За живое

Хаск забирает Энджела в отель. Насильно, сгребает его в охапку на пару с Черри, и они теперь ведут его домой вместе, выслушивая гневные ругательства и крики о том, как Энджел ненавидит всех. В первую очередь — себя.  Определенно, Даст сейчас попросту не в состоянии трезво мыслить и когда его потянуло обратно к башне «V» Хаск обозвал того «конченным муднем» и это было единственное, что прокручивал мозг Энджела, словно заевшую пластинку по пути домой.  Забавно, но обзывательство сработало, и Даст остановился, вернулся к Хаску, чтобы сказать пару ласковых слов в ответ. О да, Хаск не слышал столько проклятий в свою сторону со времён, когда был оверлордом, когда грёб деньги и чужие души лопатой. Энджел не пытался как-то профильтровать свою речь, он просто плевался ядовитым розовым дымом, который скопился в нём за всё это время и осел где-то на рёбрах.  К счастью, это была всего лишь задумка Хаска, чтоб потерявший силы и бдительность Энджел не заметил, как Черри подошла сзади, сгребла его в объятия и повела прочь от башни.  К концу их пути Даст совсем затих и почти не шёл, всем телом он опирался на Хаска, еле переставляя ноги. Черри шла рядом, поддерживая его под локоть. Она выглядела слишком потрёпанной и уставшей, чтобы свешивать на неё груз своих обессилевших конечностей.  Хаск сильно хмурился, это было видно даже из под шляпы, которая сейчас закрывала большую часть его лица.  Они молча добрались до огромных входных дверей отеля и стараясь как можно меньше шуметь, зашли внутрь.  — Ребят, это всё было просто ужасно! Но я рада, что вы, чёрт возьми, все живы! — Черри плюхнулась на диван посреди пустого холла, её лицо расслабилось и она широко улыбнулась, смотря на Хаска с Энджелом.  Девушка похлопала по месту рядом с собой приглашая их присесть.  Никто не сдвинулся с места.  — Я… — Энджел пару раз моргнул, осмыслив слова и жест Черри, — Я пойду к себе, мне просто…  Он отстранился от Хаска, слишком поверив в себя и пошатнулся, балансируя на туфлях, будь они неладны. Расставив пары рук для уверенности и  игнорируя своих друзей отправился в сторону лестницы маленькими шагами.  Хаск лишь фыркнул на это, смотря ему вслед.  — Думаю, тебе стоит присмотреть за ним, — Черри перевела взгляд с уходящего Энджела на Хаска.  В её фразе не было подкола, подтекста или какой-то ещё свойственной ей язвительности. Она как будто бы знала о мыслях Хаска больше, чем он сам. Это злило. Знать бы ему самому, что он думает на счёт этого невыносимого существа, так уверенно делающего вид, что он не повстречается лбом со ступенькой на первом же шаге.  — Мне плевать, что ты думаешь.  Он огрызнулся, но сорвался с места догоняя Энджела у лестницы.  — Давай ты не будешь делать вид, что в твоих силах сейчас самостоятельно подняться на третий этаж? — Хаск подставляет своё плечо и спину.  Энджел за него хватается - «давай». И они в тишине, с помощью перил и необычайной терпеливости Хаска добираются до коридора с гостевыми комнатами.  Бармен живёт в другом крыле, там где обитает персонал и он никогда не поднимался на этаж с постояльцами. Поэтому понятия не имел где обитает Даст. Они идут по коридору до самого конца и останавливаются у левой двери. Энджел отпирает дверь без ключа, Хаск подавляет в себе желание спросить, почему тот не запирает комнату. Думает, что это возможно связано с его работой, что Валентино запрещает ему иметь своё собственное личное пространство. И это привычка, ужасная профдеформация.  Хаск остаётся с этими мыслями стоять за порогом комнаты. Он не тупой урод в плешивой красной шубе, чтобы заходить в личное пространство без разрешения. Энджел присаживается на корточки ловя своего домашнего питомца - маленькую свинку, гладит его поднимая на руки и прижимает к себе. Он оборачивается на молчаливо наблюдающего за этим Хаска, так и стоящего в дверном проёме.  — Что?  — А, да ничего! Ладно, давай, спокойной ночи! — Хаск машет ему на прощание.  Движение выходит нервным, неестественным. Свою тревогу не получается скрыть. Всё это выглядит так плохо, ему не хочется сейчас оставлять Энджела один на один со случившемся, да и напрашиваться в чужой дом не очень приятно. Поэтому он ждал, думал это как-то само собой разрешится. Активно действовать было страшно, да и он позабыл совсем какого это. Делать первый шаг. На то были свои причины, но Дасту о них знать не обязательно.  — Ты разве не собирался сидеть со мной всю ночь, наблюдая за тем, как я засыпаю, чтобы проконтролировать, что я не вскрою себе вены ангельским кинжалом? — Энджел криво улыбается, усталость ломает его лучезарную улыбку.  — Придурок, — Хаск прячет улыбку. — Я могу зайти?  — Можешь.  Энджел отворачивается, стесняясь слишком сильно задерживать взгляд на Хаске, который вёл сейчас себя излишне по-джентельменски. Вот кто-кто сейчас придурок, так это точно он.  Даст отпускает свинку, выпрямляется, проходит мимо закрывающейся двери. Хаск закрывает её с нужной стороны, заходя внутрь. Энджел направляется к шкафам и завалам одежды. Ищет корм для Нагетса. Находит и вновь проходит мимо, стоящего как вкопанного, Хаска.  — Можешь ещё сесть куда тебе хочется, — Оповещает обитатель данной комнаты с лёгкой усмешкой. — Чувствуй себя как дома.  Хаск кивает, находит слева от себя кресло, но снова медлит, потому что оно завалено одеждой, а они с Энджелом пока не насколько близки, чтобы он позволял себе трогать чужие личные вещи. Пускай тот и сказал чувствовать себя как дома. Дома у Хаска не было столько одежды, да и такого помпезного кресла в целом тоже не было.  — Ой, прости, детка, планировал привести тебя сюда, но не так скоро - когда приберусь, — Энджел свободной парой рук скидывает всю одежду на пол.  В его словах ни капли ехидства. Просто как будто бы давно прокрученные в голове мысли вышли наружу. Хаск следит за каждым действием, мельтешащего перед глазами, Даста, опускаясь в кресло. Смотрит, как тот насыпает в почти опустевшую миску корм, подзывает свинку, снова гладит её, уходит в ванную с другой миской, набирает воды, возвращает на место, снимает с себя узкий чёрный топ. Он мал Энджелу - после него остаются вмятины на шерсти.  Хаск специально игнорирует сказанное. Энджел сейчас бомба, которой остаются считанные секунды до того, чтобы взорваться. Хакс знает, какую вину за случившееся тот чувствует, знает, какого это - ненавидеть себя, хотеть исчезнуть, не влияя на окружающих, знает, как страшно возвращаться в «рутину», которая уже больше никогда не будет прежней. Он знает всё это. Его главной задачей сейчас было не пристыдить Энджела и поставить на праведный путь, внушая, что свобода - это выбор, у Энджела нет выбора. Его отношения с Валентино гораздо хуже, чем простая больная привязанность. Их связывает цепь, сводный край которой находится у Валентино. Хаск давно догадался. Энджел не был простым работником студии, он был в рабстве.  Дасту бы выговориться, побить воздух, поплакать, поорать на пустой стул или что там ещё делают люди в отчаянии? Хаск готов быть для него и пустым стулом, и боксёрской грушей, и подушкой, намокающей от горьких слёз.  Резко включившаяся неоновая подсветка в ванной комнате бьёт по глазам, заставляя сощуриться и вернуться в реальность. Энджел прикрывает за собой дверь в ванную, держа в руках какие-то вещи, скорее всего пижаму.  — Я быстро! Не скучай, - доносится уже из-за закрытой двери.  — Не торопись. Слышится шум воды. Хаск наконец мог без смущения осмотреть комнату, в которой проживал всеми известный актёр, снимающийся во всем известно каком жанре. На удивление, комната не была розовая. Видимо это всё, от и до, был навязанный образ гламурного мальчика. Потому что в комнате от гламура остаются лишь блестящие велюровые кучки одежды на полу. И комната почти никак не переделана под Энджела. Хаск представлял себе большую розовую пушистую кровать, кучу разбросанной косметики, какие-то благовония или свечки, потому что от Даста всегда несло чем-то сладким и цветочным.  На деле же оказалась обычная двухместная кровать, со стандартными красными отельными простынями, куча не распакованных подарочных коробок и пакетов, смятые банки из под пива и сгнившие цветы, отдалённо напоминающие человеческие красные розы. Полка с наградами, Хаск не хочет даже думать за что именно они достались Энджелу и почему их так много.  Из розового в комнате был лишь питомец Энджела и его лежанка в форме сердечка. О, и ещё пепельница на прикроватной тумбочке тоже была ярко розовая и переполненная до краёв.  Хакс чувствует себя неловко от того, что думал так стереотипно о вкусовых предпочтениях Даста. Если у него розовые полоски на теле, то это ещё не значит, что весь интерьер вокруг него должен быть такого же цвета, а птицы слетаться ему на плечи по одному лишь зову. Энджел не Диснеевская принцесса, а порно, мать его, актёр.  У него в комнате нет часов, поэтому Хаск понятия не имеет, сколько времени тот провёл в ванной. Но им нужна была эта пауза. Энджелу - чтобы привести себя в минимальный порядок, отмыться от крови, грязи, осевшего на шерсти розового дыма. Хаску - чтобы подобрать слова, осмыслить свои действия на будущее, какие именно будут правильные по отношению к столь шаткому товарищу, любящему принимать члены в зад вместо антидепрессантов.  — Ты хоть моргал? — Энджел внезапно появляется ровно напротив него, всматриваясь в чужую, какая неожиданность, хмурую физиономию.  Он обнаружил Хаска, сжавшегося в одну линию, сидящего, вытянув руки вдоль тела. Даст догадывался, что ему может быть некомфортно в одном пространстве с ним, но не настолько же…  — Да? — Хаск не уверен.  Фокусирует свой взгляд на серой пижамной кофте с длинными рукавами, которую было непривычно видеть на сахарном Энджеле. И на нём были такие же серые пижамные штаны, только уже с розовыми полосками. Он никогда не видел его в чём-то кроме вырвиглазных нарядов. Хаск осматривает его с ног до головы, и всё бы хорошо, но спотыкается на лице Энджела. Ох, оно… милое. Уставшее, но больше без той доли напряжения. Шерсть на его щеках была высушена только-только и забавно пушилась.  — И ты зовёшь себя самым незаинтересованным во мне демоном с круга гордыни? — Энджел сложил руки на груди, легко улыбаясь.  Конечно, столь подробное рассматривание его внешнего вида не могло остаться незамеченным.  — Теперь ты выглядишь по-настоящему, — Подытоживает свой осмотр Хаск.  Даст странно щурится, показывая всем своим видом, что презирает эти слова. «Пускай» - думает Хаск. Потом когда-нибудь до этого дурня дойдёт, что он хорош без всей этой мишуры.  — Я просто никогда не видел тебя в чём-то… — он окидывает комнату взглядом, проходясь по кучам одежды. — … кроме этого.  — Надеюсь ты удовлетворён, — сухо и неэмоционально.  — Прости, я не это имел ввиду, — Хаск прижимает уши к голове осознавая, что поторопился со словами. - Ты правда выглядишь очень хорошо и гармонично без всего этого макияжа, страз, открытой одежды…  Хаск наверное сейчас очень бодро вырывает самому себе могилу, потому что Энджел медленно оседает на кровать, сверля его нечитаемым взглядом. Это похоже на шок.  — Спасибо. Я тоже ненавижу всё это, — он резко находит ковёр, лежащий на полу, очень интересным.  Даст откидывается назад и растекается по атласному покрывалу. Обдумывает, насколько откровенным было то, что вылетело из его рта пару секунд назад. Он чувствует себя более оголенным, нежели в любом другом своём фильме. Только в это раз он не без одежды, не прижат к стене или неудобному кривому дивану в гримёрке, не говорит заученный тупой текст.  Всё по-другому. Энджел думает о том, что Хаск спас его. Разве он, хотя бы за это, не заслуживает знать чуточку больше о настоящем Энджеле Дасте? Он ведёт себя чертовки глупо! Как будто школьник, первый раз втюрившийся в какого-нибудь старшеклассника. Бесит до дрожи во всём теле. Даст бьёт подушку кулаком.  Хаск молча наблюдает за этим, пытаясь проследить, понять, что именно вызвало такой жест. К сожалению в его способности не входит чтение мыслей.  — Я думаю… — Энджел хрипит, замолкает, прочищает горло.  Им и взаправду как будто по 15 лет. Подбирают слова друг к другу, словно по тонкому весеннему льду ходят. Хотя что может быть хуже? Они уже мертвы. Апогей ужаса уже настал.  — Я думаю, я безнадёжен. Все вы зря тратите время на меня, моё искупление. Я никогда не смогу искупиться! Ведь я даже понятия не имею, прощается ли такое! А я подозреваю, что нет! — Энджел смешно жестикулирует в потолок пытаясь прибавить своим словам ещё больше драматичности.  Вот она доза откровенности на сегодняшний день. Состроил из себя жертву, браво Энджел, продолжай в том же духе! Дави на жалость, может хоть кто-то в этом мире поверит в то, что он не самостоятельно подписал чёртов контакт с вечностью в муках.  Хаск собирал частями информацию о жизни Даста: до его смерти, до контракта с Валентино, до Отеля.  Бывало тот напивался в баре и Хаск нагло разводил его на сопливый монолог о прошлом, правда он никогда не мог сказать точно, выдумывает Энджел эти безбашенные мафиозные драки в пригороде Флоренции или нет. Редко грешники решаются поделиться чем-то из «прошлой жизни». Зачастую мерзавцы предпочитают забыть, какими слабаками и лузерами они были при жизни, поэтому делали вид, что в аду они стоят чего-то большего.  Энджел же наоборот, с недавних пор, гордится тем, что он лузер.  — Чарли стоит подобрать кого-то с более лёгким грехом для искупления на роль подопытной крысы!  — Не называй себя так.  Хаск даёт ему высказаться, но не сдерживается, услышав очередной ярлык, который Даст на себя вещает.  — Ну и кто же я по-твоему?  — Огромный двухметровый паук.  Энджел фыркает. Несерьёзность Хаску очень идёт.  — Ладно! Может быть и так! Но давай называть вещи своими именами! Для этого Отеля я лишь эксперимент. Я устал, я думал, что у меня есть свобода выбора и я ушёл в отель по своей воле, спасаясь от Валентино, но ты знаешь, чёрт возьми, ты знаешь, что это был сраный гипноз! Где гарантия, что меня снова не используют и я сейчас не под влиянием Вокса? Чарли тоже видит во мне лишь возможность, отбелить свою репутацию и показать всем, что принцесса ада чего-то да стоит! Я сыт этим по горло! Ты говоришь, что я блядская фальшивка, а как тут остаться собой не теряя рассудок от происходящего? Напиваться?  Это нагло закинутый камень в огород Хаска. Энджел сейчас играет в праведного, последователя церкви, который ни грамма в нос, ни сантиметра в зад. Что ж, у Хаска для него плохие новости.  Они в аду. Нельзя мыслить настолько узко. Хаск отчасти гордится Энджелом, что тот смог добиться хоть какого-то успеха, стать узнаваемым, светиться в медиа. Вопрос, конечно, в том насколько это всё было нужно самому Дасту? Хаск же в свою очередь из-за пристрастия к выпивке и азартным играм в один миг проиграл, всё что у него было и даже больше - проиграл свою душу.  — О Сатана, надо было отпустить тебя спать! Прости, я знаю, что тебя вообще не заботит эта херь с искуплением! — Энджел жмурится, наверное пытается представить другую картину мира, где он не такой болтливый. — Ты можешь уйти прямо сейчас, если хочешь…  Спустя паузу длинной в минуту, Даст, отдышавшись, меняет позу и из растёкшейся лужи, сворачивается в клубок, притянув к груди колени. Он лежит на боку лицом к Хаску, всё по прежнему, сидящему в кресле и пристально следящим за ним.  Хаск медленно моргает, стараясь переварить всё сказанное этим стихийным бедствием. Но уходить сейчас он точно не планирует.  — Во-первых: я собирался проследить за тем как ты засыпаешь в целости и сохранности. А во-вторых: не очень то ты и гостеприимный, — Улыбается.  Видит, что Энджел открыл глаза и теперь взаимно наблюдал за каждым жестом и эмоцией Хаска.  — В третих: я не знаю, что ты там такого в жизни натворил, что теперь считаешь, что врата Рая для тебя навсегда закрыты.  — Убил своего отца, — вылетает быстро и чётко.  — Ого.  Энджел хихикает. Почему-то ему это кажется таким смешным. Лицо Хаска произведение искусства, его реакция, искренняя, без осуждения, короткое и ёмкое «ого». То что он до сих пор сидит с ним. Не лезет куда-то ближе, может им обоим хотелось бы сидеть бок о бок, но не сейчас, им нужно время. Секунды, минуты, часы… Хотя бы эта ночь.  Всё случившееся всё ещё разрывает голову и вырывается наружу поспешными фразами о том, что Даст не против был привести Хаска в гости, когда уберётся. Это была своего рода благодарность за всё случившиеся. Само слово «спасибо» так и крутилось на кончике языка, но Энджел проглотил его вместе с горькой реальностью, где Хаск называет его «конченным муднем».  Сам взгляд сидящего напротив говорил обратное. И выражал больше, чем любые другие слова. Глаза Хаска были наполнены терпением, невыносимой нежностью и пониманием.  Хаск это его любимая песня, сладкий ликёр, выходной день, сон до обеда, клубничное мороженое, тёплый свитер на два размера больше него самого, танцы во время готовки, крепкие объятия. Всё самое хорошее и близкое сердцу. Как бы Энджелу хотелось, что б он тоже значил что-то подобное для Хаска. Это была его мечта, он засыпал думая об этом. Он работал с мыслью о том, что кто-то, отчаянно делающий безразличный вид, всё равно дождётся его за баром, хоть в полночь, хоть в пять часов утра.  — Так ты поэтому сиганул под поезд. Что ж, теперь ты не просто дурак, а в край отчаявшийся дурак. Многие глупости совершённые тобой обретают смысл, — Хаск говорит это беззлобно. Со всем не равнодушием, которое в нём осталось.  — Спасибо, мистер хмурое бесчувственное мудло! — Наиграно по-детски дуется.  Хаск засматривается на Энджела, продолжая скрипеть шестерёнками к черепной коробке, подбирая слова.  — Говоря о грехах. У тебя хотя бы есть план - умереть за кого-то. И это довольно логично. Я же без понятия, что мне делать со своим. Я уже давным-давно делаю совершенно противоположные вещи, совершенно не способствующие… Искуплению…  Хаск снова вытягивается в одну натянутую струну, пытаясь занимать как можно меньше места. Он собирает вместе крылья и кладёт руки на колени. Смотрит сквозь Даста и его кровать, как будто бы вспомнил давно забытое и страшное.  — Вискас, ты же теперь знаешь, что я прибил своего папашу. Давай без прелюдий, я достаточно взрослый мальчик, чтобы быть готовым услышать твой вселенский грех!  О нет. Он, оказывается, был не готов.  Весь мир замирает в одной точке. В их комнате. Время перестаёт идти. Из лёгких Энджела выбили весь воздух. Все восемь глаз смотрели на сидящего напротив Хаска, мнущего в руках свой цилиндр.  Стала ясна его ненависть к фальше, стало понятно безразличие с которым Хаск относился ко всему, понятна больная привязанность к выпивке. Вдруг мир Энджела схлопнулся и осталось лишь едкое сожаление за всё произошедшее между ними. Поведение Даста всё это время выглядело как насмешка, как издевательство - непозволительная роскошь для Хаска.   Грех Хаска страшнее любого зверского насилия, создания культа и даже убийства собственного отца. За такое падают на дно ада без возможности подняться. У Энджела на затылке шерсть встаёт дыбом, когда он слышит, что при жизни Хаск был влюблён в мужчину.  — Смешная шутка, — на лице Энджела ничего отдалённо напоминающего улыбку.  На лице Хаска тоже. Его взгляд тяжелеет с каждой секундой, становясь невыносимым. Дасту попросту нечего ему на это ответить, он взывает всевышние силы, сатану или кого-то там ещё, чтобы ему подали знак, что это неудачный розыгрыш и камера спрятана вон там. Хаск сто пудов умер от отказавшей печени, а грех его - лудомания и алкоголизм!  — Я не шутил, — Хаск мнёт края несчастной шляпы.  — То есть ты хочешь мне сказать, что в раю нет заднеприводных и любительниц ножниц? — Энджела теперь правда волновал этот вопрос, но на самом деле он безуспешно пытался разбавить, повисшую между ними, нарастающую с каждой секундой, тревогу.  — Я не знаю, не бывал там.  — Что ж, если гомосексуальность теперь грех, то мне туда путь абсолютно точно закрыт! — Неподдельное возмущение, сопровождающееся всплеском всех четырёх рук.  Хаск внезапно ожил после этих слов и с какой-то неописуемой надеждой посмотрел на Даста.  — А ты… Я думал, что ты из-за своей профессии… Ну то есть, я никогда не спрашивал, кто нравится тебе? То что происходит на твоей работе - не считается.  — Я люблю мужчин, разве это не очевидно?   Энджел озвучивает это как всеми известную аксиому, закон и правило. У Хаска внутри что-то сжимается от щемящей надежды. Его всё это время держала на плаву мысль о том, что это всего лишь сюжет, театральная постановка, Дасту просто платят за количество отсоссаных членов в день. Это не его собственное желание - постоянно быть объектом желания.  Энджел говорит, что любит мужчин и никакой это не образ, не розовые шмотки, ни накладные ресницы, ни идеально ровная осанка, ни откровенные наряды. Это абсолютная правда, часть Энджела - любовь к своему полу. Это задевает Хаска за живое.  Он самостоятельно расковыривает вроде давно зажившую рану. Режет поверх наложенных швов. Он решает удостовериться, просто спросить в лоб сколько будет два плюс два.  — Вдруг это тоже было частью твоего образа?  — Тогда бы ты тут не сидел.  Ответ четыре.