MY ACT... OF LOVE

      Вид крови часто вызывает у людей рвотные позывы, особенно у тех, чья психика не справляется со своими внутренними проблемами. Но есть те, чья психика, съехав с катушек, наслаждается этой кровью, страхом, охватывающих людей рядом, когда они в порыве эмоций вонзают острые предметы в тело человека. Лёгкое возбуждение охватывает тело, убивая в ноль рассудок, а там остановиться все сложнее и сложнее сдерживать себя, особенно, когда в прошлом потерял близкого человека из-за его предательства. Мозг перестраивается, видит мир по другому, перекрашивая то, что должно быть в мрачных оттенках в ярко-розовый, в оттенки страсти и любви.       Любви.       Ах, сколько же людей испортили свою жизнь ради того, что бы кто-то проявил к нему внимание. Изменяли себя как и внешне, так и внутренне, пытаясь прогнуться под того человека, который в секунду стал важнее, чем что-либо ещё на этой грязной, мертвой, безжизненной земле. Любовь даёт эйфорию. Надежду, что ещё не всё потеряно. Надежду, что в жизни наконец-то наступает белая полоса, когда видишь смысл жить, видишь мир в красках, а не в серых тонах, замечая только мусор рядом с собой.       Но любовь не всегда бывает взаимной.       Многим знакомо это чувство, когда кто то не любит тебя в ответ. Для кого то ты просто друг, для кого-то не более, чем брат или сестра, а для кого-то вообще просто удобная вещь, которой можно пользоваться, а потом, когда она сломается, выбросить в мусорку, забыв о нем. Такие люди, удобные, выброшенные в мусорку, теряют надежду на будущее. Надежду, что их кто-то ещё сможет полюбить. Ведь весь их мир строился вокруг этого человека. Он был для них важнее, чем собственные родители. Тем, кто дарил краски в мир, а потом разрушил его, безжалостно, наплевав на чувства.       И от этого люди теряют грань здоровой любви.              Теперь для них любовь – это боль. Физическая или душевная. Любая. Корни прорастают с самого детства, ломая видимость мира, окрашивая его в красные тона боли и зависимости. Зависимости от того, кто причиняет боль. А когда два человека, сломанные жизнью, встречаются и влюбляются друг в друга, они находят ту частичку себя. Свое собственное отражение в его глазах. Мир приобретает краски, но уже не розовые. Ярко красные. Краски прошлых обид и горечи.       Теперь они не потеряют друг друга. Не смогут. Навсегда останутся в оковах любви. Любви, в которой нет места воздуху и нежностям. Они поглощены эмоциями, воспоминаниями прошлого, и, конечно же, друг другом. Эта нить, сорванная когда то, завязывается в самый крепкий узел их боли, удваиваясь. Психика человека не может такого выдержать, ломаясь, причиняя себе вред, но отказываясь верить, что это плохо. Теперь эта боль двоих – их шаг в счастье, окрашенное в кровавых тонах. Ревность распускает руки, не даёт объективно думать, зацикливаясь лишь на том, кто решил проявить внимание их музе. Ревность, которая рушит дома. Горы. Планеты. Людей.       Таков и был дуэт двух покалеченных жизнью людей – Тамзи и Лиссы. Предательство, полученное в прошлом, не отпустит никогда. Психика, сломленная, видящая любовь по другому, никогда не восстановится. Из мир, раньше скованный цепями своей же боли, теперь скован нитями их любви. Нездоровой. Ревнивой. Зацикленный на них двоих.       Парень, потерявший однажды надежды на свое счастливое будущее находит ее. Ту, которая точно так же потеряла того человека, который был ей так дорог. Теперь они не дадут друг другу отойти ни на метр. Все должны знать, что они принадлежат друг другу. Укусы, царапины, следы от пальцев, сковавшие шею, дают понять, что они обязаны быть вместе. Должны напоминать кому они принадлежат. Нельзя допускать к себе кого то ближе, чем на километр. Нельзя. Запрещено. Иначе та боль, когда то успокоившаяся, резко даст о себе знать, взваливая агрессию на того, кто смог поднять глаза на дорого человека. Ему будет больно. Самый надёжный способ – сделать так, что бы она никогда больше не вспоминала о нем. Что бы весь мир был зациклен лишь на Тамзи и на нем одном. Зачем кто-то другой, когда есть он? Правильно, не за чем.       Все, кто посмел будут страдать. Страдать от боли. Страдать от того, что посмели.       Их мир сузился до размеров старой комнаты с зашторенными окнами, где пахло пылью, страстью и медью. Здесь, в этом святилище их любви, всё было подчинено особым ритуалам. Боль была их языком, а ревность — священным огнём, который они поддерживали вместе.       Но у Тамзи был свой, сокровенный ритуал, о котором он вслух не говорил никогда.       Лисса узнавала о них по едва уловимым изменениям в нём. Возвращался он позже обычного, и от его кожи пахло чужими эмоциями, а под ногтями прилипали крупинки уличной грязи. Он становился особенно нежен в эти вечера, почти робок, а в его объятиях была странная, уставшая умиротворённость, как у человека, выполнившего свою миссию.       А наутро по телевизору показывают новости. Молодой человек, найден мёртвым в собственном автомобиле. «Версия следствия — разбойное нападение», — вещал бодрый голос диктора.       Лисса, попивая кофе, смотрела на экран, а потом медленно переводила взгляд на Тамзи. Он в это время мог читать книгу, заплетать свои длинные волосы или просто смотреть в окно, его лицо было абсолютно спокойно. Но в уголках его губ таилась едва заметная нить удовлетворения. Он не смотрел на неё, выжидая её реакцию. Нет, он просто позволял ей знать. Позволял ей собирать эти кровавые пазлы и складывать из них самую главную истину: он — её страж, её палач и её бог.       Она никогда не спрашивала. Спросить — значит разрушить магию, вывести тёмное таинство на уровень быта. Вместо этого она подходила к нему сзади, обвивала руками его шею и прижималась губами к его виску. Он закрывал глаза,погружаясь в это мгновение полного, абсолютного взаимопонимания. Эти моменты были для него слаще любой похвалы. Она понимала. Она принимала. Более того — ей это нравилось.       Однажды вечером, за ужином, она небрежно обронила: «Тот бармен... он сегодня был уж слишком навязчив. Говорил, что у меня одинокие глаза и что я заслуживаю кого-то... повеселее». Она увидела,как пальцы Тамзи, сжимавшие нож, побелели в суставах. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь кивнул, отрезая кусок мяса. — Очередные завистники. Что уж с них взять? — тихо сказал он.       На следующее утро бармен исчез. Через три дня его тело нашли в канаве. Лисса смотрела новости, и её губы тронула лёгкая, почти невинная улыбка. Она чувствовала прилив жара, странное, щекочущее нервы возбуждение. Он сделал это. Снова. Ради неё. Это было доказательство любви, более чистое и понятное, чем любые клятвы или цветы. Он стирал с лица земли тех, кто посмел бросить на неё взгляд, кто мог, даже гипотетически, стать угрозой их миру.       Она вставала, подходила к нему и, не говоря ни слова, целовала его с такой страстью, в которой смешивались восторг, благодарность и тёмное, разделяемое ими обоими знание. Он отвечал ей с той же силой, его руки сжимали её бёдра, впиваясь в плоть, оставляя новые синяки — её личные, интимные отметины, в то время как он оставлял на мире другие, кровавые.       Он был её тенью, её мечом и её самой страшной тайной. А она — его сообщницей, его вдохновительницей и единственным зрителем в этом театре смерти, который он устраивал ради их любви. И они оба знали: каждый такой тихий подвиг лишь туже затягивал узел их боли, сплетая его в непробиваемый кокон, из которого не было выхода. Да они и не искали. Ад, созданный ими для двоих, был прекрасней любого рая.