Противен

Тронный Зал был пуст — и от этого раздражал Люцифера. Пустота давила на виски, как тугая повязка, а ожидание — тошнило. Три дня без Аластора. Три дня без его голоса, без его издёвок, без его присутствия. Для Люцифера это было мучение. Смешное, позорное — и всё же настоящее. --- Когда дверь распахнулась резким ударом, Люцифер почти сорвался с трона. Аластор вошёл так, будто был здесь хозяином. — Ну и рожа у тебя, король, — протянул он. — Ты что, правда СКУЧАЛ? Какая мерзость. Люцифер попытался выровнять голос: — Я… рад, что ты пришёл. — Ты рад, когда я вообще ДЫШУ рядом, — Аластор махнул рукой. — Старайся выглядеть менее жалко. Это раздражает. Люцифер отвёл взгляд. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел себя за неё. Но избавиться от неё не мог. Он слишком нужен. Слишком важен. Слишком— Он остановил мысль. Аластор всё равно её прочитал по лицу. — Ты опять пялишься на меня, как утопленник на воздух. Брр. Он подошёл медленно, лениво, словно прогулка по помойке. --- — У меня дело, — сказал Аластор. — И оно касается тебя лишь потому, что ты ведёшь себя как липучка. — Я… слушаю. — Конечно слушаешь. Что ещё ты умеешь? Непереносимая улыбка. Он стянул перчатку. На запястье — свежие порезы. Люцифер замер. — Кто это сделал? — Я. Будто говорил о погоде. — Хотел проверить, насколько глубоко под кожу лезет раздражение. Оказалось — достаточно. Люцифер сделал шаг ближе — осторожно. — Не нужно… так делать с собой. Ты— Аластор резко фыркнул. — О, только не это. Не начинай заботиться. От тебя забота пахнет так же фальшиво, как твоя корона. Люцифер напрягся, но не ответил. Он не мог. Любое слово выходило бы слишком тёплым. Слишком честным. Аластор продолжал, наслаждаясь каждой секундой: — Ты мне не нужен, король. Совсем. Ты — фанатик, который перепутал навязчивость с властью. Люцифер побледнел. — Я… не— — Молчи. Он замахнулся тростью — и ударил Люцифера в грудь, оттолкнув его назад. Король едва удержался на ногах. --- — Ты ревнуешь даже воздух вокруг меня, — сказал Аластор. — — Ты смотришь на меня так, будто я должен быть твой. Как будто я твоя собственность. Это смешно. И отвратительно. Люцифер заговорил тихо, почти шёпотом: — Я просто… не хочу тебя потерять. — Ты не можешь “потерять” то, что тебе не принадлежит! Аластор резко шагнул вперёд. Трость — как хлыст — рассекла пространство и ударила Люцифера под рёбра. Больно, остро, с выдохом крови. Люцифер согнулся, хватая воздух. Аластор наклонился к нему: — Ну? Ещё хочешь спорить? Скажи мне опять, чего я “не сделаю”. Давай. Я жду. Люцифер с трудом поднял взгляд: — Ты… не хочешь меня убить. — Ах? Удар пришёл мгновенно. Трость вошла в бок — глубже. Люцифер выдохнул, кровь потекла по одежде. Аластор смотрел сверху вниз как на грязь под ботинком. — Ты так уверен в моей жалости? Дурак. Он резко выдернул трость. Люцифер пошатнулся и рухнул на одно колено. --- Аластор присел рядом, как артист, наблюдающий за реакцией зрителя. — Ты и в боли выглядишь жалко. Жалко — но послушно. Смотришь на меня так, будто я солнце. Он скривил губы. — Фу. Люцифер попытался поднять руку. Аластор оттолкнул её тростью, как насекомое. — Вот тебе и новость, Люцифер: я ухожу. От тебя. От твоих стен. От твоего внимания. От этого мерзкого ощущения, что ты каждый раз ждёшь меня, будто я твой спаситель. Он встал. — И я НЕ вернусь. Люцифер резко, почти неосознанно, схватил его за руку: — Пожалуйста. Не уходи. Аластор посмотрел на его пальцы, цепляющиеся за запястье, и поморщился. — Отцепись. Он ударил тростью вниз — резко, точно — по локтю. Люцифер вскрикнул, рука ослабла. — Ты слабак. И ты мне надоел. Он развернулся, направившись к выходу. --- Люцифер, дрожа, поднялся на ноги. Кровь стекала по боку, оставляя следы. — Аластор… прошу… Тот остановился у двери. Даже не оборачиваясь. — Знаешь, что самое смешное? Ты — король Ада. Но ведёшь себя, как собака, которую бросили на обочине. Он приоткрыл дверь. — И вот тебе моя последняя честность, Люцифер. Наконец — оглянулся. Глаза холодные. Улыбка ядовитая. — Ты мне противен. И он ушёл. Дверь закрылась. --- Люцифер стоял посреди пустого, тёмного зала, в собственной крови, с дрожащими руками, с болью под рёбрами — и полной, всепоглощающей пустотой внутри. Он не крикнул. Не бросился следом. Он просто сжал кулаки — и впервые за многие эпохи понял: он остался один. Совсем один. И ничего не мог изменить.