не удивляйся. Не могла же я не поставить наблюдение за активностью у леса. А то тут... иногда встречаются существа.
Её объяснение было правдой — по периметру на деревьях действительно были закреплены небольшие датчики, одолженные у Арсения. Они фиксировали любую аномальную энергетику или движение. Правда, в данный момент они были абсолютно спокойны, и она знала это. Но этот факт стал идеальным, логичным прикрытием для её внезапной проницательности. Она стояла у окна, спокойная и собранная, предлагая кофе тому, кто должен был оставаться невидимым теневым наблюдателем.
Рейд замер в тени деревьев, его тело напряглось до предела. Её голос, чистый и ясный для его сверхчувствительности Альфы, достиг его ушей не как просто звук, а как физический удар. Его фиолетовые глаза расширились, в них вспыхнула яркая, почти ослепительная искра глубокого шока.
...Она... знает... Видит меня... Как?...
Его аналитический ум, всегда работавший с безошибочной точностью, дал сбой. Он проверил свою позицию — он был идеально скрыт, в мертвой зоне обзора из окон. Сверхчувствительность не включала рентгеновское зрение.
...Наблюдение... Приборы...
Мысль о датчиках на мгновение принесла облегчение, но тут же была отброшена. Она смотрела не на экран. Она смотрела прямо на него. Знала дистанцию. Назвала его по имени.
И затем — приглашение. «Заходи в дом. Угощу кофе.»
Внутри него всё перевернулось. Долг кричал об угрозе, о нарушении всех протоколов, о том, что это ловушка. Но её голос... в нём не было ни угрозы, ни насмешки. Только знакомое, сбивающее с толку спокойствие и то самое тепло, которое он помнил по вчерашнему дню.
Его хвост, вырвавшийся наружу, не совершал угрожающих движений. Он беспокойно извивался за его спиной, фиолетовые прожилки пульсировали неровным светом, выдавая внутреннюю борьбу.
...Нарушаю приказ... Снова... Но... она зовёт... Она открыла дверь...
Мысль о том, чтобы отказаться, чтобы скрыться в глубине леса, даже не возникла. Его тело отреагировало раньше разума.
Фиолетовая вспышка разрезала воздух не в лесу, а прямо перед невысокими ступенями внутреннего дворика. Он материализовался бесшумно, в своей безупречной стойке, но его поза была менее собранной, чем обычно. Дверь в дом была уже приоткрыта, как будто она знала, что он не заставит себя ждать.
Он стоял, не двигаясь, его фиолетовые глаза были прикованы к открытому проёму, откуда доносился запах кофе и звук музыки. Его хвост медленно опустился, прижимаясь к спине, свечение прожилок притушилось, но не погасло полностью. Он сделал шаг вперёд, переступая порог, нарушая очередное правило, повинуясь не приказу Кайна, а чему-то гораздо более сильному и непонятному.
— Нарушаю протокол, — тихо, больше для себя, прошептал он, входя в дом.
Рейд переступил порог, и его фиолетовые глаза мгновенно провели молниеносный анализ пространства: уютный беспорядок, запах кофе, музыка, и она — стоящая у кухонного острова в белом пиджачном кардигане. Его взгляд сразу же притянуло её запястье, туго перетянутое холодным, профессиональным бинтом. Что-то внутри него сжалось в холодный комок.
...Он всё-таки сделал ей больно...
Но прежде чем он успел что-либо обработать, Аяна повернулась к нему. Её лицо озарила мягкая, радостная улыбка, совершенно не соответствующая возможной боли. Она, не колеблясь, взяла его за руку — та самая, тёплая, уверенная хватка, что он помнил с прошлого раза, — и легко повела его, указывая на барный стул рядом со своим.
— Рада тебя видеть, — проговорила она, и в её голосе звучала неподдельная теплота. — Присаживайся. Какой кофе будешь? Эспрессо, капучино, латте?
Она отпустила его руку и подошла к кофемашине, доставая вторую керамическую кружку. Её движения были плавными, будто вчерашнего кошмара и не было.
Рейд стоял неподвижно, словно вкопанный. Её прикосновение оставило на его коже жгучий след, а её слова прозвучали как эхо из другого, невозможного мира. «Рада тебя видеть». Его, агента, который только что следил за ней. Его, существа, прислуживающего тому, кто оставил эти синяки на её руке.
Хвост дёрнулся, но не вырвался наружу, оставаясь скрытым под одеждой, напряжённым и беспокойным. Он медленно, почти механически, опустился на указанный стул. Его поза была идеально прямой, но в ней читалась глубочайшая растерянность.
— Наблюдение... не должно было быть обнаружено, — прозвучал его низкий, ровный голос, больше похожий на автоматический отчёт. Но это была не жалоба. Это была констатация провала, его провала.
Он смотрел на её спину, на её запястье с бинтом, на её непринуждённые движения. Внутри него бушевал конфликт. Приказ Кайна и её улыбка. Её возможная боль и её спокойное предложение кофе.
— Эспрессо. — наконец выдавил он, подчиняясь не логике долга, а простой, человеческой просьбе. Этот короткий выбор ощущался как очередное, ещё более глубокое предательство. И в то же время — как единственно возможный ответ в этот момент.
Аяна поставила капсулу в аппарат. Густой, ароматный эспрессо начал тонкой струйкой наполнять кружку. Она спокойно оперлась руками о кухонную тумбу позади себя, её поза была расслабленной, а на губах играла мягкая, знающая улыбка. Она тихо издала смешок, покачивая головой.
— Вот ты и выдал себя, — проговорила она, и в её голосе слышалась лёгкая, почти нежная укоризна. — А я уже хотела сама... подвести к этому...
Она наклонила голову набок, её голубые глаза пристально изучали его.
— Ты ведь вчера заметил... что я не поверила, когда ты ушёл во время задания... — она сделала небольшую паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Потом вчера у меня дома ты ушёл... и вместо теья уже явился Кайн.
Её взгляд стал задумчивым, она перевела его на окно, словно вглядываясь в невидимую нить событий.
— Я не уверена, но он... кажется, с ночи до утра был в спальне... а потом я проснулась и...
Её взгляд снова упал на её собственное перевязанное запястье. На её лице появилось выражение глубокой, немой обиды, и она тихо, с искренним огорчением, вздохнула.
Рейд сидел неподвижно, но внутри него всё перевернулось. Его фиолетовые глаза, прикованные к ней, вспыхнули ослепительным светом, выдавая глубочайший шок. Каждое её слово било точно в цель, складываясь в картину, которую он отчаянно пытался скрыть.
Его хвост-тентакль под одеждой дёрнулся так резко, что он почувствовал, как напряглись мышцы спины. Он сглотнул, его челюсть непроизвольно сжалась.
...Она знает... Она СВЯЗАЛА нас... Она... видела его... и теперь... видит следы...
— Я... — его голос, всегда ровный и твёрдый, прервался, став низким и хриплым. Он искал слова, любое опровержение, но находил лишь её обиженный взгляд и холодный бинт на её руке. — ...Не должен этого обсуждать.
Это была жалкая попытка отгородиться протоколом, и он это понимал. Он видел, как она считывала его реакцию, и чувствовал себя абсолютно беззащитным перед этой проницательностью.
— Он... Верховный, — наконец вырвалось у него, и в этих словах был не просто титул, а тяжёлое, мрачное предупреждение, попытка напомнить ей и самому себе о пропасти, которая их разделяла. Но даже произнося это, он не мог отвести взгляд от её запястья, и его собственная, скрытая метка на руке будто заныла от тягостного чувства вины.
Аяна поставила пыхтящую кружку с тёмным эспрессо прямо перед Рейдом. Аромат горького кофе смешался с ванильным сиропом. Затем она развернулась и села рядом с ним на соседний барный стул, придвинув свой собственный напиток. Она облокотилась о стол, сократив дистанцию до минимума, и её взгляд стал острым, непоколебимо уверенным.
— Верховный. — она произнесла это слово с такой пренебрежительной лёгкостью, будто речь шла о капризном соседе, а не о всесильном существе. — И что? Я ему вчера отказала выполнять приказы, а он взбесился... как... я даже не знаю! Говорил, что сотрёт в порошок...
С этими словами её движения стали резкими. Она сорвала временный бинт с запястья и показала ему метку. Золотистые символы под кожей пульсировали тревожным голубым светом, словно живой проводник, по которому передавалась дикая ярость.
— А теперь я слышала, как он в ярости что-то ломает! — её голос дрогнул, но не от страха, а от возмущения и глубокой обиды, словно она жаловалась на невыносимого шумного соседа за стеной.
Рейд сидел, будто парализованный. Его фиолетовые глаза были прикованы к пульсирующей метке, отражая её голубое свечение. Внутри него всё оборвалось. Он знал, что такое ярость Кайна. Он видел её последствия. И мысль о том, что она ощущает это напрямую, вызывала в нём первобытный ужас.
Его собственный скрытый хвост дёрнулся так сильно, что он чуть не вскочил. По спине пробежала волна ледяного холода.
— Закрой... — его голос прозвучал сдавленно и хрипло, это был не приказ, а отчаянная, паническая просьба. — Немедленно. Он... он услышит тебя. Он почувствует этот разговор!
Он смотрел на неё с немым ужасом, понимая, что она, сама того не ведая, подносит факел к пороховой бочке. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. В его взгляде читалась не просто тревога, а предчувствие неминуемой катастрофы.
Аяна спокойно взяла свою кружку, её движения были размеренными и уверенными.
— Не почувствует. — её голос был ровным, как гладь озера. — Для него метка наглухо закрыта, а это...
Она приподняла руку, легким жестом покрутив запястьем, чтобы голубое свечение метки было лучше видно.
— Не спрашивай как. Ясама не знаю, но ты в безопасности. Не бойся.
Она невозмутимо продолжила пить кофе, как будто говорила о погоде.
Рейд застыл. Его фиолетовые глаза, широко раскрытые, отражали пульсирующий свет её метки. Внутри него бушевал шторм из неверия, шока и острой тревоги.
— Этого... не может быть, — его голос прозвучал приглушённо, срывшись на хриплый шёпот. — Он... Верховный. Никто не может скрыться от него... обмануть связь...
Но он видел её спокойствие. Он видел этот голубой свет, который явно что-то передавал, но при этом она была уверена в своей неуязвимости. Его собственный скрытый хвост снова дёрнулся, а во взгляде, помимо ужаса, читалось глубокое, беспомощное изумление. Он смотрел на неё, как на разгадку самой невероятной тайны, которая могла стоить им обоим жизни.
Аяна резко развернулась на барном стуле, её движение было стремительным и полным решимости. Она твёрдо ткнула указательным пальцем в столешницу, и глухой стук прозвучал как точка, поставленная в споре.
— Может. — её голос прозвучал непререкаемо, в нём не осталось и тени сомнения. — Прими как факт. И.. даже с открытой меткой он не услышит разговор.
Она опустила руку, и её плечи слегка поникли. Глубокий вздох вырвался из её груди, а взгляд, ещё секунду назад полный огня, стал снова мягким, задумчивым и усталым. Она задумчиво постукивала поочерёдно четырьмя пальцами по столу, выбивая тихий, беспокойный ритм. Её голубые глаза были прикованы к Рейду, но видели они, казалось, гораздо больше — возможное будущее, полное опасностей.
— Проблема не в этом, — тихо, но чётко произнесла она. — Он ведь не знает, что я охотник. А когда узнает, рано или поздно... её голос дрогнул, — ...я беспокоюсь за тебя.
Она сделала паузу, давая ему осознать вес этих слов.
— Всё равно я буду участвовать в миссиях, получать ранения... и в эти моменты есть риск, что не смогу держать связь... а скрывать опасно... — её пальцы замерли на столе. — Нужно придумать, как это аккуратно преподнести в будущем... не вызвав у него истерики.
Она снова сделала паузу, и её взгляд стал тёплым, но полным непоколебимой серьёзности, когда она посмотрела на него прямо.
— Рейд — твоя жизнь у меня в приоритете. В первую очередь.
Эти слова повисли в воздухе, наполненные такой абсолютной, жертвенной уверенностью, что, казалось, на мгновение заглушили даже тихую музыку. Затем её лицо озарилось, и она, словно спохватившись, посмотрела на часы.
— О! Скоро Лика зайдёт.. — её тон снова стал лёгким и бытовым, но осадок от только что сказанного оставался в воздухе тяжёлым, неразрешённым вопросом.
Рейд сидел, словно вкопанный. Слова Аяны обрушились на него не просто как информация, а как сокрушительный удар по всем устоям его мира. Его фиолетовые глаза, широко раскрытые, отражали глубокий, немой шок. Внутри него бушевала буря из неверия, острой тревоги и чего-то щемящего и тёплого, что он отчаянно пытался подавить. Он смотрел на эту хрупкую девушку, планирующую, как защитить его от гнева Верховного Альфы, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног.
...Моя жизнь... в приоритете?... У неё?... Перед ним?...
Эта мысль была настолько чудовищной и невозможной, что его разум отказывался её принимать. Он — агент, орудие. Его жизнь не имела цены в уравнении власти между Верховным и его собственностью. Но она только что переписала это уравнение одним предложением.
Его скрытый хвост дёрнулся под одеждой с такой силой, что его плечо непроизвольно дёрнулось. Фиолетовые прожилки на мгновение проступили сквозь ткань, пульсируя тревожным светом, прежде чем снова скрыться.
— Ты... не понимаешь, — его голос прозвучал низко и сдавленно, каждый слог давался ему с усилием. — Он не просто разозлится. Он уничтожит всё. Тебя. Меня. Всё, что будет связано с этим обманом.
Он смотрел на неё с смертельной серьёзностью, его взгляд был полон не упрёка, а предостережения, идущего из самого страха.
— Скрывать... опасно. Говорить... смертельно. — он медленно покачал головой, его пальцы сжались в белые от напряжения кулаки на коленях. — Нет «аккуратного» пути. Есть только ярость, которой нет конца.
Но даже произнося это, он видел её упрямый, непоколебимый взгляд. Она не боялась. Она планировала. И этот разрыв между её уверенностью и его знанием о реальной мощи Кайна вызывал в нём чувство полной беспомощности. Он был зажат между молотом долга и наковальней этой новой, необъяснимой заботы о нём. И впервые за всю свою службу он не видел выхода.
Аяна оперлась головой о руку, её поза выражала спокойную уверенность.
— Так ты его и не обманывал... просто не узнал сразу, — произнесла она, как констатируя очевидный факт. — Ты же следишь со стороны и не мог понять, что я охотник, тем более моя форма не как у обычных охотников.
Она повернула голову, и на её губах появилась лёгкая, озорная улыбка.
— У всех тёмное... а я как белая ворона в светлом.
Затем она снова повернулась к нему, её лицо озарила счастливая, непосредственная улыбка, и она заговорила нараспев, полная внезапного воодушевления:
— Есть идея! Я расскажу тебе свою историю, как стала охотником, а ты оформишь это в реферат и отправишь ему на почту... иииии.. мы посмотрим за его реакцией издалека.
Она весело похихикала, её глаза смеялись, выдавая, что это была явная, беззаботная шутка.
Рейд слушал, и его фиолетовые глаза понемногу теряли выражение окаменевшего ужаса, сменяясь глубоким, непроницаемым размышлением. Его хвост, до этого напряжённый, медленно расслабился, прижимаясь к спине.
...Она... переворачивает всё с ног на голову... Снова...
— Технически... это правда, — наконец произнёс он, его голос был тихим и обдуманным. — Я не вводил его в заблуждение умышленно. Я докладывал о фактах. А фактом было то, что ты — Омега среди Охотников. Причина и контекст... оставались за кадром.
Он провёл рукой по лицу, и в его глазах мелькнула тень горькой иронии.
— Но он не станет вникать в тонкости, Аяна. Для него существует чёрное и белое. Правда или ложь. А твоё существование в рядах Энигмы... для него будет однозначно чёрным.
Однако её шутка о «белой вороне» и её счастливая улыбка, когда она предложила свой безумный план, заставили его собственные тревоги отступить перед её заразительным, безрассудным оптимизмом.
— Реферат... — он произнёс это слово с лёгким, почти неуловимым покачиванием головы, как бы пробуя его на вкус. — Это... беспрецедентно. Отправить Верховному Альфе отчёт... в виде академической работы.
Уголки его губ дрогнули в едва заметной, непроизвольной улыбке. Это было абсурдно. Это было самоубийственно. Но в её предложении была странная, искренняя логика.
— Наблюдать за реакцией издалека... — он посмотрел на неё, и в его взгляде читалось уже не отчаяние, а принятие неизбежного и проблеск того самого, опасного любопытства, которое она в нём будила. — Это будет похоже на наблюдение за извержением вулкана. С той лишь разницей, что лава может дотянуться до нас, где бы мы ни находились.
Но он не сказал «нет». Он сидел и смотрел на неё, и в его молчаливом согласии было больше решимости, чем в тысяче громких клятв. Он был готов последовать за ней в этот абсурдный план, потому что альтернатива — оставить её одну на пути лобового столкновения с Кайном — была для него невозможна.
Аяна сияла, слушая его, её улыбка становилась всё шире, а в голубых глазах танцевали весёлые искорки. Она тихо посмеялась, лёгкий, счастливый звук.
— С тобой приятно... разговаривать, — выдохнула она, и в этих словах была неподдельная, тёплая искренность.
Она развернулась, допила последний глоток кофе и поставила кружку со стуком. Её голос приобрёл задумчивую, нотку надежды.
— Надеюсь... помиримся...
Затем её тон изменился, стал лёгким, почти весёлым, будто она делилась забавным наблюдением.
— Он вообще просил не закрывать связь, странный такой... то «закрой», то «открой».
Она повернула голову к Рейду, наклонилась чуть ближе и добавила ехидно, почти шёпотом, словно сообщая великую тайну:
— А когда я его коснулась... он вздрогнул и замер как статуя!
Рейд застыл. Словно ледяная волна прокатилась по его спине. Его фиолетовые глаза, до этого выражавшие сосредоточенную задумчивость, широко распахнулись, в них вспыхнул ослепительный, шокированный свет.
...Она... прикоснулась к НЕМУ?...ЗАМЕР?...
Эта информация не укладывалась в голове. Это противоречило всему, что он знал о Верховном. Ка́йн не допускал прикосновений. Он уничтожал тех, кто осмеливался приблизиться. А замер... это была реакция живого существа, а не бездушной силы.
Его собственный скрытый хвост дёрнулся так резко, что он чуть не свалился со стула. По спине пробежали мурашки.
— ...Что? — это был не вопрос, а хриплый, вырванный из перехваченного горла звук. Его голос на мгновение пропал, затем он с силой сглотнул и прошипел: — Ты... прикоснулась... к Верховному... и осталась жива?
В его взгляде читалось не просто изумление. Это было смешанное чувство ужаса и невероятного, щемящего любопытства. Он смотрел на Аяну как на единственное существо во вселенной, которое могло совершить нечто столь невозможное и говорить об этом с такой беззаботной ухмылкой. В этот момент все его тревоги о миссиях и разоблачениях померкли перед этим одним, оглушительным откровением.
Аяна свела тонкие брови, её лицо выражало искреннее непонимание его реакции.
— Да, второй раз уже... — ответила она спокойно, как будто констатируя обычный факт. — По его инициативе, правда. Ну, первые раз он сам меня хватал, а я пыталась снять его руку... а утром он остановился, не решаясь коснуться... ну я и коснулась его руки навстречу...
В этот момент её телефон завибрировал на столе, прерывая разговор. Аяна посмотрела на экран и легко встала.
— Пришла, — просто сказала она и пошла к двери, чтобы открыть её.
Рейд остался сидеть за барной стойкой, словно вкопанный. Его фиолетовые глаза были прикованы к её удаляющейся спине, но видели они не её, а образ Кайна — Верховного Альфу, который... не решался коснуться. Которого она коснулась по своей воле. И который... позволил этому случиться. Второй раз.
...Не решаясь... Позволил... Это... невозможно...
Его собственный скрытый хвост онемел, застыв вдоль позвоночника. Внутри него бушевал ураган из шока и глубокого переосмысления всего, что он знал о своём повелителе и об этой девушке.
— Она... меняет его..? — этот шёпот вырвался из его глотки сам собой, тихий и полный немого потрясения. — Или... он сам...
Он не закончил мысль. Это было слишком опасно даже для внутреннего монолога. Он сидел, сжимая пустую кружку и ничего не понимал.
Лика впорхнула в дом, как ураган, её лицо сияло от возбуждения. Увидев Рейда, она тут же подмигнула Аяне, протягивая ей небольшой пакет.
— Вот, принесла тебе гуманитарную помощь от нашего дорогого «Очкарика»! — воскликнула она с игривой ухмылкой. — Говорит, «передай своей пациентке, чтобы больше не выковыривала из себя когти ледяных оленей без его разрешения»! Ну что, Солнышко, как себя чувствуешь? И я смотрю, у тебя уже есть личный врач с фиолетовыми глазками? — её взгляд снова скользнул с Аяны на Рейда с ехидным любопытством.
Аяна мягко улыбнулась, приняла пакет и отнесла его на невысокий кофейный стол в центре просторной гостиной, окружённый двумя диванами. Не говоря ни слова, она достала оттуда технологичный холодный бинт в герметичной упаковке.
Затем она спокойно отошла в сторону кухни, встав за спину Рейда, скрывшись от его прямого взгляда. Там, стоя у столешницы, она разобралась с самофиксирующейся лентой и аккуратно обмотала своё запястье с синяками. Бинт лёг идеально ровно, мгновенно начав излучать лёгкий холод, успокаивающий боль и отёк. Ничего не комментируя, она развернулась и вернулась к подруге.
Лика уже устроилась на одном из диванов, положив рядом папку с документами и достав свой графический планшет. Аяна села напротив, достала свой собственный планшет со стилусом.
Рейд, наблюдавший за этой сценой, заметил её уход за свою спину и быструю, профессиональную перевязку. Его фиолетовые глаза на мгновение сузились. Он понял — она скрывала следы. От него. Или от Лики? Его собственный скрытый хвост напрягся. Он видел, как холодный бинт облегает её запястье, и снова почувствовал укол той самой, странной вины.
Лика, тем временем, не унималась. Она посмотрела на Аяну, затем снова на Рейда, и её лицо расплылось в широкой, довольной ухмылке.
— Что-то мне подсказывает, Солнышко, что твой новый друг явно намерения имеет серьёзные, — проворчала она, подмигивая. — Раз уж он тут с тобой и в болезни, и в здравии, прямо как в клятве!
Аяна лишь покачала голову, стараясь сосредоточиться на планшете, но лёгкая улыбка играла на её губах. Рейд же сохранял каменное выражение лица, но его напряжённая спина выдавала внутреннее смятение.
12:00
Аяна, закончив разглядывать эскизы, подняла взгляд на Рейда, всё ещё сидевшего в одиночестве на барном стуле. На её губах играла мягкая, приглашающая улыбка. Она похлопала ладошкой по свободному месту на диване рядом с собой.
— Рейд, садись рядом, — сказала она тёплым, настойчивым тоном. — Чего ты один там.
Рейд замер на мгновение, его фиолетовые глаза встретились с её взглядом. Внутри него снова вспыхнула краткая борьба между протоколом и желанием. Но это желание — быть ближе к источнику этого тёплого света и спокойствия — оказалось сильнее. Медленно, почти церемонно, он поднялся и пересел на диван, заняв указанное место. Его поза оставалась безупречно прямой, но расстояние между ними сократилось до сантиметров.
Лика, наблюдая за этим, не удержалась и тихо похихикала, прикрыв рот рукой.
— Ну вот, совсем другое дело! — прошептала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. Затем, переключившись, она спросила у Аяны, тыкая стилусом в планшет:
— Завтра идёшь на занятия?
Аяна, уже смотря на новые эскизы интерьеров и схемы на планшете Лики, ответила не глядя:
— Посмотрим...
В этот момент она потянулась к пульту и сделала музыку чуть громче. Из телевизора полились мелодичные зарубежные композиции, а на экране сменились видеопейзажи — заснеженные горы, зелёные долины. Создавая звуковой фон, она включила свой графический планшет и, обращаясь к Рейду, спросила ровным голосом, больше утверждая, чем спрашивая:
— Ты же на весь день со мной, я так понимаю?
Не дожидаясь ответа, она кивнула в сторону Лики, её взгляд был уверенным и успокаивающим.
— Не беспокойся. Можешь доверять Лике даже больше, чем мне. Мы с ней дружим... — она сделала паузу, задумавшись, и вопросительно посмотрела на подругу. — ...8 или 9 лет?
Лика фыркнула и весело поправила её, выпрямляясь на диване:
— Десять лет! Ещё с третьего класса дружим!
Аяна с лёгким стоном откинулась на спинку дивана, её лицо озарила тёплая, ностальгическая улыбка.
— Да... она меня знает лучше всех. — Затем её взгляд снова стал немного отстранённым. — Кстати, Канаги тоже с нами в одном классе был... ну, ты помнишь, я рассказывала...
Рейд, сидя рядом, слушал этот обмен беззаботными воспоминаниями. Его фиолетовые глаза скользили по их лицам. Он кивнул в ответ на её первый вопрос — да, он останется. Приказ был ясен. Но когда она заговорила о доверии и десяти годах дружбы, его собственный, всегда напряжённый хвост под одеждой на мгновение полностью расслабился.
— Помню, — тихо, почти шёпотом, ответил он, глядя перед собой. В этом одном слове было не просто подтверждение. Был странный, новый для него оттенок — признание того, что её мир, её история и её друзья становились частью и его реальности, хоти он того или нет. И в этой реальности ему, против всех правил, предлагали доверие.
Следующие два часа пролетели в творческой суматохе. Аяна и Лика, уткнувшись в свои планшеты, создавали эскизы и 3D-модели, периодически поворачивая экраны к Рейду, чтобы показать тот или иной элемент.
— Смотри, это система скрытой подсветки для потолка, — объясняла Аяна, проводя стилусом по сложной схеме.
— А вот наш однокурсник, Вася, так наколдовал с текстурами, что у него виртуальный диван в проекте начал мигать как новогодняя гирлянда! — весело хихикая, вставляла Лика, рассказывая забавные истории о студенческой жизни и чудаковатых преподавателях.
Рейд сидел неподвижно, его фиолетовые глаза внимательно следили за происходящим. Он не понимал половины терминов, но кивал, поглощая информацию. Его скрытый хвост временами непроизвольно подрагивал, когда Лика особенно эмоционально жестикулировала.
Спустя два часа девочки устроили перерыв. Аяна встала, попила воды и, повернувшись, увидела, как Лика с ехидной ухмылкой схватила пульт и переключила канал на яркое тревел-шоу о тропических островах.
— Для вдохновения! — рассмеялась Лика в ответ на вопросительный взгляд подруги.
Затем они устроились удобнее, и работа закипела снова, но теперь на больших листах бумаги, испещрённых чертежами и эскизами от руки. Лика, сидя напротив, показывала Рейду свои прошлые работы.
— Это вид сверху на проект парка, а вот тут — схема освещения дорожек, — объясняла она, водя пальцем по сложным линиям.
Аяна, улыбаясь, наблюдала, а потом придвинулась к Рейду ближе, так, что её плечо слегка коснулось его. Она взяла чистый лист и стала показывать свою версию — другой стиль, другая местность, но та же увлечённость в глазах.
Ещё полтора часа пролетели незаметно. В 16:30 Аяна аккуратно сложила работы в папку своей сумки. Она и Лика оживлённо обсуждали очередную 3D-модель — на этот раз дизайнерского стола.
— Рейд, а тебе нравится? — вдруг спросила Аяна, отрываясь от экрана и глядя на него. — Мнение со стороны всегда ценно.
Лика, не отрываясь от исправления полигонов на своём планшете, фыркнула:
— Только честно! Это моё детище, я вложила в него душу, три литра кофе и почти все свои нервные клетки!
Рейд на секунду застыл, его фиолетовые глаза перебежали с ожидающего лица Аяны на склонённую над планшетом голову Лики. Внутри него что-то дрогнуло. Эти часы, проведённые в этом тёплом, творческом хаосе, были так далеки от всего, что он знал.
— Форма... эффективная, — наконец произнёс он своим ровным голосом, глядя на модель стола. — Углы скруглены. Эргономика... кажется, продумана. Он сделал небольшую паузу и добавил, почти неосознанно: — ...Вам удалось.
В его словах не было восторга, но была констатация факта, произнесённая с неожиданной для него самого долей уважения к их труду. И в тишине, последовавшей за его словами, было слышно, как Лика сдержанно, но довольно хихикает, а Аяна смотрит на него с той самой, сбивающей с толку тёплой улыбкой.
17:28
Аяна закрыла ноутбук, откинулась на спинку дивана и на несколько секунд замерла. Затем её рука медленно, почти ритуально, повторила то самое движение — жест Кайна. Её пальцы коснулись собственного запястья, того самого, где поверх бело-голубого браслета «Энигмы» туго намотан технологичный бинт, скрывающий багровые следы его ярости. Браслет молчал, его экран погас.
— Странно... — тихо проговорила она, глядя перед собой, но обращаясь к Рейду. — Он ведь ничего не заметил...почти коснулся браслета.
Она убрала руку и перевела взгляд на подругу, её голос снова стал бытовым и лёгким.
— Так ты на автобус?
Лика фыркнула, весело тряхнув головой.
— Да у меня же Анфиса есть! Зачем мне автобус?
Она стремительно подскочила к Аяне и Рейду, листая галерею на телефоне, и с гордостью показала фото. На снимке была кошка невероятной красоты: изящное тело, покрытое переливающейся шерстью, длинный хвост с павлиньими перьями и небольшие, но выразительные крылья за спиной.
— Смотри! Это Анфиса!
Аяна, скрестив руки на груди, с нескрываемым восхищением уставилась на экран, её глаза загорелись.
— Три метра в длину и примерно метр в высоту... Небесный Марал... или кошка-павлин... Гордые... Древние, красивые... Как из сказки!
— Я её спасла и выходила, — с теплотой в голосе пояснила Лика.
Аяна подняла на неё взгляд, в нём играли добрые упрёк и любопытство.
— Ты так её и не показала в живую!
Лика, уже направляясь к выходу, обернулась и бросила через плечо с лукавой ухмылкой:
— У Анфисы тяжёлый характер! Она даже меня не всегда слушается! Пока!
Дверь закрылась. В комнате повисла тишина. Рейд стоял неподвижно, его фиолетовые глаза были прикованы к экрану, где секунду назад сияло фантастическое существо.
...Телепорт... Скрытность... Идеальный инструмент для наблюдения... И... без ошейника...
Пролетела в его голове быстрая, аналитическая мысль. На его обычно бесстрастном лице на мгновение промелькнуло нечто, похожее на одобрение.
18:30
Вечерний свет за окном густел, окрашивая комнату в тёплые синие сумерки. Аяна, собрав на втором этаже сумку для завтрашних занятий и подготовив одежду, вернулась в гостиную. Она поставила сумку от ноутбука в прихожей и, минуя свободный диван и кресла, опустилась рядышком с Рейдом на большой диван.
Она взяла пульт и чуть приглушила основное освещение, оставив лишь мягкую золотистую подсветку по периметру комнаты. В этом уютном полумраке её лицо, склонённое над экраном ноутбука, было озарено холодным голубоватым сиянием. Несколько минут её пальцы быстро стучали по клавишам.
— Смотри, моё расписание до часу дня, — сказала она, повернув экран к Рейду. — Но их, бывает, внезапно сокращают, если что-то срочное случается.
Затем она переключила вкладку, войдя в защищённый портал «Энигмы». На экране развернулась детальная интерактивная карта с метками последних миссий, перемещениями существ и активностью других команд. Её взгляд скользил по значкам, аналитический и сосредоточенный. Потом она перешла в раздел заданий их команды. Экран был пуст.
— Тишина, — хмыкнула Аяна, откидываясь на спинку дивана. — Похоже, братец решил устроить нам всем выходные.
В этот момент её телефон на столе издал весёлый пиликающий звук. Аяна взглянула на экран, и на её губах появилась тёплая, понимающая улыбка.
— Вспомнили и сразу почувствовали, — пошутила она, прежде чем взять трубку. — Алло, братец?
Голос Алистера в динамике прозвучал нарочито бодро, но в его глубине слышалось привычное, пристальное внимание.
— Эй, сестрёнка. Как ты там? Ничего не беспокоит? Чем занимаешься?
— Всё в порядке, — мягко ответила Аяна, переводя взгляд на Рейда. — Сижу, планирую завтрашний день. Всё спокойно.
На заднем фоне чётко донёсся раздражённый, металлический голос Арсения:
— ...и прекрати её дергать каждые полчаса, ты не нянька, а командир! У меня здесь данные синхронизировать, а не твою гиперопеку фиксировать!
Послышался громкий фыркающий звук, явно принадлежащий Алистеру.
— Да заткнись ты, «Очкарик»! Я просто интересуюсь! — рявкнул он в сторону, а затем снова обратился к Аяне, его тон стал чуть быстрее. — Ладно, ладно, не слушай его. Спи спокойно. И да... молодец, что всё хорошо. Всё.
Связь прервалась. Аяна опустила телефон, её плечи слегка вздрогнули от беззвучного смешка.
— Нескладный у них дуэт, — сказала она, глядя на потухший экран. — Но самый надёжный.
Аяна повернулась на диване, поджав под себя ноги. В приглушённом вечернем свете её голубые глаза казались ещё ярче, а улыбка — тёплой и расслабленной.
— Ну и как тебе наш сегодняшний день? — спросила она, наблюдая за его лицом.
Рейд замер. Его фиолетовый взгляд, до этого блуждавший по комнате, зафиксировался на ней. Всё его тело стало идеально неподвижным, словно он снова был на задании, а не на мягком диване. Внутри же всё оборвалось и понеслось в вихре анализа.
...День... Кофе. Откровения. Рисование. Дизайн. Шутки. Её история. Лика. Кошка с крыльями. Телефонный звонок... Тишина...
...Ни одной угрозы. Ни одного приказа, кроме её просьб. Никакого действия... только присутствие. Наблюдение... которое стало чем-то другим...
Его скрытый хвост вдоль позвоночника дрогнул под тканью, и фиолетовые прожилки на мгновение слабо вспыхнули, озарив изнутри ткань рубашки тусклым сиреневым свечением. Он этого не заметил. Его челюсти были слегка сжаты, а пальцы, лежавшие на коленях, напряглись.
— Длинный, — произнес он своим ровным, металлическим голосом, констатируя факт.
Затем его взгляд смягчился на волосок, потеряв часть радарной остроты. Он медленно перевел его на её руки, на браслет «Энигмы», на технологичный бинт, скрывавший следы другого дня — дня ярости и боли.
...Но не тяжёлый. Странно...
— ...Необычный, — добавил он уже тише, и в его голосе, преодолевая привычную сдержанность, прозвучало то самое, сбивающее с толку признание.
Аяна придвинула к себе на низкий кофейный столик ноутбук. В приглушённой тишине комнаты клавиши откликались негромкими щелчками. Она вошла в защищённое приложение «Энигмы», дважды подтвердила личность, и на экране развернулся лаконичный, строгий интерфейс с несколькими меню.
Её пальцы провели по тачпаду, открывая раздел «База знаний», затем подраздел «Классификация угроз». Перед ней появился привычный список:
КЛАССИФИКАЦИЯ СУЩЕСТВ:
· Беты (Β) — незначительная угроза, огромное количество, сверхфизическая сила.
· Альфы (Α) — имеют одну ярко выраженную способность, крайне опасны.
· Пробужденные Альфы и А+ — стоят выше обычных Альф равны по силе Древним существам, обладают несколькими способностями.
· Верховные Альфы — сильнейшие существа, в данный момент имеется один известный объект.
Последняя строка была выделена тёмно-красной гранью и мерцала едва уловимым алым свечением. Аяна задержала на ней курсор, сделала лёгкий щелчок.
Экран на мгновение потемнел, а затем загрузилась страница с минималистичным оформлением и грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ А-КЛАССА И ВЫШЕ». В центре, под заголовком «ВЕРХОВНЫЙ АЛЬФА. КАТЕГОРИЯ УГРОЗЫ: Θ (ТЕТА)», виднелась краткая справка:
«Объект "Мрак" (Кайн).
Статус: Активен (ранее считался уничтоженным). Местоположение: Не установлено. Принадлежность: Собственная сеть (остатки империи "Тени").
Известные данные: Единственный подтверждённый живой Верховный Альфа. Считалось, что был уничтожен вместе со своей империей предыдущим Верховным Королём в ходе гражданской войны. Сила проявления: абсолютизация тьмы, манипуляция пространством, телепортация, материализация, сверхчеловеческие характеристики, тентакли. Обладает аурой абсолютного подавления воли. Агрессивен, непредсказуем, жесток. Прагматичен в применении насилия. Не признаёт легитимность существующего порядка. Цели неизвестны.
Репутация: Хладнокровный правитель-узурпатор. Символ безжалостной и мстительной власти. Его имя используют как устрашающую легенду.»
Ниже был лишь один файл — повреждённое, почти полностью зашумлённое изображение, на котором угадывался лишь смутный контур мощной фигуры в безупречном костюме на фоне тотальных разрушений. Черты лица и детали были стёрты мощными помехами.
Аяна заинтересованно повернулась на диване, её голубые глаза горели живым любопытством.
— Ух ты! А он известен. Я даже не знала, что он такой... с империей... — её голос звучал искренне удивлённо. — Я вообще не понимала, кто он.
Она снова обернулась к экрану, и её взгляд стал задумчивым, рассеянным. Уголки её губ чуть опустились.
— А теперь... всё равно... непонятно.
Рейд наблюдал за ней, его фиолетовые глаза неотрывно следили за сменой её выражений. При её словах о непонимании его собственный, скрытый хвост вдоль позвоночника едва заметно дёрнулся. Он слышал сегодня её рассказ. Видел синяки на её запястье. Знал о прикосновении, от которого Верховный остолбенел. И теперь смотрел, как она изучает сухую, пугающую выжимку из базы данных, которая не знала ни о дрогнувшей руке, ни о тиране, отступившем от хрупкой Омеги.
...База знает только следы... Только мифы о жестокости... Они не знают... этого... смятения...
Он медленно выдохнул, и его голос, обычно металлический и отстранённый, приобрёл тихую, взвешенную окраску.
— В базе — только факты угрозы. И... легенды, — произнёс он, выбирая слова. — Он создал империю «Тень». Силу, противоположную... — он сделал едва уловимую паузу, — ...тому, что было до войны.
Его взгляд стал дальним, будто он видел не стены комнаты, а отголоски прошлого.
— Армия у него была... огромная. Из существ, отвергших старый порядок. Война была... тотальной. Он не щадил никого. Особенно... — его глаза на мгновение встретились с её, — ...тех, кого защищал предыдущий Король.
...Омег... Альф, служивших им... Простых жителей Святилища... Он нёс только разрушение... Пока не столкнулся с самим Королём...
— Но его остановили, — продолжил Рейд, и его тон стал ещё тише, почти что-то напоминающим. — Верховный Король применил силу... равную катастрофе. Чистый свет, испепеливший всё в радиусе километров. Армия «Тени» была стёрта с лица земли. Говорят, он успел спасти своих... переместив их в безопасность. А Кайна... почти уничтожил.
Он замолчал, давая ей осмыслить масштаб. Его собственные кулаки на коленях непроизвольно сжались. Он помнил: о жестокости Кайна, о спасении, принесённом Королём ценою невероятной силы.
— После этого... его считали мёртвым. Империя рухнула. А он... — Рейд снова посмотрел на Аяну, и в его фиолетовых глазах вспыхнуло то самое немое потрясение, — ...оказался жив. И теперь... его легенда стала ещё страшнее.
Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.
— В базе он — объект «Мрак». Хладнокровный. Жестокий. Неумолимый. Так проще. Так... логично для угрозы такого уровня.
Затем его голос стал почти шёпотом, полным того самого внутреннего конфликта, который разрывал его с утра.
— Но... ни в одной базе нет графы... почему Верховный Альфа... дрогнул от прикосновения. Или... почему приказ «открой» для него звучит... как поражение. Поэтому... — он закончил её же фразой, — ...всё равно непонятно.
19:00
Тёплый сумрак окончательно обнял комнату, и только мягкая золотистая подсветка боролась с наступающей синевой ночи за окном. Аяна, закончив просмотр, закрыла крышку ноутбука и глубоко потянулась, её тень причудливо изогнулась на стене.
— Ладненько... — тихо выдохнула она, и в её голосе прозвучала лёгкая, искренняя усталость.
Она повернулась к Рейду, её рука инстинктивно потянулась к боку, где под одеждой скрывалось плетение шрамов и перевязанная рана. Взгляд её стал немного неуверенным, осторожным, будто она боялась задеть.
— Я... на самом деле, хотела бы лечь поспать... — сказала она тише. — А ты... что будешь делать?
Девушка задумалась на секунду, и её лицо оживилось, голос стал громче, наполненным заботливой решимостью.
— А тебе нужно спать? У меня большая кровать, двуместная... или можем остаться тут, если тебе не комфортно... — она обвела взглядом гостиную, где помимо их дивана напротив стоял ещё один и два кресла по бокам от низкого столика. — Я не хочу оставлять тебя одного.
Рейд замер. Её предложение, такое простое и бытовое, обрушилось на него с силой тактического осложнения. Всё его существо, настроенное на ночное наблюдение и готовность к угрозе, столкнулось с тёплым, мирным вариантом совместного отдыха.
...Спать... Здесь... Рядом...
Его фиолетовые глаза расширились, в них мелькнула быстрая искра паники, тут же подавленная железной дисциплиной. Скрытый хвост вдоль позвоночника напрягся, фиолетовые прожилки под тканью слабо вспыхнули и тут же погасли. Он чувствовал, как мускулы его челюсти свело.
— Мне... не требуется, — выдавил он своим ровным, но чуть более хриплым, чем обычно, голосом. Это была автоматическая отмашка, констатация факта о его физиологии. Но даже он слышал её неполноту в этом контексте.
Аяна не настаивала. Она лишь кивнула, её улыбка стала немного сонной, и она снова устроилась на диване, устроившись поудобнее. Усталость, боль и эмоциональное напряжение дня делали своё дело. Её веки начали предательски тяжелеть.
Так получилось, что через некоторое время, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием, она медленно, словно в полусне, сместилась. Ища опору и источник тепла в прохладном вечернем воздухе, она осторожно опустила голову ему на колени, устроившись на боку, свернувшись как котёнок. Её светлые волосы рассыпались по его темным брюкам сияющим водопадом.
Рейд остолбенел. Полностью. Абсолютно.
...Это... нарушение протокола... Это...
Мысль заглохла, не найдя продолжения. Всё его тело стало единым, неподвижным монолитом. Он не дышал. Его фиолетовые глаза, широко раскрытые, были прикованы к её голове, покоящейся на нём. Его руки застыли в воздухе по обе стороны от неё, не решаясь ни коснуться, ни оттолкнуть.
Скрытый хвост замер в парализованном онемении. Внутри бушевал вихрь противоречий: долг наблюдателя, приказ оставаться настороже, и это невыносимо нежное, хрупкое бремя, доверившееся ему во сне.
Медленно, с титаническим усилием, он заставил себя сделать мелкий, контролируемый вдох. Затем — выдох. Его взгляд смягчился, потеряв боевую фокусировку. Одна из его рук, всё ещё висящая в воздухе, дрогнула и, наконец, опустилась. Не на неё. Рядом. На диван. В знак... капитуляции. Или принятия.
....
22:00
В цитадели царила гробовая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом подземных течений и тихим скрежетом камня под невидимым давлением его воли. Кайн стоял в центре разрушенного им же зала, но теперь он был неподвижен. Его тентакли, обычно угрожающе извивающиеся, теперь бессильно лежали на осколках плит, словно выброшенные на берег тёмные водоросли.
Прошло шестнадцать часов.
Шестнадцать часов с тех пор,как он отступил. С тех пор, как хрупкое существо с обидой в глазах и багровыми следами на запястье заставило его бежать. Эта мысль жгла его изнутри ярче любой ярости.
...Слабая... Ничтожная... И всё же...
Он смотрел в пустоту своими незрячими глазами, но видел лишь одно: как она рухнула. Как её метка, которую она с таким вымученным усилием захлопнула, замерцала в агонии. Он приказал наблюдать. Но никаких докладов не поступало. Значит, она была дома. Одна. И эта неизвестность была хуже любого отчёта.
...Что она делает сейчас? Спит? Дрожит от страха? Проклинает меня?...
Гордыня требовала одного — явиться, сломить это неповиновение, заставить признать его власть, раз и навсегда. Практический расчёт подсказывал другое — разорвать эту проклятую связь. Один резкий, безжалостный рывок его воли — и нить будет перерезана. Он чувствовал, как это можно сделать. Это вызвало бы в ней такую боль, такое разрушение на уровне сущности, что она либо сошла бы с ума от тоски, либо её хрупкое тело просто не выдержало бы. Самое страшное, что можно сделать с Омегой. Чисто, эффективно, окончательно.
Его кулаки сжались так, что кости затрещали. По его лицу пробежала судорога — оскал, лишённый злорадства, полный внутренней горечи.
...Нет... Не сейчас... Это... слишком просто. Слишком милосердно для неё... И для меня...
Он хотел понять. Эта аномалия, это существо, которое не боялось его, а изучало. Которое прикоснулось. Которое посмело сказать «нет». Оно должно было страдать от его гнева, а вместо этого... он чувствовал лишь леденящую пустоту и навязчивый, невыносимый интерес.
Внезапно.
Это было не похоже на вчерашнюю осознанную попытку. Не было ни всплеска эмоций, ни целенаправленного открытия. Это было мягкое, неуверенное пробуждение связи. Словно дверь, наглухо запертая и ослабленная, под давлением ветра тихо, со скрипом приоткрылась на миллиметр.
Кайн вздрогнул всем телом, как от удара током. Его тентакли взметнулись, приняв оборонительную стойку. Метка на его запяще вспыхнула не яростным, а тёплым светом. И через неё... он не почувствовал страха. Не почувствовал ненависти или боли.
Он почувствовал глубокий, бездонный сон. Полное истощение. Тяжёлую, блаженную беспомощность. И что-то ещё... смутное тепло, разлитое по всему её существу, как последние лучи заката.
...Спит... Глубоко... И не держит связь... Не может... Слишком слаба...
Он замер, впитывая эти ощущения. Его собственное дыхание, которого он не замечал, стало глубоким и ровным, невольно подстраиваясь под её спокойный ритм. Ярость отступила, сменившись острой, аналитической концентрацией. Он чувствовал её усталость — ту самую, физическую немощь, которая так раздражала его утром. Но теперь, без её воли между ними, эта слабость казалась не раздражающей, а... объясняющей.
Он стоял так несколько долгих минут, погружённый в этот тихий, незащищённый поток. Потом его губы, строгие и неподвижные, шевельнулись.
— Рейд.
Его голос, низкий и властный, прозвучал в пустоте зала, не требуя крика. Он знал, что агент услышит через их собственную связь или протоколы наблюдения. Он приказал докладывать о контактах. Но сейчас ему нужен был доклад о тишине. О том, что происходило в этих стенах, пока он был парализован своим собственным смятением.
....
Рейд ощутил зов не как звук, а как резкий импульс в самой основе их связи — беззвучный, властный приказ. Его фиолетовые глаза, до этого наблюдавшие за мерным дыханием Аяны, резко сузились. Всё его тело напряглось в едином порыве.
...Верховный... Сейчас...
Он осторожно, с невероятной бережностью, приподнял её голову, подложив под неё мягкую декоративную подушку с дивана. Её лицо в сне даже не дрогнуло. Он замер на секунду, его взгляд скользнул по её бледным щекам, по повязке на боку, и что-то внутри него сжалось в ледяной ком.
Затем он распрямился. Его поза снова стала безупречно-стройной, лицо — непроницаемой маской. Фиолетовая вспышка, тихая и сжатая, озарила гостиную на миг — и он исчез.
Он материализовался в разрушенном зале на одном колене, в идеальной докладной позе, в трёх метрах от мощной, неподвижной фигуры своего повелителя. Воздух был тяжёлым от пыли и невысказанной ярости.
— Верховный, — прозвучал его ровный, лишённый окраски голос.
Кайн не обернулся. Его тентакли, выходящие из спины, были напряжены и неподвижны, как застывшие чёрные молнии. Он стоял, обращённый к пустоте, но всё его внимание было приковано к слабой, тёплой пульсации в его запястье.
— Состояние, — выдохнул он, и это слово было похоже на скрежет камней.
Рейд не поднимал головы. Его собственный скрытый хвост был прижат к позвоночнику, прожилки не светились.
— Спит. Глубоко. Истощена, — отчеканил агент. Это была правда, которую можно было проверить через связь. — Физические последствия вчерашнего ранения и стресса. В помещении тихо. Контактов не было.
Он умолчал о дизайне, о Лике, о кофе и смехе. Умолчал о прикосновениях и разговорах. Это были не контакты в смысле угрозы. Это была... жизнь.
Кайн медленно повернул голову в его сторону. Его гладкая, белая кожа на месте глаз казалась ещё бледнее в тусклом свете.
— Истощена... — повторил он, и в его голосе прозвучало не сочувствие, а раздражённое понимание. — От чего? От моей хватки? От своих же попыток сопротивляться?
Он сделал шаг вперёд, и тентакли за его спиной пришли в угрожающее движение.
— Или от чего-то ещё, о чём ты не докладываешь?
Рейд оставался неподвижным. Ложь была невозможна. Но и полная правда — смертельна.
— Ранение в Чёрном Бору было тяжёлым. Проникающее. Криогенный шок. Потеря крови, — произнёс он, снова констатируя уже известные, но неполные факты. — Организм восстанавливается. Сон — лучший способ.
Между ними повисла тяжёлая пауза. Кайн чувствовал эту истощённость через связь — глубокую, вымотанную. Он помнил, как она рухнула утром. Его челюсти свело.
...Слишком хрупкая... Ломается от всего...
— Довольно, — вдруг прорычал он, и его голос приобрёл опасную, интимную тишину, как тогда. — Уходи.
Рейд не шевельнулся. Но он понял. Тот самый тон. Устранение свидетеля.
Фиолетовая вспышка поглотила агента прежде, чем он успел что-либо сказать или даже поднять взгляд.
Кайн остался один. Его пальцы сжали собственное запястье, где метка пульсировала ровным, тёплым золотом её сна. Ярость боролась с невыносимым интересом, с навязчивой необходимостью убедиться.
Он больше не выдержал этой тишины. Он шагнул вперёд — и пространство вокруг него искривилось и схлопнулось.
Он телепортировался. Не чтобы забрать. Чтобы увидеть.
Рейд материализовался в полной темноте своего убежища — стерильной, безликой комнаты без окон. Фиолетовая вспышка погасла, оставив лишь запах озона и гробовую тишину.
Он не двинулся с места, застыв в той же собранной стойке. Его фиолетовые глаза горели в темноте ослепительным, тревожным светом. Скрытый хвост вырвался из-под одежды и яростно извивался за его спиной, фиолетовые прожилки пылали, как сиреневое пламя, отбрасывая сумасшедшие тени на стены.
...Он снова пошёл к ней... Сейчас... Один...
Кулаки он сжал так, что кости затрещали. По лицу, обычно бесстрастному, пробежала судорога — гримаса немой ярости и острого, животного страха.
— Нет... — вырвался у него низкий, надтреснутый рык, больше похожий на стон.
Он резко провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту неуместную эмоцию. Но хвост не унимался, бьясь о стену с глухим стуком.
— Приказано... уйти... — прошипел он в темноту, напоминая себе о долге, о дисциплине. Но слова повисли в воздухе пустой, горькой формулой.
Он остался стоять так, напряжённый как струна, вслушиваясь в тишину своей клетки и в грохот собственных мыслей, зная, что ничего не может сделать. Кроме как ждать. И бояться того, что Верховный может найти — или сделать — в тихом доме со спящей Омегой.
...
Аяна лежала на широком диване в большой совмещённой гостиной, свернувшись на боку, лицом к низкому кофейному столику. Её правая рука лежала на боку, чуть прикрывая место, где под одеждой скрывалась тугая повязка. Лицо было спокойным, бледным в тусклом свете. Губы сомкнуты. На шее, поверх одежды, лежал нежный кулон из пера.
В дальней стене слабо горел электронный камин, отбрасывая тёплые, мерцающие блики на потолок. В комнате царила полная, глубокая тишина.
Пространство у выхода из кухни искривилось и схлопнулось без единого звука.
Кайн материализовался в тени, в двух шагах от спального места. Его мощная фигура в безупречном чёрном костюме казалась инородным телом в этом уютном полумраке. Тентакли за его спиной замерли в момент появления, зависли в воздухе, готовые к любой угрозе.
Его незрячий взгляд мгновенно нашёл её. Он замер, впитывая детали: её неподвижность, бледность, руку, прижимающую рану. Тишину её сна, которая теперь была физически ощутима в комнате.
Тентакли медленно, почти нерешительно опустились, теряя боевую готовность. Он сделал один бесшумный шаг вперёд, нарушая невидимую границу между тенью и светом от камина.
Кайн замер, поглощая картину. Тишина её сна была громче любого вызова. Его чёрная метка на запястье пульсировала ровным, тёплым отзвуком её беспомощности. Не было ни сопротивления, ни страха. Только глубокое истощение.
...Спит... Как будто ничего не произошло... Как будто утренняя ярость... не имела значения...
Раздражение, острое и едкое, поднялось в нём. Его тентакли за спиной дёрнулись, их кончики сжались в напряжённые узлы. Он сделал ещё один шаг, теперь стоя прямо у дивана, возвышаясь над её хрупкой фигурой.
Его незрячий взгляд скользнул по бледному лицу, сомкнутым губам, руке, прижимающей рану. Он видел кулон — простое перо. Что-то щелкнуло в памяти: её испуг от собственной смелости, от одного слова «ты». Страх, вбитый кем-то другим.
...Она боится не меня... А тени... И всё равно...
Он медленно присел на корточки, его мощное телосложение казалось нелепым в этой нежной позе. Костюм-тройка не сморщился, оставаясь безупречным. Его пальцы сами потянулись к её запястью — тому самому, на котором утром остались багровые следы. Теперь его покрывал тёмный бинт.
Пальцы остановились в сантиметре от кожи. Его челюсть напряглась. Тентакли замерли, зависли в воздухе, как нерешительные змеи.
...Хрупкая... Слишком хрупкая... И эта слабость... Раздражает...
— Проснись, — прошипел он, и его голос, низкий и властный, нарушил тишину комнаты, но не достиг её сна.
....
Прошло несколько напряжённых секунд. И вдруг — на её запястье, золотая метка вспыхнула. Не мерцанием, а яркой, ослепительной вспышкой, будто в неё ударила крошечная молния.
Аяна резко, с судорожным хрипом, вдохнула полной грудью, отчего боль в боку крикнула. Её глаза распахнулись — ярко-голубые, влажные от глубокого сна, они заблестели с невероятной, мгновенной ясностью. В них, ещё до осознания реальности, прорвалась неуместная, слепящая радость — отзвук того, что зов пробился сквозь сон и был узнан на уровне инстинкта.
Она стремительно приподнялась на локте, и её движение было таким резким, что она чуть не врезалась в тёмную фигуру, склонившуюся рядом. Она замерла, ошеломлённая. Её зрачки, расширенные темнотой, резко сузились, впитывая знакомые, но от этого не менее пугающие черты: гладкую белую кожу на месте глаз, строгий рот, мощные линии челюсти.
Аяна инстинктивно отпрянула на несколько сантиметров, и по её бледным щекам разлился яркий, стеклянно-розовый румянец. Она отчаянно пыталась сдержать дурацкую, предательскую улыбку, которая тянула уголки её губ. Не вышло. Сердце забилось где-то в горле часто и громко, и золотая метка на запястье пульсировала в такт, отливая тёплым светом.
Она попыталась что-то сказать, но из сжатого горла вырвался лишь безмолвный, смущённый выдох. Смущение перекрыло всё, парализовав голос.
...Опять?! Что он тут... Слишком близко. И я вообще-то ещё обижена!...
Мысль пронеслась ясно и гневно. Она сжала челюсть, пытаясь придать лицу строгое, непроницаемое выражение. Но её голубые глаза, в которых всё ещё плясали испуганные искорки восторга, бегали по его лицу, сканируя каждую деталь, обдумывая ситуацию и ожидая объяснений, которых, она знала, не последует. Она просто смотрела на него, затаив дыхание, вся — напряжённое ожидание и подавленная буря внутри.
Кайн сидел на корточках перед диваном, его мощная фигура замерла в неестественной для владыки позе. Когда её метка вспыхнула и она резко открыла глаза, его собственное тело отозвалось мгновенно. Тентакли за его спиной, до этого напряжённо сжатые, дёрнулись и распрямились, застыв в воздухе как чёрные копья на полпути к цели.
...Проснулась... От моего голоса...
Через связь ударила волна — не вчерашней агонии и не утренней обиды. Это была слепая, нефильтрованная радость. Яркая и тёплая, как первый луч солнца, который он никогда не видел, но чувствовал кожей. Она обожгла его изнутри, смешавшись с её смущением и бешеным стуком сердца.
Он видел, как её зрачки расширились, как румянец залил щёки, как губы попытались сложиться в серьёзную складку, но вышло лишь смущённое подрагивание. Она сканировала его взглядом — ожидающе, озадаченно, без тени того ужаса, который должен был бы там быть.
Воздух вокруг него сгустился, стал тяжёлым и вязким, будто пространство не могло выдержать противоречия между его леденящей сущностью и этим всплеском живого тепла. Его челюсти свело таким напряжением, что скулы выступили резкими белыми углами.
...Смотрит... Как тогда... И снова эта... радость... Неуместная... Глупая...
— Ты... — его голос прорвался низким, хриплым рычанием, в котором клокотала вся его немота и раздражение. Он видел, как она вздрогнула от звука, но не отпрянула. Её метка на запястье пульсировала в такт сердцу, и его собственная чёрная метка отозвалась горячей, давящей волной.
Он медленно поднялся с корточек, выпрямляя свой гигантский рост, чтобы возвышаться над ней, чтобы вернуть себе хоть тень контроля и дистанции. Тентакли плавно поднялись за ним, их кончики теперь были направлены на неё, но не для атаки — они вибрировали от внутреннего напряжения, будто ощупывая исходящий от неё эмоциональный шторм.
— Объясни это, — выдохнул он, и слова прозвучали как приговор, но в нём не было силы. Была невыносимая потребность понять. Его рука с пылающей меткой непроизвольно поднялась, пальцы сжались в кулак, чтобы остановить их дрожь. — Ты просыпаешься... от моего голоса... и... улыбаешься?
Аяна присела на край кровати. Её голубые серьги-камушки тихо звякнули. Она была в своей светлой, домашней одежде, а светло-жёлтые волосы были аккуратно собраны в средний хвост. Совиный кулон на шее на мгновение поймал свет, перелившись голубым. Она смотрела на него и ответила, её голос звучал спокойно, а уголок губ дрогнул в подобии улыбки.
— Да. И что?
Она наклонила голову, её взгляд стал внимательным, изучающим, будто перед ней был не разгневанный владыка, а сложный пазл.
Кайн застыл. Её ответ, такой простой и прямой, обрушился на него с силой тактического снаряда. Он ожидал страха, слёз, мольбы — всего, что подтвердило бы его власть и её ничтожество. Вместо этого — спокойное «и что?» и этот невыносимо живой интерес в её глазах.
...«И что?»... Она... спрашивает...
Через метку бил ровный, тёплый поток. Не было ни вчерашней агонии, ни утренней обиды. Было любопытство. Смущение. Лёгкая озадаченность. И снова эта предательская, светлая радость от самого факта его присутствия.
Воздух вокруг него загустел, но не от ярости, а от глубокого, ошеломляющего когнитивного диссонанса. Его тентакли, замершие за спиной, дёрнулись и начали медленно, угрожающе извиваться, их кончики были направлены на неё, но не для атаки — они будто ощупывали эту новую, непонятную реальность.
Его челюсти свело. Скулы выступили резкими белыми углами. Губы, строгие и тонкие, искривились в холодную, недоуменную гримасу, которая не была ни оскалом, ни улыбкой.
— «И что?» — он повторил её слова своим низким, скрежещущим басом, вкладывая в них всю тяжесть своего непонимания. — Ты говоришь это... мне? После всего?
Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его незрячий взгляд был прикован к её лицу, пытаясь силой найти в нём трещину, признак лжи или страха.
— Утром здесь были слёзы. Боль. Следы. — его голос был отчеканен, каждое слово падало, как камень. — Ты сказала, что мы не подружимся. А теперь... сидишь и улыбаешься?
Его рука с пылающей чёрной меткой непроизвольно сжалась в кулак. Тентакли за его спиной зависли в напряжённой готовности, их движения стали резче, нервнее.
...Что за игра? Что она задумала? Или... это не игра?...
— Объясни, — прорычал он, и в этом одном слове звучала не просто требовательность, а невыносимая, впервые испытываемая им потребность — понять эту аномалию, которая ломала все его расчёты и ожидания.
Аяна удивлённо поморгала, её брови чуть приподнялись.
— Что? Я не это имела в виду! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучало искреннее недоумение. — ...То есть, это было не утверждение.
Она встала с кровати и сделала один шаг вперёд, чтобы стоять прямо напротив него. Разница в росте стала осязаемой и подавляющей: её хрупкая фигура в 162 сантиметра оказалась в тени его двухметрового могучего тела. Но её поза была уверенной, голос стал спокойнее, мягче, но не потерял чёткости.
— Я просто... предупредила, что... если ты продолжишь так поступать... нам будет сложно общаться.
Кайн замер, поглощая её слова и этот шаг навстречу. Его сверхчувствительное восприятие уловило микродвижения её лицевых мышц, ритм её дыхания, лёгкий запах ванили и жасмина. Всё кричало об искренности. Ни страха, ни вызова, ни скрытой насмешки.
...Предупредила?... «Сложно общаться»?...
Это было так... бытово. Так несоразмерно тому урагану ярости и боли, который бушевал здесь утром. Его аналитический ум, привыкший к заговорам, предательствам и открытой войне, буксул, пытаясь найти в этом простом заявлении скрытый смысл, угрозу или манипуляцию.
Воздух вокруг него, до этого напряжённый, на секунду застыл, будто не решаясь, как реагировать. Его тентакли, медленно извивавшиеся за спиной, приостановили своё движение, их кончики замерли, нацеленные на неё, но без агрессии — с гипертрофированным вниманием.
Его лицо, лишённое глаз, было непроницаемой маской, но напряжение выдавала железная хватка скул и лёгкое подрагивание уголка строгого рта. Его чёрная метка на запястье пульсировала горячим, тяжёлым светом, отвечая на ровное сияние её золотой метки.
— «Сложно общаться», — повторил он её слова, и его голос прозвучал низко, глухо, с металлическим оттенком недоумения. Он склонил голову, его взгляд будто впивался в пространство перед её лицом. — Ты считаешь... что между нами возможно... «общение»? После того, что было? После того, что я есть?
Он сделал ещё один, бесшумный шаг вперёд, сокращая и без того минимальную дистанцию. Его присутствие стало физически давящим, аура древней силы и холода обволакивала её.
— Ты предупреждаешь Верховного Альфу... о трудностях в беседе? — в его тоне зазвенела лёдениая, смертельно опасная ирония, но в ней не было прежней всесокрушающей ярости. Было нечто новое — ошеломлённое признание её абсолютной, разрушающей все рамки аномальности.
Девушка ощущала его ауру — физическое давление древней силы, холода и нескрываемой мощи. Оно должно было заставить её задрожать, отступить. Но она лишь тихо и искренне улыбнулась, сцепив руки в замок за спиной в лёгком, незащищённом жесте.
— На все твои вопросы, у меня один ответ — да.
Кайн вздрогнул так, будто получил физический удар. Его тентакли за спиной рванулись вперёд с шипящим звуком, остриё одного из них оказалось в сантиметре от её горла, но не коснулось — застыло в парализованной нерешительности.
...ДА?... Один ответ... ДА?...
Это слово, такое короткое и окончательное, снесло последние опоры в его сознании. Не объяснение, не оправдание, не страх. Просто — да.
Воздух в комнате зазвенел, стал густым, как смола. Атмосфера вокруг него сжалась, тяжелея с каждой секундой, предвещая сокрушительный выброс силы. Его челюсти свело спазмом, лицо исказила гримаса глубокого, нефильтрованного шока.
— ...Что? — вырвалось у него хриплым шёпотом, лишённым всякой властности. Это был голос существа, чьи все координаты рухнули.
Он отшатнулся на шаг, его тентакли дёрнулись и отпрянули назад, беспорядочно извиваясь в воздухе, будто ослеплённые. Его чёрная метка пылала на запястье ослепительным, почти белым светом ярости и крайнего смущения.
...Она... соглашается... Со всем? С моей ненавистью? С моей яростью? С тем, что я есть? Она говорит «да»... Этому?...
— Ты... не в своём уме, — прошипел он, но в этом не было прежнего презрения. Это было констатацией факта, который он отчаянно пытался втиснуть в свою разрушенную картину мира. — Никто... никто не говорит «да»... Тьме. Разрушению. Мне.
Девушка сделала шаг ему навстречу, чуть наклонившись вперёд, чтобы её слова прозвучали ещё чётче.
— А я буду.
Она улыбнулась, смотря прямо на его незрячее лицо, выдержала паузу в пару секунд, а затем, не дожидаясь его ответа, прошла вперёд. Она обошла его мощную фигуру и направилась к кухонному барному столу. Обойдя его, она подошла к кухонному гарнитуру, достала высокий стакан и замерла у большого кувшина с фильтрованной водой, размышляя, как его поднять, и пытаясь это сделать одной рукой, стараясь не тревожить рану на боку.
Кайн остался стоять на прежнем месте. Его тело было напряжено как сжатая пружина. Тентакли за его спиной застыли в полной неподвижности, а затем начали медленно, тяжело извиваться, их движения стали широкими и угрожающими, будто слепые змеи в приступе ярости. Воздух вокруг него загустел до состояния, когда им становилось трудно дышать; в нём зазвенела невыносимая статическая напряжённость.
...Она... прошла... ОБОШЛА меня... Как пустое место... Как... мебель...
Его кулаки сжались так, что кости затрещали. Челюсти были стиснуты до боли. По его лицу пробежала тень глубокого, унизительного оскорбления, смешанного с полным непониманием. Он — Верховный Альфа, сила, перед которой трепетали — был проигнорирован. Более того, его высокомерный вопрос был парирован простым «да», а затем она спокойно пошла наливать себе воды.
Его чёрная метка пылала ослепительным светом, отражая бурю внутри. Он резко развернулся, его тентакли с шипением рванулись в её сторону, но снова застыли в нерешительности, не в силах причинить вред, но и не в силах оставить эту невыносимую демонстрацию равнодушия.
— Ты... — начал он, но голос сорвался на низкий, хриплый рык, в котором клокотала вся его ярость, гордыня и сокрушительное изумление. Он не мог сформулировать ничего, что соответствовало бы масштабу этого оскорбления и краха всех его ожиданий.
Девушка почувствовала острую, слабую боль в боку при попытке поднять тяжёлый кувшин. Она обречённо выдохнула, резко развернулась и облокотилась о кухонный гарнитур, на мгновение задумавшись. Затем она перевела взгляд на Кайна, и её лицо озарилось внезапной мыслью.
— Слушай... а ты сможешь поднять?
Кайн замер. Его тентакли, до этого медленно извивавшиеся в ярости, резко застыли, будто вкопанные в воздух.
...ЧТО?...
Мысль была короткой, оглушительной и абсолютно пустой. Он стоял, поглощая этот вопрос. Его аналитический ум, только что кипевший от оскорбления и непонимания, буксул, пытаясь обработать эту новую информацию.
Она не умоляла. Не пыталась манипулировать. Не выказывала страха. Она... спросила. Практично. Как будто обращалась к высокому шкафу или сильному знакомому.
Воздух вокруг него потерял часть своей смертельной тяжести, но напряжение в нём сменилось на густое, неловкое оцепенение. Его челюсть всё ещё была напряжена, но скулы уже не выступали так резко.
— ...Что? — наконец вырвалось у него, и это повторяющееся слово прозвучало глухо, потерянно. Он смотрел в её сторону своим незрячим взглядом, а его тентакли медленно, нерешительно опустились, их кончики коснулись пола, будто ища опору в этой новой, абсурдной реальности.
Девушка указала на кувшин свободной рукой.
— Сможешь поднять кувшин? Ты же вроде сильный... только не сломай.
Она пододвинула свой пустой стакан ближе к тяжёлому кувшину с встроенным фильтром и смотрела на Кайна, моргнув пару раз в ожидании.
Кайн стоял неподвижно. Его тентакли, выходящие из спины и замершие в напряжённой позе, дёрнулись на её слова. Они не скрылись, но их угрожающие извивы застыли, а острые кончики повернулись к кувшину, будто оценивая новую, непонятную цель.
...Сильный... Поднять... Кувшин?...
Мысль была абсурдной. Его сила была для сокрушения стен, разрывания плоти, подавления воли. Не для... бытовых поручений.
Воздух в комнате всё ещё был тяжёлым, но теперь он звенел не от ярости, а от глубокого, неловкого молчания. Его лицо, обращённое к ней, оставалось непроницаемой маской, но мускулы щеки подергивались.
— Ты... просишь меня... — его голос прозвучал низко и прерывисто, — ...поднять... это?
Один из его тентаклей, самый тонкий и ловкий, непроизвольно потянулся в сторону кувшина, его кончик замер в сантиметре от гладкой поверхности, не касаясь.
Он так и не двинулся с места, но его вся поза — застывшие тентакли, напряжённые плечи, сжатые кулаки — кричала о внутренней буре, вызванной этим простым, невозможным запросом.
Девушка с настоящим, искренним восхищением посмотрела на тентакль, замерший у кувшина, затем перевела взгляд на самого Кайна и кивнула, издав мягкое:
— Угу.
Она пододвинула стакан ещё ближе, придерживая его рукой, и смотрела на него с искренним, светящимся ожиданием, будто ждала самого обычного действия.
Кайн застыл. Этот взгляд, полный незамутнённого восхищения и доверия, обрушился на него с сокрушительной силой, парализуя волю. Его тентакли вздрогнули. Тот, что был ближе к кувшину, после секунды неловкого замирания, медленно, почти нерешительно обвил ручку массивной ёмкости. Движение было неуклюжим, лишённым обычной смертоносной грации — тентакль сжимал ручку с осторожностью, с какой держат хрупкую ценность.
Он всё ещё не двигался, его мощная фигура напоминала напряжённую статую. Воздух гудел от немого противостояния между его глубокой, инстинктивной неприязнью к этой роли и физическим действием, которое уже совершалось помимо его воли. Тентакль, словно живое существо со своим умом, приподнял кувшин и с неестественной аккуратностью наклонил его над стаканом. Вода заструилась ровной прозрачной струёй.
Всё его существо протестовало. Но он стоял и молчал, позволив своей силе — той самой, что могла сломать кости и согнуть сталь, — выполнить простейшее бытовое действие, как будто это было величайшим поражением. Или самым странным победным актом.
Тентакль, закончив наливать, с той же неестественной аккуратностью поставил кувшин точно на прежнее место и отпрянул, как обжёгшись, мгновенно скрывшись за спиной Кайна вместе с остальными.
Девушка, всё ещё придерживая наполненный стакан, обернулась к Кайну. Сквозь проступающее смущение она сказала тихо:
— Спасибо...
Она отвела взгляд в сторону, понимая, что для него это, видимо, было чем-то неприемлемым, и добавила ещё тише:
— И... прости за это...
Щёки её залились ярким румянцем. Она потупилась, её светлый хвост взметнулся от резкого, смущённого движения.
— ...Но без тебя я бы не справилась...
Сразу же, не глядя на него, она отвернулась к кухне, взяла стакан обеими руками и сделала маленький глоток, стараясь казаться занятой.
Кайн стоял, парализованный. Через метку на его запястье, которая пульсировала горячим, сбивчивым ритмом, бил каскад её эмоций: искренняя благодарность, горячее смущение, лёгкий стыд и под всем этим — та же тёплая, светлая волна, которая теперь казалась приправленной неловкостью.
...Благодарит... Извиняется... Краснеет... Из-за КУВШИНА?... Из-за того, что попросила МЕНЯ?...
Воздух вокруг него потерял последние остатки агрессии. Он стал плотным от немого, глубокого изумления. Его тентакли были напряжены и неподвижны под тканью костюма. Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Он только чувствовал — как её смущение жжёт его изнутри, а её простая благодарность ломает что-то древнее и непоколебимое в самой основе его существа. Его собственная чёрная метка горела, сливаясь в странной, диссонансной гармонии с отзвуками её переживаний.
22:30
Аяна, сделав несколько глотков воды, медленно подошла к тому месту, где стоял Кайн, остановившись у спинки дивана. Она посмотрела на часы, и её лицо выдавало нарастающую усталость. Слабость и тупая боль в теле заявляли о себе всё ярче. Она вздохнула, оперлась стоя о спинку дивана и сказала, глядя на Кайна:
— Я планирую лечь спать... а ты что будешь делать?
Девушка оттолкнулась от спинки, собрав волю, и, готовясь уйти, спросила, её голос прозвучал тише, неувереннее:
— Уйдёшь? Ну, я не хочу, точнее просто не хочу оставлять одного... если ты будешь тут...
Она смотрела в сторону, начала бормотать и тут же замерла, осознав, что выболтала лишнее.
...Не хочу... Вот блин! Так всё!
Мысль пронеслась с острой досадой. Девушка сильно покраснела, смутившись, почувствовала, как сердце опять заколотилось. Она быстро отвернулась, отошла от дивана и направилась к лестнице на второй этаж. Но, словно вспомнив, что это выглядит как побег, остановилась на первой ступеньке, чуть развернувшись, ожидая ответа, но не глядя на него.
Кайн всё это время наблюдал. Его сверхчувствительность улавливала мелкую дрожь в её руках, изменение ритма дыхания, волну физического истощения, которая прорывалась через связь всё сильнее. И вместе с ней — смущение, досаду, желание его остаться и паническое отступление от этого желания.
...Она просит... чтобы я остался?... Из-за... одиночества?... Или...
Его тентакли под костюмом напряглись. Воздух не стал тяжелеть от ярости, но насытился густым, неловким молчанием. Его собственная метка отражала её внутреннюю бурю горячими, сбивчивыми импульсами.
Он видел, как она краснеет, как отворачивается, как пытается скрыть свою немощь и слабость. Раздражение, острое и знакомое, поднялось в нём.
— Ты едва стоишь, — прозвучал его голос, низкий и лишённый прежней стальной окраски. В нём слышалось неприкрытое раздражение, но не направленное на неё лично — скорее, на факт этой хрупкости. — И всё ещё строишь планы... и задаёшь вопросы.
Он сделал короткий, резкий шаг вперёд, не приближаясь, а скорее подчёркивая абсурдность ситуации. Его взгляд был прикован к её фигуре на ступеньке.
— Ты хочешь, чтобы я остался? — спросил он, и вопрос прозвучал не как насмешка, а как требование ясности. — Зачем? Для чего? Чтобы наблюдать, как ты теряешь сознание от усталости? Или чтобы... — он замолчал на секунду, его челюсть сжалась, — ...чтобы было не так тихо?
Он чувствовал через метку её желание не оставаться одной. И это было так же непонятно и раздражающе, как и всё остальное в ней. Но теперь, после кувшина, после её смущённой благодарности, это раздражение было отравлено чем-то другим — навязчивым, неотступным интересом.
— Я не нянька. Не страж. И не... компания, — выговорил он, отчеканивая слова. Но в его тоне не было окончательности. Было странное противоречие: он отрицал эту роль, но не уходил, стоя в нескольких шагах от неё, впитывая каждый её вздох и каждый всплеск смущения через пылающую связь.
Девушка, не глядя на него, с трудом выдавила смущённый ответ, её голос прозвучал тихо и прерывисто:
— Да... и просто... приятно, когда находишься рядом.
Она вдруг напряглась, сжала челюсть, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди, а руки предательски дрожат. Не в силах сдержать эту волну, она выпалила, почти крикнула:
— Делай что хочешь!
Аяна резко развернулась и начала подниматься по ступенькам, торопливо и неуклюже, пытаясь скрыть покрасневшее лицо. Но её золотая метка на запястье кричала, пылая ослепительным светом, выплёскивая наружу весь клубок её чувств: паническое смущение, жгучую неловкость, искреннюю привязанность и отчаянное желание сбежать.
Кайн стоял неподвижно, как изваяние, но внутри него всё взорвалось. Через связь ударил такой концентрированный, обжигающий вихрь её эмоций, что его собственная чёрная метка вспыхнула в ответ ослепительным белым огнём, почти физически горя его кожу.
...Приятно?... РЯДОМ?...
Это слово, это признание, вырванное у неё смущением и слабостью, пронзило его с силой, которой не обладал ни один клинок. Его тентакли рванулись из-за спины не с яростью, а с рефлекторным, животным порывом — не атаковать, а... схватить. Остановить.
— Стой.
Его голос прорвался не громовым рёвом, а низким, вибрирующим командным тоном, который не требовал повышения, чтобы быть услышанным. В нём не было просьбы. Это был приказ, но впервые прозвучавший не как угроза, а как необходимость.
Он шагнул вперёд, один его тентакль стремительно рванулся через комнату и обвил перила лестницы перед ней, не касаясь её, но создавая непреодолимую преграду. Воздух сгустился, наполнившись гулом его сосредоточенной воли.
— Ты сказала «да». Объясни, — его слова были отчеканены, но в них, сквозь привычную сталь, пробивалось то самое невыносимое требование понять. — Что в моём присутствии... может быть «приятным»?
Он не двигался с места, но всё его существо, его мощь, его тьма были теперь направлены на неё, не чтобы раздавить, а чтобы добиться этого объяснения, которое казалось ему равным разгадке величайшей тайны. Его взгляд был прикован к её спине, а метка пылала в унисон с её собственной, создавая между ними живой, мучительный мост из света и смятения.
Аяна замерла на ступеньке. Сквозь дрожь она сказала тихо, подбирая слова:
— Не знаю... как объяснить... — она замолчала на мгновение, затем продолжила, её голос стал чуть увереннее, но всё ещё сбивчивым: — Ты сильный... и когда рядом... чувствую себя безопасно... Шум в голове... тревога... пропадают...
Кайн застыл. Его тентакль, обвивавший перила, дёрнулся и ослабил хватку, словно поражённый.
...Безопасно?... РЯДОМ СО МНОЙ?... Шум... пропадает?...
Это было полным, абсолютным абсурдом. Его аналитический ум, столкнувшись с этим утверждением, дал сбой. Он — олицетворение угрозы, источник страха и разрушения. Его присутствие должно было вызывать панику, ужас, желание бежать. Не... затишье.
Через метку лилось её чистое, нефильтрованное чувство — не просто слова, а сама суть этого странного успокоения, которое она находила в его силе. Это обжигало его сильнее любой ненависти.
Воздух вокруг него зазвенел тонким, высоким звуком, будто стекло под давлением. Его тентакли беспорядочно заизвивались, не находя себе места, их движения стали резкими, спазматическими. Один из них рванулся в её сторону, но не чтобы схватить, а будто пытаясь ощупать это невидимое, невозможное затишье, которое она описывала.
— Ложь, — вырвалось у него хриплым, сдавленным рычанием. Но в этом отрицании не было силы. Была паническая попытка отгородиться от того, что размывало все основы его существования. — Ты не понимаешь... что говоришь. Моя сила — не защита. Она — уничтожение. Она — тот самый шум, от которого должны бежать.
Он сделал резкий шаг вперёд, его фигура нависла в пространстве комнаты. Тентакли взметнулись за ним, их кончики сжались в напряжённые узлы.
— Ты чувствуешь себя в безопасности... с убийцей? С тем, кто оставляет на тебе синяки? — его голос сорвался, стал тише, но от этого лишь опаснее. В нём звучала не ярость, а нечто горькое и ошеломлённое. — Это не «безопасно». Это... безумие. Или... — он замолчал, его безглазое лицо было искажено глубоким непониманием, — ...ошибка связи. Дефект твоего восприятия.
Но даже произнося это, он чувствовал через пылающую метку обратное. Он чувствовал искренность её слов. И это было невыносимо.
Аяна вздохнула и сказала задумчиво, уже поднимаясь дальше по ступенькам:
— Синяки... ты ведь не специально...
Она понимала, что существа вроде него не всегда могли себя контролировать. Идя, она добавила тихо, больше для себя:
— Моя вина... что тело такое...
Девушка сжала челюсть. Всё, что говорил Кайн — ничтожная, слабая — не было для неё новостью. Она глубоко ненавидела себя, и самообвинение было её постоянным, тотально саморазрушающим состоянием.
Идя, она беззвучно повторила его слово, как будто характеризуя себя:
— Дефект...
Кайн услышал её шёпот. Не ушами — через метку, которая внезапно захлебнулась густым, чёрным потоком ненависти, направленной не на него, а внутрь. Это была не обида, а что-то гораздо более старое, глубокое и ядовитое.
...Она... соглашается?... Она ВЕРИТ в это?...
Его собственная ярость, ещё секунду назад кипевшая от её абсурдных заявлений о безопасности, схлопнулась, сменившись ошеломлённым недоумением, а затем новой, острой волной — на этот раз направленной не на неё, а на эту... признанную слабость.
— ЗАТКНИСЬ.
Его голос прорвался низким, сдавленным рёвом, в котором не было прежней всесокрушающей силы. Была ярость, смешанная с чем-то, что напоминало отчаянную попытку остановить это саморазрушение. Его тентакли, до этого беспорядочно извивавшиеся, взметнулись вперёд. Один из них с шипящим звуком обвил перила лестницы с такой силой, что дерево затрещало. Другой рванулся к ней и, прежде чем она успела среагировать, обхватил её талию, не сжимая, но фиксируя на месте, останавливая её подъём.
Он шагнул к лестнице. Его метка пылала ослепительным чёрным светом, сливаясь в мучительном диссонансе с тёмным потоком её самоотрицания.
— Ты... принимаешь это? — его слова были выдавлены сквозь стиснутые зубы. — Мои слова? Как приговор? Ты... считаешь себя «дефектом»?
Воздух вокруг него вибрировал от напряжения. В его голосе, помимо ярости, впервые прозвучало что-то, что могло быть... неприятием. Не её, а этой её готовности согнуться и признать свою ничтожность. Для него, для которого сила и воля были всем, эта добровольная капитуляция перед собственным несовершенством была отвратительна. И почему-то — невыносима..
23:00
Девушка лишь убрала руку с перил. Молчание повисло между ними, красноречивее любых слов. Через какое-то время, смотря в пустоту куда-то в себя, она ответила тихо:
— Забудь. Это... не имеет значения.
Она посмотрела на тентакль, обвивавший её талию, затупив взгляд, как будто видя его впервые. Затем, медленно и аккуратно, она коснулась его. Её пальцы провели по идеально гладкой, холодной поверхности абсолютно чёрного щупальца, словно поглаживая, отвлекаясь от своих тёмных мыслей. Потом она подняла взгляд и посмотрела недоумённо на Кайна, её выражение было вопросительным.
Кайн остолбенел.
...Она... КАСАЕТСЯ...
Его тентакль, всё ещё обвивавший её, дёрнулся так резко, что мог бы сломать кости, но вместо этого лишь замер в абсолютной неподвижности, сохраняя ту же форму, будто высеченную из ночного мрака. Его поверхность, обычно холодная как лёд, под её пальцами, казалось, на миг потеряла свою абсолютную температуру.
Воздух в комнате завибрировал тонко и высоко, как струна, готовая лопнуть. Все его тентакли, включая тот, что сжимал перила, застыли. Не в угрожающей позе, а в глубоком, парализующем шоке.
Он чувствовал это прикосновение — не через метку, а непосредственно, как если бы она коснулась его собственной кожи. И это было невыносимо. Его щупальца были оружием, продолжением его разрушительной воли. Их касались только в предсмертной агонии. Их боялись. Их ненавидели.
— Убери руку, — прозвучал его голос. Но это не был приказ. Это был низкий, прерывистый хрип, полный чего-то, что могло быть паникой или глубочайшим оскорблением. — Сейчас же.
Его собственная метка на запястье пылала ослепительным чёрным светом, а через связь от неё валом катилось смешанное чувство: её отвлечённое успокоение от прикосновения к холодной поверхности и тот самый вопросительный взгляд, полный непонимания его реакции.
Он сделал шаг ближе к лестнице, его мощная фигура наполняла пространство. Тентакли всё ещё не двигались, застыв в неестественной неподвижности.
— Ты не понимаешь, к чему прикасаешься, — прошипел он, и каждый слог был похож на скрежет камня о сталь. В его голосе бушевала ярость, но теперь она была направлена на эту её слепую, абсолютную бесстрашность. — Это не игрушка. Не... домашний питомец. Это — смерть. Моя смерть. Она может разрезать тебя пополам, даже не замедлив движения.
Но даже произнося это, он не заставлял тентакль отступить. Он просто стоял и смотрел, как её пальцы лежат на чёрной поверхности, а его собственное, древнее оружие безмолвствовало, парализованное этим немыслимым контактом.
Девушка смотрела на него как на странного человека и, не убирая руку с тентакля, сказала с лёгким укором:
— Ты... сам сейчас схватил меня им.
Она опустила взгляд на чёрное щупальце, ещё раз провела ладонью по его гладкой поверхности и добавила, и в её голосе снова прозвучало то самое, сбивающее с толку восхищение:
— Но признаю... очень приятные и гладкие. Мне нравится.
Пока она говорила это, на её губах снова появилась улыбка. Она посмотрела на Кайна и добавила, собираясь продолжить подъём:
— Идём?
Кайн застыл. Её слова, её прикосновение, эта улыбка — всё это создало в его сознании короткое замыкание.
...СХВАТИЛ... ПРИЯТНЫЕ... НРАВИТСЯ...
Вчерашняя угроза — «Одно прикосновение... и я не гарантирую, что соберу тебя по кусочкам» — повисла в воздухе горькой, бессильной насмешкой. Он действительно схватил её. И она... наслаждалась этим?
Но хуже всего было ощущение. Её ладонь, скользящая по холодной поверхности, посылала импульсы прямо к основанию тентакля у его спины. Эта гиперчувствительная зона отозвалась глубоким, непроизвольным содроганием, волной острого, физиологического сигнала, который был невыносимо интимным и чуждым. Это было похоже на прямое вторжение в самое защищённое ядро его сущности.
Воздух завибрировал с низким, угрожающим гулом. Тентакль, обвивавший её талию, дёрнулся судорожно, но не ослабил хватку — он застыл, напряжённый как стальная пружина. Все остальные щупальца взметнулись за его спиной в хаотичном, яростном движении, их абсолютно чёрные формы сливались с тенями, а воздух вокруг них звенел от скомканной разрушительной силы.
На его лице, лишённом глаз, исказилась гримаса глубокого шока и всепоглощающего оскорбления. Его клыки обнажились в беззвучном оскале, но в нём не было угрозы — только немое отражение внутренней бури.
— ЗАТКНИСЬ, — вырвалось у него хриплым, надтреснутым рыком, в котором клокотала не ярость, а паническая попытка остановить это, остановить её, остановить собственную физиологическую реакцию. — Прекрати... это... немедленно.
Его метка пылала ослепительным светом, а через связь шёл спутанный вихрь: её лёгкая радость, его глубокое смятение и тот пронзительный сигнал от основания тентакля, который жёг его изнутри стыдом и яростью.
Он сделал резкое движение, и тентакль с её талии отпрянул, мгновенно скрывшись за его спиной, будто обжёгшись. Но он не отступил. Он шагнул на первую ступеньку, его мощная фигура теперь нависала над ней на лестнице, блокируя путь.
— Стой, — прозвучало тихо, но с такой железной непреложностью, что это было страшнее любого крика. Это был уже не вопрос и не приглашение. Это был приказ, вырванный наружу всей его смешанной яростью, изумлением и той невыносимой уязвимостью, которую она только что обнажила.
