(Не)Ищейка

Воздух был густым и спертым, пахнущим пылью веков и сыростью гниющей древесины. Каждый вдох обжигал легкие, словно пеплом сожженных надежд. Дождь, неумолимый аккомпаниатор этого кошмара, отбивал дробь по старой кровле, и редкие капли, пробиваясь сквозь щели, стекали по балкам, как слезы самого дома. Таката Рен сжала в ладони холодный корпус телефона, снова и снова проверяя, включен ли беззвучный режим. Пальцы предательски дрожали, и она с ненавистью подумала о синдроме Паркенсона — теме своей последней диссертации, написанной для жалкого научного журнала под псевдонимом Луиза Ришель. Эта работа, как и полуразвалившийся коттедж, купленный за гроши, была частью жалкого маскарада, попыткой спрятаться, раствориться в серости. Но маскарад окончен. Скрип половиц на втором этаже прозвучал громче раската грома. Рен инстинктивно распахнула рот, чтобы вскрикнуть, но сию же секунду прикрыла его обеими руками, задохнувшись в ладонях, пропахших страхом и потом. Это был не просто звук. Это был вес. Тяжелый, размеренный, неоспоримый шаг хищника, который знает, что его добыча в ловушке. Он нашел ее. Несмотря на поддельные документы, на побег, на инсценировку смерти. Когти клана Курокава дотянулись до самого дна ее никчемной жизни. Шаги на лестнице, ведущей на чердак, были медленными, издевательскими. Каждый скрип ступеней отзывался в висках бешеным стуком крови. По ее плечу скатилась капля ледяного пота, оставив влажный след на грязной коже. Она лихорадочно пыталась вспомнить молитвы, но в голове звенела лишь пустота, выжженная животным ужасом. Сердце колотилось в грудной клетке, готовое вырваться наружу — уж оно-то знало, что его участь предрешена. Дверь на чердак с медленным, скрипучим стоном отворилась. Этот звук лишал последних остатков надежды. В проеме, окутанный тенями, стоял Он. Изана Курокава. Он не спешил, его шаги по пыльному полу были тихими и уверенными, как у большого кота. Раздался шелест дорогой ткани — он снимал пиджак. Рен знала, на нем был безупречный костюм винного оттенка, его цвет власти и крови. И она так же точно знала, что в его руке сейчас лежит не просто оружие, а его именной АМТ Хардболлер 1911 — изящный и безжалостный инструмент его воли. — Ты так и не научилась прятаться, Рен, — его голос, обволакивающий и ядовитый, врезался в тишину, заставляя ее бессознательно зажмуриться. — Было бы практичнее забиться в шкаф в прихожей. Его я не посмотрел. На его смуглом лице расползлась улыбка, обнажившая идеально ровные зубы. В ней не было ни капли тепла, лишь леденящее душу веселье охотника, который наконец-то загнал свою дичь в угол. Ей эта ситуация не казалась ни смешной, ни абсурдной. Она была смертельной. — Наивная девочка, — он обращался в пустоту, играя с ней. Пинок ногой — и картонная коробка распоролась боком, извергнув на пол потрепанную меховую шапку, изъеденную молью и временем. — Думала, я поверю в твой жалкий спектакль? Она, сжавшись в комок за грудой хлама, прерывисто дышала, пытаясь стать невидимкой. Мысли о насекомых, кишащих в старых чемоданах, казались сейчас блаженным забвением по сравнению с реальной угрозой. «Глупая, глупая Рен!» — пронеслось в голове. Ее план был детским побегом, а он — взрослый, с последствиями. Еще один пинок, и грохот разбившейся фарфоровой посуды заставил ее вздрогнуть. А затем — выстрел. Оглушительный, разрывающий тишину. Рен вскрикнула, инстинктивно закрывая голову руками, когда пуля врезалась в деревянную балку в сантиметре от ее виска. Бежать было бессмысленно. Она знала, каков Изана в гневе. Это была не просто ярость, это была холодная, всепоглощающая одержимость. Груда коробок рухнула, обнажив ее потертое, грязное платье и исцарапанные ноги. Его беглянка. Его собственность. Улыбка на его лице стала еще шире, еще безумнее. Он медленно поднял пистолет, целясь ей в лоб, и тихо, почти ласково прошипел: — Нашел. Слезы хлынули сами, давящим, удушающим потоком. Воздуха не хватало, горло сжал спазм, и она почувствовала на шее призрачную хватку его пальцев. Его улыбка не гасла. Он слишком долго шел к этому моменту. Слишком много сил потратил на ту, что посмела его обмануть, выставить дураком в глазах всего мира. Перед его глазами вновь всплыл тот газетный заголовок, выжженный в памяти: «Манипулятор и тиран: Изана Курокава довел невесту до суицида». Его фиалковые глаза, холодные и пронзительные, с нескрываемым отвращением скользнули по ней. Грязные, спутанные волосы, ободранные колени, одежда, превратившаяся в лохмотья. Он брезгливо поморщился, и улыбка наконец сползла с его лица. — Выглядишь отвратительно, — констатировал он, неожиданно опуская пистолет. Он присел перед ней на корточки, его безупречный костюм кричал контрастом с ее нищетой. Длинными пальцами он грубо приподнял ее подбородок, заставляя смотреть в свои глаза. — Потаскало же тебя по помойкам, Рен. — Мне пришлось... — выдавила она сквозь рыдания, морщась от боли. Его большой палец вдавился в свежую царапину на щеке. — Пришлось? — он усмехнулся, и его пальцы сжали ее челюсть с такой силой, что кости затрещали. — Не было нужды бежать от меня. Ты принадлежишь мне. Твоя смерть — только моя прерогатива. А твоя инсценировка была бездарной. «Бездарной». Это слово вонзилось в самое сердце, добивая ее. Он был прав. Она — жалкая беглянка, игрушка в руках куда более сильного игрока. Изана, словно улавливая ход ее уничижительных мыслей, ухмыльнулся. Он отпустил ее лицо и, с театральной медлительностью, достал из внутреннего кармана пиджака шелковый носовой платок. На темной ткани алыми нитями были вышиты ликорисы — цветы смерти и возрождения. Он молча протянул его ей. Жест, полный скрытого издевательства и маниакальной заботы, присущей истинному яндере. Она не двинулась, глотая слезы и ненавидя его всей душой. В его глазах мелькнула знакомая вспышка неконтролируемой злости, и его рука вновь легла на рукоять пистолета. Но в этот момент ее губы, влажные от слез, прошептали его имя, обрывая нарастающую ярость: — Изана... И в этом одном слове был и страх, и ненависть, и та самая роковая связь, которая навсегда приковала их друг к другу в этом мрачном танце охотника и добычи.