Под одной крышей

      прошло три дня с момента, как он впустил к себе глыбу страха и чей-то боли, заполняя свое, такое любимое и родное, одиночество. но он уже успел вкусить все прелести совместной жизни с блять, бледным маньяком. из плюсов, самое странное и нелогичное: гость не пытался его убить. гость не пытался убить вообще никого: он сидел, как пес на привязи — тихо, лая изредка, завидя за забором чужие силуэты и учуяв запахи незваных гостей. но при виде родного, при ощущении хозяина вернувшегося с работы или вставшего рано утром, ластился, прыгал и раздавал нечленораздельные звуки. это было очень странно. два метра с кепкой еле помещающиеся в его старенький дом оказались не то, чтобы смертью воплоти: ну, дерганый, со своими странностями, любит стрёмные цитаты и пугать соседей, кто без своих траканов? но все таки был один существенный минус: буквально тараканов. из ушей у гостя лезли всякие паразиты, заполняя его и так не благоприятное жилище рака отшельника тропическим колоритом бесконечных муравьев и членистоногих. помимо этого, был ещё и запах. бледный пах очень сильно. азотом, кровью, сырой землей — не сменный парфюм въелся в существо на молекулярном уровне, став его второй кожей, его настоящим «я». спать с ним, даже через стенку, было невыносимо. душное помещение вбирало в себя запахи как губка, превращая любую комнату с гостем в ней в газовую камеру, страха, чужой боли и сломанных костей. выход из порочного круга определенно был. помыть гостя, как вшивого пса,(желательно соответствующим шампунем) как кого-то очень блохастого и пиздец какого грязного. было правда одно но — кожа. не его, не по размеру ему, что так и норовила слезть от неаккуратного движения мочалкой. — ты можешь её как-то снять, или блять, я не знаю, деть её куда-то? – человек смотрит с отвращением, наливает теплую от аномальной жары воду в ванную, поворачиваясь к гостю лицом. — это моя по праву кожа, – его передергивает от слащаво угрожающего тона сожителя, на лице которого лишь расползается широкая улыбка. его слова звучат ужасающие, будто он присвоил кожу себе самостоятельно. — нет, я не могу её снять. – где-то внутри домовладелец выдыхает, радуясь, что ему не прийдется видеть груду мяса (буквально) без защитной, аномально бледной оболочки. приказав бледному снять немногочисленные элементы одежды, он выходит с ванной, внушая себе, что пока ещё не настолько с ума сошел помогать монстру-переростку залазить в собственную, человеческую «стиральную машину». вода добирается до краев, когда холодное, мраморное тело погружается внутрь керамической «кастрюли». существо рвано дергается, привыкая к новой температуре, тихо шипит от покалывающей из-за воды кожи, не привыкшей к прямому контакту с влагой. человек неуклюже опускается на колени перед ванной с гостем, закатывает рукава потертого свитера. — поворачивайся давай. я не буду к тебе туда залазить, – бледный непонятливо хлопает глазами, но все таки послушно разворачивается к домовладельцу спиной, вальяжно наклоняя голову вниз. хозяин дома вскрикивает, когда голова гостя оказывается полностью, неестественно загнутой назад. матеря бледного в пол голоса, он давит на его голову, отодвигая её от себя подальше. он хмурится, выливая на свои руки собственный шампунь, предвкушая его горькую кончину перед немытыми, кажется, никогда, волосами бледного. пальцы обдает холодом, когда он начинает водить по морозному черепу гостя. сначала неуверенно, прощупывающе почву, убеждаясь, что гость не откусит ему пальцы с руками или не нападет на него в неожиданный момент. потом, уже с заметным нажимом, хаотично размазывая пену по смолистым, черным волосам, перебирая их меж пальцев, с отвращением подмечая, как с них капает темная грязная жижа. под конец, когда с головой бледного было почти покончено, он берется за шланг душа, вставая с колен. гость резко брыкается, когда на него сверху льется «механический дождь» и шипит от неожиданности. вода, из-за резкого движения, выливается из краев, брызгая на штаны домовладельца. это, в общем то, его не беспокоит и он, занятый делом, сжимает в пальцах чужие волосы, смывая всю оставшуюся грязь до конца. — не брыкайся, – приглушенный звуком воды голос звучит на удивление спокойно и сосредоточенно, заставляя гостя в миг расслабится против воли перед своим человеком. он запрокидывает голову, смотря хозяину дома в глаза, щурясь от света тусклой лампы ванной комнаты. домовладелец смотрит в перевернутое лицо с минуту, пока внутри стынет что-то до боли странное и … родное. давно забытое, со смерти его жены, бытовое, обычное. то, чего ему не хватало во всём этом ебанном катаклизме. он шлепает по его лицу рукой, отодвигая его обратно. — дистанция два метра, – гость хихикает, его тело пробивает мелкой дрожью. — на дистанции два метра мыть меня будет затруднительно, – — завали …– время течет плавно, покачивается как вода в чугунной ванне, просто есть в жилах как спокойная кровь и разливается свинцом усталости по телу. домовладелец, откопанной где-то мочалкой обтирал бледные плечи с осторожностью, все боясь порвать чужие (во всех смыслах) ткани кожи на чужой, холодной туше, чуть погодя передавая мочалку гостю, наказывая домывать ноги и все присущее самому. он уходит в гардеробную, все же намереваясь сделать гостя хоть чуть-чуть похожим на человека, ищет в своих серых и чужих разноцветных поношенных вещах, что-то похожее на аномальный размер гостя. бледный не то, что бы был большим, он был блять, огромным, посему найти на костлявое тело ошметки ткани было крайне сложно. почти сдавшись, решивши, что лучше он даст гостю штору и накажет обмотаться ей, может, с горем пополам закрепит её булавками и стежком подправит все в неуклюжее «платье», но замечает с крайней полки выглядывающие старые батины треники и поношенную синюю футболку. его отец не был в форме, всегда носил вещи на несколько размеров больше, а теперь, после его смерти, видимо, все это добро перешло ему по горькому наследству в охапку с домом, который стал его тюрьмой на всю оставшуюся жизнь. растянутая одежда выглядела многообещающе, но все же, не шибко налезла на гостя. трусы он вообще отказался надевать поначалу — жмут, не практично, бесполезно, но спустя угрозы выставить на улицу и трехэтажного мата, с горем по полам, согласился. теперь, бледный маньяк стал похож на человека, ну, настолько, насколько это было вообще возможно. фен его давно сломался. он конечно пытался его починить собственными силами, вспоминая, как в школьные годы чинил свои механические, тогда очень модные и невообразимо классные для того времени машинки, выслушивая ругань отца после о его грязной одежде и измазанных руках. но к сожалению, ничего не вышло, да и ему, было вообщем-то без разницы — все равно бреет голову, сушить там особо нечего, а тратить силы на непонятно-что — гиблое дело. теперь же, взявшись за дело обратно, он уселся за кухонный стол. следом подтянулся и бледный, пристально впивающийся взглядом в работу человека, копошащегося над красным агрегатом былых времен. волосы гостя распушились из-за сушки на воздухе, делая его ещё более похожим на собаку, пусть теперь и домашнюю, а не блохастую с улицы. отныне бледный пах березовым дегтем, характерным единственному, полу-пустому флакону шампуня «Березка», мыльным, кажущимся инородным на растянутой коже бледного запахом, деревом и въевшимся ароматом одежды из кладовки. видеть маньяка в менее пугающей оболочке было странно. да, гость все еще непонятно дергался и извивался, заставляя в лишний раз перекрестится глядя на крест весящий в гостиной, но теперь выглядел определенно менее пугающе. тараканы, кстати, тоже пропали. наверное, захлебнулись в мыльной пене, или засели внутрь, оставляя место чистоте с оказавшимися мягкими, под черной смолью, волосам. — имею теперь право проводить досуг в твоей спальне? – гость спрашивает скрипуче, улыбается широко-широко, отрывая домовладельца от работы. руки, измазанные в какой-то пыли и металической стружке, пару раз неуловимо сжимаются. — мечтай. –