Под зимнее радио

Снег падал густой пеленой, земля покрылась белыми хлопьями — плотными, почти вязкими. Мир уже давно растворился в белизне. Даже огоньки фонарей вдалеке тонули, оставляя за собой только мрак. И только старый радиоприёмник, уже давно покрывшись пылью, ловил слабый сигнал, напоминая о времени. Музыка тихо шипела: старая, чуть сбившийся ритм. Будто не из этого века. Хотя и это было неважно. Её не нужно было слушать. Она просто была, как белый шум, как шепот ветра. Такая же незаметная, такая же неощутимая. Капли стекали вниз, оставляя после себя тонкие следы. Силуэт у окна был неподвижен, строг: ровная осанка, симметричные пропорции. Алфёдов молчал, как и всегда. В его молчании не было неловкости или смущения. Вовсе нет. Только покой и безмятежность, ничего более. Джаст, наоборот, не умел быть таким. Он ходил по комнате, насвистывая мелодию из радио, его взгляд, то и дело цеплялся за всё подряд: за дым с камина, за снежинками у окна, но он никогда не заострял внимание на этих вещах. Ему нужно быть везде и всюду. Жить чуть быстрее, чем положено. Музыка была будто живая. Всё время шла в ногу с их темпом то спешила, то замирала, словно знала движения. Дышала вместе с ними. Ни слов, ни ритма — только тихие аккорды, которые согревали сильнее, чем уже давно потухшее пламя в очаге. Когда мелодия сменилась — вновь на более тихую, хотя, скорее, даже притягательную, — Джаст шагнул ближе. Без слов. Просто протянул руку. — Танцуем? — Он не шутил, хоть улыбка всё ещё оставалась где-то на губах, уже как привычка. Алфёдов лишь с недоверием взглянул на него. Он не хотел соглашаться, но и говорить “нет” не собирался. Скорее само тело решило всё за него. Рука предательски скользнула в чужую ладонь. Совсем неосторожно, задевая чужую рубашку. От прикосновения будто что-то щёлкнуло в воздухе. Они двигались медленно, неуверенно. Вовсе не попадая в ритм песни. Это было тяжко назвать танцем, скорее шаги. Случайные, сбивчивые. Но невероятно мягкие. Джаст вёл неуверенно, больше чувством, чем ритмом; Алфёдов не сопротивлялся — просто следовал, чуть запаздывая, не поспевая за чужим темпом. Граница между явью и сном стиралась, оставляя их позади времени. Где-то, откуда доносилась музыка. Радио перешло в шорох эфира. Музыка кончилась — оборвалась на полуслове, оставляя после себя лишь тишину. Они остановились, не сразу отпуская руки. Дыхание оставалось сбивчивым, а пальцы не прекращали дрожать. Тепло, оставшееся в ладонях, не отпускало, а холод за окном вдруг перестал казаться настоящим. — Дурак, — выпалил Алфёдов, оставляя соседа наедине с мыслями. Джаст лишь продолжал улыбаться в своей привычной манере.