Сплочение коллектива

Костер плевался искрами в беззвездную черноту горного неба. Он был единственным живым пятном в этой промозглой сырости, но его тепла едва хватало, чтобы отогнать цепкие лапы ночного холода. Вокруг него, на поваленных бревнах и туристических ковриках, расположилась орда, которую Чу Ваньнин мысленно окрестил «прайдом галдящих макак». Его магистранты. Он сидел чуть поодаль, на отдельном бревне, и с ледяным, отстраненным любопытством наблюдал за их ритуалами. Они пили. Пили дешевое пиво из жестяных банок, какую-то мутную бормотуху из пластиковых бутылок, которую они гордо называли «оригинальной настойкой», и периодически воровали друг у друга глотки из фляжек. Они орали песни, травили анекдоты, от которых вяли уши, и гоготали так, что, казалось, сейчас со склонов сойдет лавина. Ваньнина сюда утащили силой. Не физической, нет — психологической. «Неформальное общение», «сплочение коллектива», «учитель Чу, вы же наш любимый преподаватель!». Липкая, фальшивая патока студенческого энтузиазма, от которой ему было невозможно отмахнуться, не прослыв окончательным социопатом. Он согласился, утешая себя мыслью, что один день на природе в обмен на год спокойствия — приемлемая цена. Он ошибся. Его тоже заставили пить. Первым подошел нелепый студент по обмену из Германии, рыжий парень с копной кудрей и вечно сползающими на нос очками. Кажется, его звали Лукас. Он подскочил к Ваньнину с бутылкой какого-то пойла, тараторя на ломаном китайском с чудовищным акцентом: «Учитель, не надо быть таким букой! Мы же все взрослые!» Ваньнин одарил было его холодным взглядом, но под одобрительный гул толпы был вынужден сделать глоток. Гадость. Он демонстративно достал свою собственную флягу, в которой плескался дорогой односолодовый виски, и сделал основательный глоток уже из нее. Просто чтобы смыть с рецепторов вкус этого помойного варева. И вот теперь они играли. В пустую пивную бутылку, брошенную в центр круга. Примитивно. Вульгарно. Но идеальное развлечение для уровня их интеллектуального развития. Бутылка, раскрученная рукой какой-то девицы с фиолетовыми волосами, указала на Сюэ Мэна. — Правда или действие, красавец? — пропела она. — Естественно, действие! — фыркнул Сюэ Мэн, вскидывая подбородок. — Я не трус, чтобы на ваши вопросики отвечать. Фиолетовая хихикнула. — Тогда… поцелуй в щеку самого симпатичного парня здесь. Ответ "это ведь я" не принимается, нарцисс. Сюэ Мэн запнулся, услышав второе предложение и оглядел компанию с видом гурмана, выбирающего устрицу. Его взгляд на секунду задержался на Ваньнине, но тотчас скользнул дальше. Очевидно, даже его эго не выдержало бы такого. В итоге он, картинно вздохнув, чмокнул в щеку своего соседа, такого же громкого и пустоголового. Тот взвизгнул, как девчонка, и прайд снова взорвался хохотом. Ваньнин сделал еще глоток виски. Алкоголь приятно согревал изнутри, но не туманил сознание. Наоборот, он делал цвета ярче, звуки — резче, но расслаблял его самого, делая окружающую его глупость слегка выносимой. Его взгляд скользил по лицам. Вот Ши Минцзин, сидит тихо, почти не пьет, но его глаза периодически останавливаются на Ваньнине. Каждый раз, когда Ваньнин ловил этот взгляд — ему становилось неуютно. Это было похоже на то, как смотрят на икону или святую деву. Он предпочитал, чтобы на него смотрели как на палача. Так было честнее и привычнее. А в самом центре, в эпицентре этого хаоса, был Мо Вэйюй. Юноше, являющемуся ректору родней, больше двадцати лет, разгильдяй и в целом крайне отвратительный тип. Он был живым воплощением всего, что Ваньнин презирал. Громкий, наглый, слишком красивый своей животной внешностью. Он сидел, развалившись, обнимая за плечи сразу двух девиц, которые висли на нем, как виноградные лозы. Он что-то шептал им на ухо, и они взрывались визгливым смехом, тыкая его в бок. Он пил прямо из горла, и капли пива стекали по его волевому подбородку на крепкую шею. Ваньнин поймал себя на том, что следит за траекторией одной такой капли, и тут же мысленно себя одернул. Отвратительно. Бутылка крутанулась снова. На этот раз она указала на тихого паренька в очках, который весь вечер молчал. — Правда или действие? — П-правда, — пролепетал он. — Самая нелепая вещь, которую ты делал пьяным? Паренек покраснел и что-то промямлил про то, как его заставили съесть несколько окурок сигарет старшекурсников. История была жалкой, а не смешной, но макаки все равно заржали. Следующий кон указал на Ши Мэя. Он спокойно выбрал действие. — Сделай глоток из фляги профессора Чу, — предложил Сюэ Мэн, явно желая посмотреть на представление. Ши Мэй встал, поправил свою аккуратную куртку и подошел к Ваньнину. Потоптался около него, скручивая пальцы, пока Ваньнин наконец молча не протянул ему флягу. Хоть в этом действии не было ни грамма гостеприимства, молодой человек заулыбался так, что Ваньнин почувствовал толику веселья. Ши Минцзин был одним из немногих студентов, к которым он сам испытывал хоть какое-то человеческое уважение. Ши Мэй взял флягу, открутил крышку, сделал небольшой, уважительный глоток. Его брови слегка приподнялись от удивления, но он не подал виду. Лишь кивнул. — Спасибо. Очень хороший. Он вернул флягу и сел на место. Ваньнин заметил, как Мо Жань, до этого смеявшийся, вдруг помрачнел. Его взгляд, которым он проводил Ши Мэя, был странно тяжелым. Какая нелепость. Словно бродячий пес рычит на домашнего кота, которому позволили лизнуть сливки с хозяйского блюдца. И вот бутылка, раскрученная очередной пьяной рукой, замедлила свой ход и неотвратимо, как приговор, ткнулась горлышком в Мо Жаня. Толпа одобрительно загудела. Девицы, висевшие на нем, оживились. — Ну что, пес паршивый? Правда или действие? — спросил Сюэ Мэн, предвкушая веселье. — Правда, — лениво бросил Мо Жань, отхлебывая пиво. Сюэ Мэн хищно улыбнулся. Он явно готовил этот вопрос. — Хорошо. Правда. Если бы ты был геем, — он сделал драматическую паузу, — Чисто гипотетически, скажем, кого из парней группы ты бы трахнул? Наступила короткая, почти трезвая тишина. Все взгляды устремились на Мо Жаня. Тот на секунду замер, его веселая пьяная маска сползла, обнажив что-то иное. Серьезное. Сосредоточенное. Его взгляд, медленно, словно нехотя, оторвался от огня и пополз по кругу. Он проскользнул мимо Сюэ Мэна, мимо очкарика, мимо Ши Мэя… и остановился на Ваньнине. Он прошелся по лицу Ваньнина, по шее, задержался на ключицах, видневшихся в расстегнутом вороте рубашки, скользнул ниже. Словно он прикидывал, с какой стороны лучше начать свежевать тушу. Ваньнин почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Он нахмурился, его губы сжались в тонкую, раздраженную линию. Мо Жань держал этот взгляд несколько бесконечных, тяжелых секунд. А потом на его губах появилась кривая, наглая усмешка. Он не отвел глаз от Ваньнина, но его голос, громкий и отчетливый, был адресован всем. — Никого. Вы все уроды. И прайд взорвался. Сюэ Мэн вскочил, возмущенно размахивая руками и доказывая, что он-то точно Аполлон. А тот юноша, которого он поцеловал, поддакивал и аргументировал свою избранность поцелуем от сына ректора. Девицы снова повисли на Мо Жане, лапая его во всю, и мямля что-то по-своему мерзкое. Хаос вернулся. Но Ваньнин не слышал этого шума. От ответа и непослушной мысли, что "урод" относится и к нему, ему стало так отвратительно, что он резко отвернулся, делая вид, что поправляет дрова в костре. Но он чувствовал этот взгляд Мо Жаня периферием зрения, который все еще был прикован к нему. Наглый, обещающий, полный темной, непонятной угрозы. Но желания там не поубавилось. От этой мысли стало... неприятно спокойнее. Игра потекла дальше, но что-то неуловимо изменилось. Воздух стал плотнее, зарядился каким-то нездоровым, электрическим напряжением. Животные почуяли кровь. Теперь будут со всех сторон окружать свою жертву. Бутылка указала на Лукаса. — Правда! — пьяно-весело выкрикнул он, усаживаясь ближе к костру. — Хорошо, правда, — сказала одна из девиц, висших на Мо Жане. — Наш милый-милый ученый, ты ведь вечно таскаешься за профессором Чу, как хвостик. Такими темпами аж до сталкерства недалеко, — при этих словах со стороны Мо Вэйюя послышался треск — Признавайся, ты в него втрескался? Если да, ты же понимаешь, что нашего благодостойного профессора любить ой как непросто? Вопрос был прямым и почти что издевательским. Лукас мгновенно покраснел до корней своих рыжих волос. — Что?! Nein! В смысле, нет! — замахал он руками. — Учитель Чу… он как… как мой старший! Да, брат! Очень, очень злой, строгий и страшный старший брат! — он покосился на Ваньнина, который одарил его испепеляющим взглядом при этих словах. Конечно, кто бы его любил. — Он просто... напоминает мне о доме. Мы ведь в Германии познакомились! Да и я его очень уважаю! Nur Respekt vor ihm!!! От его слишком детского ответа, во время которого он снова и снова нервно поглядывал на профессора, следя за его реакцией, толпа разочарованно загудела. Однако, от того, что Лукас выразился с такой обезоруживающей, нелепой искренностью, толпа снова взорвалась хохотом. Даже Ваньнин невольно смягчил взгляд, хотя его губы все так же были сжаты в линию. Но мир царил недолго. Бутылка, казалось, обрела собственный, злой умысел. Она снова и снова указывала на Мо Жаня, словно подталкивая его, провоцируя. Следующий кон. Бутылка на Мо Жане. — Правда! — рявкнул он, прежде чем ему успели задать вопрос. Одна из девиц, та, что с фиолетовыми волосами, хихикнула, прикрывая рот ладошкой. — Хорошо, правда. Раз уж тут все уроды… с кем бы ты переспал за миллион долларов? Ну, если бы пришлось выбирать. Мо Жань снова откинулся назад, запрокинув голову и глядя в черное небо. Он сделал вид, что глубоко задумался, потирая подбородок. — За миллион? — протянул он. — Хм-м-м. Не знаю насчет миллиона. — Его взгляд снова, как по компасу, нашел Ваньнина. — Но есть тут один, за которого я бы, пожалуй, и сам приплатил. Толпа взвилась мгновенно. Пара ребят громко возмутилась, перебивая друг друга: — Э-э, стой, так нечестно! — фыркнул один. — Минуту назад ты орал, что мы все уроды! — А теперь, значит, есть кто-то, за кого ты бы ещё и доплатил? Ты издеваешься? — подхватил второй. Мо Жань лишь демонстративно наклонил голову набок, приподняв плечи в жесте «ну что поделать», ухмыльнувшись так, что у некоторых сразу дернулось веко. — Говорили же выбрать из группы, — протянул он невинным голосом. — А вы все гандоны. А мой человек, увы, вне моей достигаемости. Смех, который последовал за этим, был уже другим. Не просто пьяным гоготом. В нем были нотки понимания и нервного возбуждения. Все уже включились в эту игру, объектом которой, к своему тихому бешенству, стал Ваньнин. Он демонстративно отпил из фляги, чувствуя, как теплеет в груди от хорошего виски. Он делал вид, что не слышит. Что ему плевать. Но предательский румянец, который он списал на жар от костра, уже начал подниматься по шее. И тут, словно по чьему-то дьявольскому наущению, бутылка медленно, почти лениво, развернулась и указала прямо на него. В наступившей тишине был слышен только треск поленьев в костре. Все взгляды, как по команде, устремились на Ваньнина. Он почувствовал себя под перекрестным огнем. — Правда или действие, учитель Чу? — голос Сюэ Мэна был полон ехидного предвкушения. Ваньнин окинул его ледяным взглядом. Выбрать «действие» означало бы дать этим приматам повод приказать ему сделать что-то унизительное. «Правда» была меньшим из зол. — Правда, — отрезал он. Фиолетовая девица, осмелевшая от алкоголя и всеобщего внимания, подалась вперед. — Профессор, а вас когда-нибудь домогался студент? Вопрос был прямым, наглым и бил точно в цель. Ваньнин почувствовал, как все в кругу затаили дыхание. Он медленно, с преувеличенной тщательностью, закрутил крышку своей фляги. Затем его взгляд нашел Мо Жаня, который смотрел на него с самой невинной, самой ангельской улыбкой, словно он тут совершенно ни при чем. Ваньнин перевел свой испепеляющий взгляд обратно на девицу. — Постоянно, — процедил он сквозь зубы. На секунду повисла неловкая, звенящая тишина. Студенты переглядывались, не зная, как реагировать. И эту тишину разорвал громкий, почти вульгарный хохот. Мо Жань смеялся так, словно только что услышал лучшую шутку в своей жизни. Он хлопал себя по коленям, запрокидывал голову, и его смех эхом разносился по ночному лесу. Следующий раунд. Снова Мо Жань. — Правда! — выкрикнул он, утирая выступившие от смеха слезы. Ши Мэй, который до этого сидел тихо, вдруг поднял руку. — Я загадаю. Все удивленно посмотрели на него. Мо Жань ухмыльнулся. — Давай, Минцзин. Удиви нас. Ши Мэй посмотрел на Мо Жаня, потом на Ваньнина, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Смесь любопытства и… сочувствия? — Хорошо. Правда, — сказал он ровным голосом. — Мы все понимаем, что ты имеешь в виду... вполне конкретного человека. Тогда опиши свой идеальный тип партнера, используя в качестве примера кого-то из присутствующих, как я смею предполагать, того самого человека. Пес снова, уже не таясь, уставился на Ваньнина. Встал, сделал пару шагов, словно лектор у доски, и начал говорить, жестикулируя бутылкой пива. — Мой идеальный тип? — он сделал глоток, не отрывая глаза от профессора. — Для начала, он должен быть умным. Очень умным. Таким, чтобы от одного разговора с ним ты чувствовал себя полным идиотом, а яйца ныли от желания. — Его взгляд скользнул по лицу Ваньнина. — Он должен быть строгим. Чтобы смотрел на тебя, как на грязь под ногтями. Чтобы одним взглядом мог заставить тебя заткнуться. Чтобы хотелось не спорить, а просто пасть на колени и хорошенько ему отсосать. Или выебать прямо там. По кругу пронесся нервный смешок. Девицы перестали хихикать и смотрели на него с каким-то испуганным восторгом. — Он должен быть… утонченным, — продолжал Мо Жань, и его голос стал ниже, интимнее. — С длинными пальцами, которыми он красиво держит… — Мо Жань запнулся, ища слово, — …карандаш. Или флягу. С тонкой талией, чтобы было удобно держать, когда… — он снова запнулся, и на его губах заиграла пошлая ухмылка, — И да. У него должны быть охуенно красивые глаза. Такие, в которых хочется утонуть. Или чтобы они на тебя смотрели снизу вверх гордо хмурясь, когда ты ебешь его прямо в глотку. Даже костер, казалось, стал трещать тише. Ваньнин сидел с каменным лицом. Он смотрел в огонь, на пляшущие языки пламени, и делал вид, что это представление его не касается. Но жар, который заливал его щеки, уже не имел никакого отношения к костру. Кончики его ушей пылали. Он стал объектом. Экспонатом в этом пьяном паноптикуме. Его препарировали на глазах у всех. Ему, к его великому сожалению, такая вульгарная речь о нем доставляла тихое, странное удовольствие. И это его пугало. Хватит. Он резко встал. — Мне надоел этот цирк уродов, — бросил он в тишину. Его голос звенел от сдерживаемой ярости. Он развернулся, чтобы уйти. Но прайд не хотел отпускать свою добычу. — Профессор, ну куда вы! — запричитали они. — Еще один раундик! Не будьте таким букой! Мо Жань вскочил, преграждая ему путь. — Точно, учитель! Не уходите! — в его пьяных глазах плясали бесенята. — Давайте так! Последний кон! Если бутылка покажет на вас — мы вас отпускаем. Честное слово! А если нет — пьете с нами до утра. Это была наглая, бесстыдная ловушка. И Ваньнин это понимал. И все остальные это понимали. Отказаться сейчас — значило бы признать, что его задели. Признать свое поражение. Он посмотрел в горящие азартом глаза Мо Жаня. Посмотрел на выжидающие лица студентов. И почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая решимость. — Хорошо, — процедил он. — Крутите свою бутылку. Рука Сюэ Мэна, дрожащая от возбуждения, крутанула бутылку. Она завертелась. Сначала быстро, потом все медленнее, медленнее… Прошла мимо девиц, мимо очкарика, мимо самого Сюэ Мэна… И, словно намагниченная, медленно, неотвратимо, как стрелка часов, показывающая полночь, замерла, указывая горлышком прямо на Ваньнина. Тишина, наступившая в этот раз, была иной. Не неловкой, не пьяно-веселой. Она была плотной, наэлектризованной, как воздух перед грозой. Все взгляды были прикованы к Ваньнину, который стоял, прямой как струна, с лицом, высеченным из мрамора. В отблесках костра его глаза казались двумя темными, бездонными провалами. — Действие, — сказал он. Слово упало в тишину, как камень в воду. Ровно. Холодно. Без тени сомнения. Он выбрал самый опасный путь, и в этом было его презрение ко всем ним. «Давайте, приматы. Удивите меня своей извращенной фантазией. Я выдержу и это». Мо Жань, стоявший напротив, медленно улыбнулся. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Ваньнина. — Действие, учитель? — его голос был низким, вкрадчивым, с опасной хрипотцой. — Хороший выбор. Он помолчал, давая напряжению вырасти до предела. Студенты затаили дыхание. — Поцелуй меня, — сказал Мо Жань. Слова прозвучали не громко, но в оглушительной тишине их услышал каждый. — По-настоящему, — добавил он, и его взгляд впился в губы Ваньнина. — Не в щечку. Мир сузился до пространства между ними. До треска огня и тяжелого дыхания пьяной толпы. Ваньнин смотрел на Мо Жаня, и в его глазах плескалась холодная, чистая ненависть. Отказаться — значило проиграть эту войну нервов. Показать, что это пьяное, грязное животное смогло его задеть. Согласиться — немыслимое, абсолютное унижение. И он выбрал унижение. Чтобы доказать, что оно его не трогает. Медленно, с высокомерием бога, спускающегося в грязь к смертным, он сделал шаг к Мо Жаню. Он видел расширившиеся от предвкушения зрачки Мо Жаня, видел его приоткрытые губы. Он наклонился, собираясь исполнить этот приговор. Быстро. Брезгливо. Как прикосновение к чему-то нечистому. В тот самый миг, когда их губы были в миллиметре друг от друга, Мо Жань рванулся вперед. Одна его рука, сильная, как стальной обруч, обвила талию Ваньнина, прижимая его вплотную. Вторая, большая и грубая, запустилась в волосы на затылке. И он поцеловал. Влажный, требовательный рот впился в губы Ваньнина, сминая их, силой проталкивая язык внутрь. Он целовал так, как голодный целует последнюю краюху хлеба. Ваньнин на долю секунды замер от шока. А потом… его тело, подогретое виски и многомесячным напряжением, предало его. Против всякой воли его губы приоткрылись, отвечая на этот наглый, собственнический напор. Мо Жань издал низкий, горловой, почти животный рык. Это был звук зверя, который почувствовал, что жертва сдалась. Вся его показная расслабленность исчезла, сменившись чистой, неприкрытой агрессией. Он дернул Ваньнина на себя, теряя равновесие. Они рухнули на землю. Ваньнин не успел даже вскрикнуть. Мо Жань повалил его на спину, на утоптанную, пахнущую хвоей землю, но в последний момент его рука, державшая затылок, инстинктивно смягчила падение. Голова Ваньнина не ударилась о землю, а мягко опустилась на широкую ладонь. Эта секундная, почти нелепая в своей грубости забота сбивала с толку еще больше. Мо Жань навалился на него всем своим тяжелым, горячим телом, прижимая к земле, запирая его между собой и холодной почвой. Он снова впился в его губы. Он кусал, всасывал, оставлял мокрые, злые следы на подбородке, на шее. Его колено нагло и бесцеремонно раздвинуло ноги Ваньнина, а бедра прижались к его паху, недвусмысленно обозначая свое возбуждение. И вот тогда Ваньнин испугался. Не просто разозлился или почувствовал унижение. Он испугался по-настоящему. Это была уже не игра, а прелюдия к изнасилованию на глазах у всей группы. Острая паника пронзила его, вытесняя остатки алкогольного тумана. — Прочь! — вырвалось из его горла вместе с хрипом. Он начал вырываться. Его руки, до этого безвольно лежавшие на земле, уперлись Мо Жаню в грудь, пытаясь оттолкнуть. Но тот был как скала. Тогда в ход пошли ноги. Он со всей силы ударил Мо Жаня коленом в бок. Раз. Другой. Третий удар, нацеленный в пах, заставил Мо Жаня на секунду ослабить хватку и отпрянуть с удивленным, болезненным шипением. Этой секунды Ваньнину хватило. Он извернулся, как змея, выскользнул из-под него и, не разбирая дороги, вскочил на ноги. В его глазах стоял животный ужас. Не говоря ни слова, он развернулся и бросился бежать. Прочь от костра, от пьяных лиц, от этого зверя, который все еще лежал на земле, глядя ему вслед. Он бежал в темноту, где смутными силуэтами угадывались палатки, спотыкаясь о корни и не слыша за спиной ничего, кроме бешеного стука собственного сердца.

***

У костра повисла тяжелая тишина. Мо Жань медленно поднялся с земли, отряхивая колени. Его лицо было темным, страшным. — Мо Жань! — Сюэ Мэн, пьяно покачиваясь, сделал шаг ему наперерез. В его голосе звучала растерянность пополам с тревогой. — Ты... эй, ты куда собрался? Оставь его, он же... Он попытался схватить кузена за локоть, но реакция была мгновенной. Мо Жань резко развернулся и с силой оттолкнул Сюэ Мэна в грудь. Тот не удержался на ногах и, споткнувшись о бревно, рухнул обратно на землю. — Не лезь, — рявкнул Мо Жань. Он обвел притихшую, испуганную компанию бешеным, налитым кровью взглядом. — Кто дернется — убью нахуй. Сюэ Мэн замер, ошарашенно глядя снизу вверх. Он никогда не видел брата таким. В этом взгляде не было ничего человеческого, только черная, беспросветная одержимость. Пока Сюэ Мэн пытался собрать в кучу пьяные мысли и понять, что происходит, Мо Жань уже шагнул в темноту, туда, где скрылся Ваньнин.

***

В своей одноместной палатке Ваньнин пытался дышать. Он сидел, упершись спиной в тонкую, холодную ткань, и обхватил колени руками. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Губы горели. На них все еще стоял фантомный вкус чужого рта — пиво, дым и что-то еще, металлическое, первобытное. Он злился. На Мо Жаня за его животную наглость. На студентов за их тупое, стадное любопытство. Но больше всего, с отвращением, которое сводило желудок, он злился на себя. За ту долю секунды, когда его тело, его проклятое, предательское тело, ответило. Полог палатки распахнулся так резко, словно его вспороли ножом. В проеме, заслоняя собой тусклый свет от догорающего костра, стояла фигура. Огромная, темная, как ночной кошмар. Мо Жань. Он смотрел на Ваньнина, и в его глазах, лишенных всякого разума, горел лишь голый, пьяный, всепоглощающий голод. Он шагнул внутрь и рывком застегнул молнию за собой. Звук пронесся по маленькому пространству, как щелчок замка, запирающего клетку. Они были одни. — Вон, — выдохнул Ваньнин, но голос прозвучал слабо, неубедительно. Тишину палатки разорвал резкий, металлический лязг пряжки ремня. Этот звук, такой обыденный в любой другой ситуации, здесь прозвучал как взвод курок пистолета. Мо Жань дернул кожаную полосу из петель джинсов, отшвыривая её в сторону, и накрыл расстояние в два шага. Пространства не было. В нос ударил густой, удушающий запах — алкоголь, пот, мокрая от росы земля и чистое, незамутненное желание. Прежде чем Ваньнин успел сгруппироваться, его схватили. Горячий, мокрый рот впился в его шею, зубы оставили на нежной коже злой, багровый след. Ваньнин вскрикнул от короткой, острой боли, смешанной с волной обжигающего жара. Мо Жань, как обезумевший пес, двигался дальше. Его губы и зубы оставляли клейма на ключицах, на плечах, спускаясь все ниже. Его руки были повсюду. Одна с силой сжимала бедро, пальцы впивались в плоть. Другая зарылась под рубашку Ваньнина, грубо и жадно сминая его плоскую грудь. Ваньнин пытался оттолкнуть его, царапая по плечам, но тот не замечал. Он добрался до соска и, с низким, довольным рыком, взял его в рот целиком, прикусывая так жестоко, что перед глазами Ваньнина вспыхнули белые звезды. И в этот момент его тело снова отозвалось на жаждуемые втайне прикосновения. Против воли, из глубины его существа поднялся сдавленный стон, и его пальцы, вместо того чтобы отталкивать, вцепились в густые, жесткие волосы Мо Жаня, с силой притягивая его голову ближе. Мо Жань воспринял это как капитуляцию. Он оторвался от истерзанной груди, его взгляд, полный пьяного торжества, нашел пах Ваньнина. Его рука рванулась вниз, под брюки, и сжала уже твердый, напряженный член. Сжала с такой силой, что Ваньнин выгнулся дугой, зашипев от боли, которая тут же, в следующую секунду, превратилась в разряд мучительного удовольствия. Мо Жань пошло, грязно усмехнулся. Он отпустил его член и, схватив Ваньнина за лодыжки, одним резким движением закинул его длинные, тонкие ноги себе на плечи, раскрывая его полностью, выставляя напоказ. — Горячий какой… — пробормотал он, его дыхание опаляло кожу. — Учитель, вы всегда такой… готовый? Ваньнин пытался брыкаться, вырваться, но в такой позе он был абсолютно беспомощен. Он извивался, царапая ногтями брезент палатки, пытаясь отползти, но Мо Жань держал его мертвой хваткой. Влажный, горячий рот опустился на него. Не минет, а торопливое, неумелое, пьяное, но от того еще более унизительное пожирание. Ваньнин задыхался. Перегрузка. Слишком много всего. Боль, унижение, запах, прикосновения, и под всем этим — нарастающая волна возбуждения, которую он больше не мог контролировать. Он кончил почти сразу. Быстро, судорожно, с тихим, жалким всхлипом, пачкая подбородок Мо Жаня и свою собственную грудь. Мо Жань же замер, после чего раскатисто захохотал. Низким, довольным хохотом. Он небрежно вытер подбородок тыльной стороной ладони, размазывая по щеке липкую влагу. Его взгляд, мутный от алкоголя, но острый от желания, снова опустился на полностью уязвимое, раскрытое тело Ваньнина. — Так быстро, учитель? — прохрипел он, его голос был издевательским. — Нетерпеливый. А я еще даже не начал! Он снова наклонился, но на этот раз его цель была другой. Он уткнулся носом в пах Ваньнина, глубоко вдыхая его запах, как зверь, изучающий свою добычу. — Блять, — он разочарованно цыкнул языком. — Всё проглотил. Ничем не смазать тебя. Будет больно. Тебе. Ваньнин в этот момент не мог говорить. Он лишь мотал головой, его ноги, все еще закинутые на плечи Мо Жаня, беспомощно дергались. — Не-ет, не-ет… — прошептал он. — Да, — ответил Мо Жань, и его улыбка стала еще более хищной. — А знаешь, что? Похуй. У меня есть слюна. И прежде чем Ваньнин успел осознать весь ужас этого заявления, он почувствовал это. Горячий, влажный язык коснулся его сжатого ануса. Ваньнин взвизгнул, его тело выгнулось в неконтролируемой конвульсии. Это было хуже, чем любая боль. Это было абсолютное, проникающее, омерзительное унижение. С усердием, с любопытством, с отвратительным, смакующим причмокиванием его пробовали на вкус. Он чувствовал себя так, словно бродячий голодный пес вылизывал его, как давно погрызенную кость, проталкивая шершавый язык внутрь, во все щели, снова и снова, пытаясь собрать еще немного ошметок мяса, заставляя мышцы Ваньнина то судорожно сжиматься, то предательски расслабляться. — М-м-м… блядь, как же тесно… — бормотал Мо Жань с набитым ртом. Ваньнин закричал, но крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Он перестал пытаться отползти. Паника сменилась чем-то другим. Перегруженная нервная система начала давать сбой, и сквозь волны стыда и отвращения начали пробиваться уродливые, нежеланные искры удовольствия. Его тело, его проклятое тело, реагировало. Он почувствовал, как расслабляется, как невольно подается навстречу этому омерзительному прикосновению. Его рука, до этого царапавшая брезент, метнулась в сторону и нащупала что-то холодное, жесткое. Кожа. Металл. Это был предел. Точка кипения. Сочетание животного ужаса и извращенного, неконтролируемого возбуждения взорвало его мозг. Вся логика испарилась, оставив только чистый, первобытный инстинкт выживания. Ваньнин действовал не думая. Он резко, со всей силы, на которую был способен, дернулся, изворачиваясь ужом. Мо Жань, опьяненный и расслабленный, не ожидал удара. Ваньнин толкнул его, опрокидывая на спину, и тут же, рыча как загнанный зверь, навалился сверху. Кожаная петля захлестнула шею Мо Жаня. Ваньнин затянул ремень со всей дури, до побелевших костяшек, вкладывая в это движение всю свою ненависть, весь свой стыд. — Сдохни! — прохрипел он. — Сдохни, тварь! Мо Жань захрипел. Его лицо начало багроветь, вены на шее и лбу вздулись толстыми жгутами. Воздух с сипением покидал его легкие. Но самое страшное было не это. Он не сопротивлялся. Его руки, сильные, способные одним движением отшвырнуть тонкого профессора, лишь слабо, почти нежно легли на запястья Ваньнина. Он не пытался разжать удавку. Он смотрел. Его налитые кровью, вылезающие из орбит глаза были прикованы к лицу Ваньнина. В этом безумном, угасающем взгляде играло лишь больное, фанатичное обожание, словно быть задушенным руками Ваньнина было для него высшим благословением. Этот взгляд прожигал Ваньнина насквозь. Но он не ослабил хватку. Он тянул и тянул, пока глаза Мо Жаня не закатились, а тело под ним не дернулось в последний раз и не обмякло тяжелым, безвольным грузом. В один момент всё стихло. Ваньнин, задыхаясь, разжал онемевшие пальцы. Кожаный ремень выскользнул из рук, и пряжка с глухим, металлическим стуком ударилась о пол палатки. Этот звук был подобен выстрелу. Ваньнин скатился с чужого тела, как с раскаленной сковороды. Он упал на бок, тяжело, судорожно хватая ртом воздух, и уставился остекленевшим взглядом в зеленый брезент. По щекам текли слезы, которых он даже не замечал. Тело била крупная, неуемная дрожь. Он медленно, с трудом, сел. Перед ним распласталось тело. Мо Жань лежал на спине, раскинув руки. На его шее багровел уродливый, вдавленный след от ремня. Лицо посинело, рот был приоткрыт. Он не двигался. Ни вдоха, ни звука. Он его... убил? Холодный ужас сковал внутренности ледяной коркой. Ваньнин смотрел на неподвижное тело, и его взгляд, мутный от шока и остатков болезненного возбуждения, медленно скользил вниз, пока не сфокусировался на одной детали. Из расстегнутых джинсов Мо Жаня все еще торчал его член. Огромный, багровый, налитый кровью, до боли твердый. Живой. Пульсирующий в такт с чем-то своим, уже не зависящим от хозяина. Картина была гротескной. Отвратительной. И завораживающей. Он смотрел на это распластанное тело, на это примитивное, неодушевленное доказательство желания. Он чувствовал себя ученым, нашедшим особо мерзкое, но невероятно интересное насекомое. Или жабу. Что-то склизкое, неправильное, но притягивающее взгляд. Он медленно, как во сне, протянул дрожащую руку. Пальцы коснулись горячей, влажной от смазки головки. Он не мог остановиться. С каким-то болезненным, извращенным любопытством он надавил. Слегка. Или может не слегка. Тело под ним судорожно дернулось, втягивая воздух со свистящим, хриплым звуком, похожим на всхлип утопленника. Грудная клетка Мо Жаня резко вздыбилась. Из посиневших губ вырвался стон — мучительный, задушенный, но живой. — Кх-х-х... Вань... нин... Он отскочил назад, словно обжегся. Ваньнин отшатнулся к противоположной стене палатки. Споткнулся о свой рюкзак, упал, сел. Быстро, лихорадочно, он начал натягивать на себя остатки своей одежды. Рубашка была порвана у ворота, брюки — в грязи. Ему было все равно. Он сжался в клубок в самом дальнем углу, подтянув колени к груди. Снаружи кто-то затянул пьяную песню. А Ваньнин сидел в темноте, дрожа, и смотрел на неподвижное тело, которое во сне произносило его имя. И не знал, чего боится больше: того, что он сделал, или того, что ему на одну страшную секунду это понравилось.

***

Сознание возвращалось медленно, вязко, как человек, бредущий по болоту. Первым был холод. Он пробирал до костей, заставляя тело мелко, неконтролируемо дрожать. Вторым — боль. Тупая, пульсирующая боль в затылке и ноющей челюсти. И третьим, самым омерзительным, был вкус. Кислый, застарелый вкус дешевого пива и собственной крови во рту. Мо Жань резко открыл глаза и дернулся вверх, жадно хватая ртом воздух, но гортань свело спазмом. Вдох получился коротким, свистящим и отозвался в горле такой острой резью, словно он проглотил горсть бритвенных лезвий. Он закашлялся, и этот кашель разорвал его изнутри: шею прострелило болью, от которой потемнело в глазах. Он попытался сглотнуть скопившуюся во рту вязкую, с привкусом железа слюну. Не смог. Мышцы горла одеревенели и распухли настолько, что казались чужеродным предметом под кожей. Мо Жань с трудом разлепил закисшие веки. Перед глазами все плыло. Он медленно поднес руку к шее. Пальцы наткнулись на горячий, пульсирующий валик вздувшейся кожи. Любое, даже легчайшее прикосновение к этому месту заставляло челюсть непроизвольно сжиматься от боли. Хрящи ныли, словно их перемалывали в тисках. Он лежал на спине, раскинув руки. Все тело казалось свинцовым, чужим. Вторая волна ощущений пришла снизу. В паху тянуло тупой, ноющей тяжестью, отдававшей в низ живота. Яйца болели так, будто их долго сжимали. Джинсы были расстегнуты, ткань белья неприятно, холодно липла к коже. Мо Жань попытался сесть. Голову повело, желудок скрутило спазмом тошноты, но он удержался, опираясь на дрожащие руки. Картинки прошлой ночи начали проступать сквозь головную боль. Рваные, бессвязные, но пугающе четкие. Вот он толкает Ваньнина на землю. Чувствует податливое, сопротивляющееся тело под собой. Запах пота и страха. Вкус кожи на губах. Вот он разводит его ноги. Чувствует собственную твердость, распирающую ширинку. А потом — удар. Опрокидывание. И ремень. Он вспомнил этот жесткий, холодный кожаный охват на шее. Вспомнил перекошенное лицо Ваньнина над собой. Вспомнил, как воздух перестал поступать в легкие, и как тьма начала пожирать зрение по краям. Он знал, что его душили. Он чувствовал последствия этого прямо сейчас, каждым судорожным вдохом. Но он также чувствовал другое. Физическое опустошение внизу живота. Липкую влагу на белье. Характерную слабость после оргазма. Мозг, отравленный алкоголем и кислородным голоданием, сложил факты в самую чудовищную, самую логичную для него картину. Он напал. Он давил. Он кончил. Значит, он успел. Ваньнин начал душить его уже в процессе или после. Мо Жань медленно повернул голову. Шея хрустнула. Ваньнин сидел в углу. Сжавшийся, помятый, с пустыми глазами. Мо Жань смотрел на него, и внутри не шевельнулось ничего, кроме глухого, черного понимания факта. Он попытался заговорить. Первый звук был просто сиплым хрипом, от которого горло обожгло новой порцией боли. Он сплюнул на пол густую, розоватую слюну. — Почему... — голос звучал жутко, как скрежет камней, ломаясь на каждом слоге. Мо Жань поморщился, хватаясь за горло, но продолжил, глядя исподлобья, тяжело и мрачно. — Почему ты... остановился? Ваньнин не пошевелился. Мо Жань с трудом, кряхтя, как старик, переставил ноги, подтягиваясь ближе. Каждое движение отдавалось пульсацией в опухшей шее. Он не чувствовал раскаяния в привычном смысле — для этого было слишком больно и слишком поздно. Он чувствовал только тяжелую, свинцовую неизбежность. — Ты же затянул петлю, — просипел он, и каждое слово давалось с боем. Он указал дрожащим пальцем на свою багровую, изуродованную шею. — Ты держал. Я помню. Он подполз еще ближе, игнорируя тошноту. Теперь он был на расстоянии вытянутой руки. От него несло перегаром, потом и засохшей слюной. Он выглядел жалко, но в глазах все еще тлел тот самый, тяжелый, темный огонь. — Надо было давить до конца, Ваньнин, — прохрипел он, глядя прямо в остекленевшие глаза профессора. — Ты же хотел. Я видел, блядь, что ты хотел. Он тяжело сглотнул, лицо исказилось гримасой боли, но он с мазохистским упорством продолжил говорить, травмируя гортань еще сильнее: — Я тебя трахнул. Силой. Я животное. Бешеная собака. А бешеных собак пристреливают, учитель Чу. Мо Жань наклонился вперед, почти касаясь лбом коленей Ваньнина. Его голос упал до едва слышного, свистящего шепота, в котором сквозила злая, отчаянная претензия: — Какого хуя ты разжал руки? Ты должен был меня убить. Сделай это сейчас. Ремень здесь. Давай. Он ткнулся лбом в холодную землю у ног Ваньнина. Ждал удара. Ждал крика. Ждал, что Ваньнин схватит этот чертов ремень и закончит начатое. Потому что жить с тем, что он натворил, и с этой пульсирующей болью в раздавленном горле, было невыносимо. Ваньнин молчал. Он просто смотрел на склоненную перед ним голову, на широкую, напряженную спину. И вдруг его плечи затряслись. Сначала тихо, потом все сильнее. Из его груди вырвался странный, сдавленный звук. Похожий на всхлип. А потом он рассмеялся. Это была истерика. Тихий, безумный, рваный смех, полный слез и отчаяния. Он смеялся, глядя на этого кающегося монстра у своих ног, и в этом смехе было все: ужас прошлой ночи, унижение, боль и страшное, извращенное понимание того, что он, Чу Ваньнин, был единственным извращенцем в этой палатке, который в какой-то момент получил от происходящего удовольствие. Его смех перешел в рыдания. Громкие, отчаянные, детские. — Вон! — закричал он сквозь слезы, и его голос сорвался. — Пошел вон отсюда! Он начал пинать Мо Жаня ногами. Слабо, почти безвольно, но отчаянно. — Убирайся! Ненавижу! Пошел вон! Мо Жань поднял на него свое растерянное, как оказалось, заплаканное лицо. Он не понимал. Он отполз назад, к выходу. — Вон! — снова закричал Ваньнин, и его голос был полон такой боли и отвращения к себе, к нему, ко всему миру, что Мо Жань вздрогнул. Он расстегнул молнию и, как побитая собака, голый по пояс, спотыкаясь, вывалился из палатки наружу. Солнце уже встало. Оно безжалостно било в глаза, заставляя мир казаться нереальным, выцветшим. Вокруг палаточного городка бродили помятые, похмельные студенты, похожие на выживших после кораблекрушения. Некоторые из них обернулись, увидев его. Увидели, как он, шатаясь, вылезает из одноместной палатки их строгого, неприступного профессора. На их лицах было тупое, сонное недоумение, которое скоро сменится грязными сплетнями. Чуть поодаль, у догорающего, дымящего костра, стоял Ши Мэй. Он не спал. Он был одет, и в руках у него была кружка с дымящимся чаем. Он не выглядел удивленным. Он смотрел прямо на Мо Жаня. И в его взгляде не было ни осуждения, ни злости, ни даже брезгливости. Только тихая, бездонная, почти вселенская печаль. Мо Жань отвернулся. Он ничего не чувствовал, кроме гулкой, звенящей пустоты. Он просто стоял посреди лагеря, голый по пояс и абсолютно униженный, и слушал, как из-за спины, из палатки, доносятся тихие, надрывные, захлебывающиеся рыдания.