На Клеточной Сетке

***

Тэхен забрался в самый дальний угол библиотеки, туда, где между шкафами образовывалась узкая тень, и сел прямо на пол, прижав к себе шахматную доску. Сердце все еще билось чуть быстрее обычного, словно он совершил что-то запретное, хотя формально ничего не нарушил. Доску он нашел в подвале, среди старого хлама, и должен был оставить там. Но рука сама потянулась. Что-то в ней притягивало. Он медленно открыл крышку. Внутри лежали фигурки. Черные и белые. Аккуратные, выточенные, каждая со своей формой, со своим характером. Тэхен разложил доску перед собой и замер, глядя на клетки. Они чередовались, как все в этом мире. Светлое и темное. Сильное и слабое. Альфа и омега. Он начал расставлять фигуры, стараясь действовать осторожно. Белые на белое. Черные на черное. Это казалось очевидным. Почти правильным. Так его учили. Соответствовать. Не выделяться. Занимать свое место. Но чем дольше он смотрел на результат, тем сильнее внутри нарастало чувство ошибки. Фигуры стояли ровно, аккуратно, но доска выглядела чужой, неправильной, словно отказывалась принимать такую логику. Тэхен нахмурился. Он попробовал передвинуть одну фигурку, потом другую. Вперед. В сторону. Назад. Ничего не происходило. Не было ни подсказки, ни ощущения, что он движется в верном направлении. Он тихо выдохнул и опустил плечи. В приюте его часто называли медленным. Туповатым. Омегам не требовалось разбираться в сложных вещах, и каждый раз, когда он не понимал сразу, на него смотрели с раздражением. Здесь, в библиотеке, никто не наблюдал. Никто не торопил. Никто не одергивал. Тэхен снова посмотрел на доску. Черное и белое. Фигуры, у которых явно были свои правила. Свои ходы. Своя цель. Он не знал их, но почему-то чувствовал, что они существуют. И это ощущение было странным, почти пугающим. Потому что впервые в жизни перед ним лежало нечто, что не пытались упростить для него заранее. И он очень хотел понять. Тэхен долго ломал голову, но так и не понимал, почему доска выглядела такой беспорядочной. Он сидел, сгорбившись, уже, наверное, слишком долго. Ноги затекли, пальцы слегка дрожали от напряжения, но он продолжал смотреть на расставленные фигурки, будто если смотреть достаточно упорно, они сами выдадут ему свой секрет. Белые и черные стояли ровно, аккуратно, каждая на «своем» цвете, и все равно в этом было что-то неправильное, режущее взгляд, тревожащее изнутри. Беспорядок был не в том, как они стояли. Беспорядок был в ощущении. Тэхен осторожно взял одну из фигурок и сдвинул ее на соседнюю клетку. Потом еще одну. Затем третью. Он пытался уловить хоть какую-то закономерность: может, они должны стоять парами, может, симметрично, может, ближе друг к другу. Он выстраивал их в линии, разрывал эти линии, снова ставил все на место. Доска каждый раз становилась другой, но правильной — ни разу. Ему казалось, что он смотрит на чужой язык, где знает буквы, но не понимает слов. — Почему… — тихо прошептал он, сам не зная, к кому обращается. В приюте все было просто. Твое место определяли за тебя. Твоя роль была ясной. Тебе говорили, куда встать, что взять, когда молчать. Здесь же никто не объяснял. Доска лежала перед ним, равнодушная, и не подсказывала, что делать дальше. Она требовала решения. Выбора. Это пугало. Тэхен сжал губы и снова посмотрел на чередующиеся клетки. Вдруг он заметил, что если смотреть не на цвета, а на ряды целиком, то они образуют ритм. Линии. Поле. Он нахмурился сильнее и медленно провел пальцем по краю доски, будто пытаясь почувствовать ее логику не глазами, а кожей. Мысль была смутной, почти запретной: а что если фигурки не должны подчиняться цвету под ними? От этой идеи внутри что-то дернулось, как от резкого окрика. Так нельзя. Так неправильно. Его всегда учили подстраиваться под то, что дано, а не двигаться против. Но доска все равно казалась хаотичной, словно насмехалась над его стараниями быть «правильным». Он тяжело выдохнул и позволил себе маленькую вольность. Тэхен взял белую фигурку и поставил ее на черную клетку. Ничего не произошло. Не раздалось ни звука, ни крика, ни шагов в коридоре. Мир не рухнул. Но внутри него самого что-то неожиданно встало на место — совсем чуть-чуть, едва заметно, как щелчок. Он замер. Потом осторожно передвинул еще одну. И еще. Беспорядок не исчез сразу, но впервые он стал… другим. Не пугающим. Не давящим. Скорее живым. Словно доска перестала быть набором правил, которые он обязан угадать, и превратилась в пространство, где можно искать. Тэхен сидел в тишине библиотеки, среди пыли и старых книг, и впервые в жизни не чувствовал себя тупым. Он просто не знал правил. А это, как ни странно, было совсем не одно и то же. Он положил маленькие фигурки вместе, длинные — отдельно, узорчатые разложил по-другому, будто у каждой из них было свое племя. Доска постепенно разделилась на четыре стороны, почти как мир за стенами приюта: аккуратный, рассортированный, удобный для контроля. Тэхен отодвинулся назад и посмотрел на результат, затаив дыхание. И снова — неправильно. Это чувство возвращалось упрямо, давя на грудь. Вроде бы теперь все имело логику: одинаковое с одинаковым, форма к форме, высота к высоте. Он ведь сделал именно так, как его учили всегда. Разделил. Разложил. Упростил. Но доска смотрела на него чуждо, как будто он снова пытался заставить ее жить по правилам приюта, а не по своим собственным. Тэхен нахмурился сильнее, почти сердито. Он передвинул одну фигурку, потом другую, разрушая четкие границы между частями. Но стоило ему смешать их, как возникал хаос. Стоило рассортировать — появлялась пустота. Он не понимал, чего от него хотят эти немые деревянные существа. Пальцы сжались. Он резко, почти грубо вернул фигурки на прежние места, потом тут же замер, испугавшись собственного движения. Омегам не позволяли злиться. Злость считалась опасной и неконтролируемой. Тэхен опустил голову и медленно вдохнул, считая, как его учили, до пяти. Но доска никуда не делась. Он снова посмотрел на клетки. На их строгую черно-белую последовательность. Вдруг ему показалось, что проблема вовсе не в фигурках. И не в их размерах, и не в узорах. Он слишком старался разложить их так, чтобы они не мешали друг другу. Чтобы каждая стояла отдельно, не соприкасаясь, не угрожая. А может… они должны были сталкиваться? От этой мысли по спине пробежал холодок. Столкновения означали конфликт. Борьбу. Победу и поражение. В приюте омег учили избегать всего этого. Быть тише, мягче, незаметнее. Но шахматная доска — если это и правда была она — словно требовала обратного. Тэхен медленно подвинул одну фигурку ближе к другой. Потом еще одну. Между ними возникло напряжение, почти ощутимое, как натянутая нить. И хотя он по-прежнему не понимал правил, в этот момент он вдруг ясно почувствовал: он ищет не порядок. он ищет смысл. А это было куда сложнее. Неожиданно за его спиной кто-то оказался. — Ты неправильно делаешь. Голос прозвучал так близко, что Тэхен дернулся всем телом. Фигурка выпала из его рук и с тихим стуком покатилась по доске. Он резко обернулся, сердце ударило где-то в горле, дыхание сбилось, будто его только что вытащили из воды. Чимин стоял прямо за ним. Он появился слишком тихо, слишком внезапно — как тень, как мысль, которую не успеваешь поймать. Чимин был старше на два или три года, худой, гибкий, всегда какой-то… ускользающий. Чимин умел ходить бесшумно — этому учились те, кто рано понял, что лишний звук привлекает ненужное внимание. Тэхен застыл, сердце колотилось, но напряжение постепенно смягчалось, когда он узнал, кто появился за спиной. Долгое время Чимин считался «проблемным»: слишком резкий, слишком смелый, слишком любопытный. Он часто попадал в неприятности, спорил с воспитателями и никогда не следовал правилам, которые омегам старались внушить с детства. Но недавно они стали друзьями. Чимин часто подталкивал его к маленьким шалостям, учил находить возможности там, где, казалось бы, их нет, и никогда не осуждал за медлительность или непонимание. — Ты неправильно делаешь, — повторил Чимин, выводя Тэхена из транса испуга. — Чимин! — выдохнул Тэхен, облегченно опуская плечи. — Ты напугал меня… — Знаю, — хмыкнул Чимин, присаживаясь рядом. — Но смотри, твоя доска… ты все разложил по группам? Тэхен кивнул, стыдливо глядя на фигурки, аккуратно разделенные на маленькие, длинные и узорчатые, по четырем сторонам доски. Он пытался навести порядок, но все равно чувствовал, что что-то не так. Чимин посмотрел на него спокойно, почти терпеливо. — Так не работает, Тэхен. Здесь порядок не решает ничего. Каждая фигура живет по своим правилам. Как и мы. Тэхен почувствовал странное облегчение. Страх смешался с интересом: вдруг стало ясно, что даже если он долго не понимает, рядом есть кто-то, кто покажет путь. Кто-то, кому можно довериться. — Тогда как? — спросил он тихо. Чимин улыбнулся уголком губ и слегка смешал фигурки на доске, разрушая аккуратные линии. Чимин медленно поднял руки и, не торопясь, начал расставлять фигурки. Каждую он поднимал, поворачивал, словно зная, куда она должна идти, и ставил на доску. Тэхен наблюдал, затаив дыхание. Фигурки легли правильно — ходы, позиции, ряды — всё совпадало. Но порядок был странный. Не тот, которого он ожидал, не симметричный, не аккуратно разнесенный по группам. Черные и белые, большие и маленькие, узорчатые и простые — все перемешались так, что доска выглядела живой, как будто в ней кипела своя собственная логика. — Что это? — спросил Тэхен, не скрывая удивления. — Они же стоят… — Правильно. Они стоят правильно, Тэхен. — Но… — Без «но». Это шахматы, они должны так стоять. Тэхен пару минут тупил, глядя на совершенно… странную композицию фигурок. — Где ты этому научился? — наконец-то тихо спросил он. Чимин хмыкнул, не отрывая глаз от доски. — Пару раз… — начал он медленно, будто выбирая слова, — Я переодевался в альфу. И убегал к своему другу… Юнги помнишь? В интернат-школу для альф. Тэхен распахнул глаза. Это было опасно, почти сумасшедшим. Омега из приюта, тихий и осторожный, бегает к альфе и притворяется одним из них? — И… там мы… — продолжил Чимин, на его лице появилась лёгкая улыбка, — там мы играли в эту скучную и нудную игру. Шахматы. Тэхен не мог удержаться от тихого смеха. — Нудную? — переспросил он. — Ты называешь это скучной? Чимин пожал плечами. — Кажется, так должно быть для альф. Но для нас… для омег, которые прячутся и пытаются понять мир, это как открыть секрет. Кто знает, может, именно поэтому я научился этому порядку. Он снова посмотрел на доску. — Понимаешь, Тэхен… иногда правила кажутся скучными, но если посмотреть внимательно, они открывают что-то другое. Что-то, что не видишь, когда просто пытаешься подстроиться. Тэхен сидел рядом, почти затаив дыхание. Его голова была полной вопросов, но внутри появилось странное чувство: вдруг стало понятно, что ошибки не страшны. Странный порядок на доске, которого он не ожидал, оказался… правильным. — Хочешь, я покажу тебе еще один ход? — тихо спросил Чимин. Тэхен кивнул. Сердце все еще колотилось, но это было уже не от страха, а от интереса. Интереса к чему-то новому, чему-то живому, что начинало оживать прямо перед ними, на доске.

***

Они вышли из библиотеки вместе, двигаясь тихо и спокойно, словно ничего особенного не произошло. Дверь за ними тихо закрылась, оставляя позади запах старой бумаги, пыль и ту едва уловимую тишину, в которой они только что провели целый час. Шахматная доска с фигурками осталась в самом дальнем углу библиотеки, спрятанная среди коробок и пыльных стеллажей. Даже крысы, которые иногда наведывались сюда, не осмелились бы пробраться в эту темноту. Доска лежала надежно, как будто сама пряталась от чужих глаз, и Тэхен знал, что никто никогда не потревожит её, пока они не вернутся. Чимин шагал рядом, чуть впереди, с привычной лёгкой ухмылкой, а Тэхен — чуть сзади, осторожно, но с чувством спокойствия, которое ему было непривычно. Они шли по коридору приюта, и никто из дежурных омег не обращал на них внимания. Ни шагов, ни слов. Только мягкий свет из ламп отражался на их лицах, и мир за стенами библиотеки казался на мгновение далеким и ненастоящим. — Знаешь, — тихо сказал Чимин, — Иногда мне кажется, что можно целый день сидеть в библиотеке и никто даже не заметит. Тэхен кивнул, с трудом сдерживая улыбку. Это чувство — тихое, почти тайное, словно они провели маленькую победу, никто не заметив — было новым. Оно согревало изнутри. Они вышли в коридор и шли дальше, тихие, довольные и спокойные, словно весь этот час был просто прогулкой, а не открытием чего-то важного. Они вошли в столовую, и привычный гул омег сразу окутал их: стулья скрипели, ложки брякали о тарелки, но всё подчинялось строгой дисциплине. Каждый занимал своё место, сидел прямо, не смел говорить лишнего. Тэхен и Чимин прошли к своей лавке, стараясь не привлекать внимания, и сели. Сначала всё было тихо, как учили: ровный шёпот, аккуратные движения, глядя на воспитателей и стараясь быть незаметными. Но дисциплина длилась недолго. Один из стервозных омег — Лиам — всегда готовый пошалить, (а главное насолить Чимину), и показать себя, “случайно” задел Чимина локтем. Тарелка с супом покатилась, и горячая жидкость плеснула прямо на форму Чимина. Хлопок и всплеск привлекли взгляд нескольких омег, и в воздухе повисло мгновение напряжённого удивления. Чимин замер, глядя на своё намокшую форму, потом резко вскинул руку и, с одинаковой “случайностью”, пролил на озорного омегу свой компот. Пластиковая чашка перевернулась, липкая жидкость разлилась по столу и стёк на одежду провинившегося. — Эй! — завопил Лиам, схватившись за рубашку. — Это было случайно! Чимин молча уставился на него, и только уголок рта дернулся в лёгкой ухмылке. Компот был отвратительным на вкус и пахло странно, но именно поэтому Чимин не пострадал — его вкус и запах были наказанием, которое не оставляло сомнений. Суп же, который пролился на него, был нормальным, поэтому он оставил его, позволив дисциплине оставаться на видимом уровне. Тэхен наблюдал за этим со смесью удивления и тихого веселья. Чимин, его друг, его союзник, не просто защитил себя — он сделал это с точностью, почти игрой, и оставил у всех в столовой чувство, что теперь лучше дважды подумать, прежде чем связываться с ним. К ним подошли воспитатели, лица которых были напряжены, а глаза — почти искрящиеся раздражением. Они терпеть их выходки не могли. Эти двое были как огонь и бензин: постоянно пытались перехитрить друг друга, подшутить, толкнуть, пролить, вмешаться в чужую дисциплину. — Чимин! — строго начала одна из воспитательниц, держа руки на бедрах по швам. — И Лиам! — добавил другой, уже с явной угрозой в голосе. — Что здесь происходит?! Чимин поднял взгляд с компота, который ещё немного стекал по краю его чашки, и спокойно вытер руки салфеткой, не теряя ни тени улыбки. Лиам, тем временем, морщился, вытирая липкий компот с формы, и явно готовился что-то ответить, но воспитатели уже ждали реакции, готовые к любому провалу дисциплины. — Случайность, — спокойно ответил Чимин, и Тэхен почувствовал, как напряжение повисло в воздухе. — “Случайность”, — повторила она, глядя на оба лица. Чимин слегка пожал плечами, почти демонстративно, а Лиам сделал такое же движение, лишь более раздражённое. Воспитатели заметили иронию, но ничего не сказали, понимая, что вмешательство сейчас будет напрасным. Тэхен, сидя рядом, молча наблюдал за этим, понимая, что рядом с Чимином даже такие выходки не приводят к настоящей катастрофе. И как бы ни раздражали друг друга эти омеги, их хитрость и осторожная игра делали их союзниками в маленьких тайных победах над приютской строгостью. Воспитатели переглянулись и хмыкнули с явным раздражением, словно уже знали, чем закончится это “маленькое приключение”. — Чимин, Лиам, — сказала старшая воспитательница, сжав губы, — Идите к директору. Сейчас. Другой воспитатель добавил, не отводя взгляда. — И не думайте придумывать очередные “случайности” по пути. Чимин и Лиам молча встали. Чимин слегка улыбнулся уголком губ, глядя на Тэхена, который сидел рядом, и это было как тихий знак: не переживай, всё под контролем. Лиам, напротив, нахмурился и тяжело вздохнул, явно недовольный тем, что теперь их ждёт разговор с директором. Но оба омеги подняли головы и, несмотря на раздражение воспитателей, вышли из столовой вместе, тихо шагая к кабинету директора. Тэхен остался сидеть за столом, наблюдая за их уходом, и внутри него было странное ощущение — смесь тревоги и восхищения. С Чимином рядом даже перспектива наказания не казалась совсем страшной.

***

По дороге в кабинет директора Чимин и Лиам шли рядом, но этот путь быстро превратился в тихую дуэль слов и взглядов. Каждый шаг был как вызов: глаза постоянно искали друг друга, и каждый взгляд таил едкую насмешку, готовую сорваться в любую секунду. — Думаю, директору будет особенно интересно услышать твою версию, Лиам, — сказал Чимин с лёгкой ухмылкой, слегка наклоняясь в сторону своего “соперника”. — О, да, — отозвался Лиам, не отводя глаз, — особенно после того, как ты “случайно” пролил свой компот на меня. Очень убедительное оправдание. Чимин фыркнул и скривился. — Компот? Это было искусство, Лиам. Ты просто не понимаешь тонкостей. Лиам прищурился и издевательски кивнул. — Искусство? Если это искусство, то я, похоже, живу в галерее ужасов. — Галерея ужасов? — переспросил Чимин, прищурившись и слегка наклонив голову. — Я бы сказал, что это шедевр, достойный восхищения. — Шедевр? — хмыкнул Лиам. — Шедевр — это если бы твой компот был едой для ума, а не пыткой для обоняния. Они оба тихо засмеялись, стараясь не привлекать внимания воспитателей, которые шли рядом и едва скрывали раздражение. Но едва их взгляды сталкивались, как шутки снова сыпались одна за другой, острые и игривые, словно по инерции. — Знаешь, Чимин, — продолжал Лиам с хищной улыбкой, — я всё ещё не понимаю, как тебе удаётся каждый раз выводить меня из себя, и при этом выглядеть так невинно. — О, Лиам, это талант, — ответил Чимин, — с годами приходит опыт. А ты всё ещё новичок. Их слова текли быстро, словно река: поддёвки, колкости, шутки, едва заметные толчки локтями и взгляды, полные иронии. И хотя воспитатели шли рядом, на их строгие замечания и взгляды они почти не обращали внимания. — Думаю, — сказал Чимин, слегка наклонившись к Лиаму, — что директор сегодня будет иметь дело с нами… интересным образом. Лиам ухмыльнулся в ответ. — Интересным? Ты недооцениваешь слово “пиздец”, Чимин. Так они дошли до кабинета директора, оба с улыбкой на лице, полные энергии, остроумия и тихого предвкушения. Каждый шаг был продолжением их привычной игры: конкуренция, шутки, поддёвки. Никто не сомневался, что за дверью их ждёт разговор о дисциплине, но оба знали, что эта маленькая битва началась ещё задолго до того, как они вошли в кабинет.

***

Тэхен сидел во дворе приюта, чуть поодаль от остальных омег. На газоне росла жесткая трава, сухие листья тихо шуршали под ногами, а солнечный свет мягко ложился на плечи, обжигая кожу, но не слишком сильно. Он не спешил, не говорил, не обращал внимания на шум и смех других омег, которые играли, бегали и обсуждали что-то между собой. Вокруг него был небольшой островок тишины. Он скрестил ноги, положил руки на колени и позволил мыслям скользить туда, куда они хотели. Иногда взгляд случайно падал на кого-то из омег, но он сразу отводил глаза, возвращаясь к своему внутреннему пространству. Шахматная доска, которую он оставил в библиотеке, всплывала в памяти снова и снова. Каждая фигурка, каждый странный порядок, который Чимин так легко расставил, снова прокручивался у него в голове. Он пытался уловить смысл, поймать хоть частичку той логики, которая была ему почти недоступна. Мир за стенами приюта казался далёким, как будто он существовал отдельно, а здесь, во дворе, Тэхен был всего лишь маленькой точкой в огромной системе: точкой, которая пыталась понять, кто он есть и что может. Иногда он закрывал глаза и пытался представить, как было бы идти по жизни без постоянного контроля, без ожиданий и правил, которые с детства навязывают омегам. Но мысли быстро натыкались на стены приюта, на привычные ограничения, на строгий ритм дней. Он вздохнул, тихо, почти беззвучно, и почувствовал одновременно тяжесть и странное облегчение. Здесь, на этом клочке земли, вдали от других, он мог думать и чувствовать без приказов, без глаз, которые оценивают. Он мог быть просто собой, даже если это “себя” было немного пугающим, немного неуклюжим и совсем непонятным остальному миру. Тэхен снова открыл глаза и посмотрел на горизонт, где солнце мягко освещало крышу приюта. Лёгкий ветер колыхнул волосы, и на мгновение ему показалось, что все эти мысли — не хаос, а как шахматная доска: странный, непонятный порядок, который однажды можно будет понять. Взгляд Тэхена невольно скользнул к высокой металлической ограде, покрытой тонкой сеткой-решёткой, которая отделяла двор приюта от соседней территории. За этой преградой возвышалась школа-интернат для альф — строгие кирпичные корпуса, аккуратные окна, звонок, слышный даже отсюда. Здесь жил Юнги, друг Чимина, альфа с мятными волосами, который, как и Чимин, числился среди хулиганов. Только Юнги был ещё более отчаянным и непредсказуемым: о нем ходили слухи, что он умудрялся придумывать проделки, о которых другие даже боялись мечтать. Тэхен посмотрел на решётку и почувствовал смешанное чувство: и восхищение, и лёгкую тревогу. За ней был чужой, недосягаемый мир, в котором свобода сочеталась с опасностью. Он знал, что Чимин однажды пробрался туда, переодевшись альфой, и именно там, среди ребят вроде Юнги, научился игре в шахматы, которая теперь не давала Тэхену покоя. Взгляд Тэхена задержался на силуэте Юнги, который, казалось, двигался с непринуждённой лёгкостью, почти насмешливо оглядывая свой двор. Даже отсюда чувствовалась его энергия — смелая, дерзкая, непокорная. Тэхен невольно сжал пальцы на коленях, думая о том, насколько отличается этот мир от его собственного. И всё же что-то в этом мире привлекало. Возможно, именно эта смесь непредсказуемости, силы и свободы, которую символизировала школа за решёткой, заставляла сердце Тэхена биться чуть быстрее, когда он тихо сидел во дворе приюта, вдалеке от остальных омег. Тэхен продолжал наблюдать через сетку-решётку, когда заметил Юнги. Альфа стоял среди нескольких своих товарищей, группа была шумной и уверенной в себе. Они курили, облака дыма медленно поднимались в воздух, и ни один из них даже не моргнул, словно не существовало ни правил, ни надзирателей, ни опасности быть замеченными. Юнги стоял прямо, слегка расставив ноги, мятные волосы развевались на ветру, а взгляд был лёгким и насмешливым одновременно. Он разговаривал с товарищами, размахивал рукой, смеялся, и казалось, что весь этот мир принадлежит ему. Ни тени страха, ни малейшего намёка на осторожность — ничего. Тэхен вздохнул и оторвал взгляд, чувствуя странное сочетание зависти и восхищения. Для него это был мир невозможный: свобода, дерзость, игра без ограничений. Юнги и его альфы были настоящими хозяевами своей территории, и их смелость, почти безрассудная, казалась Тэхену и пугающей, и притягательной одновременно. Он снова посмотрел на шахматную доску, что осталась в библиотеке, и мысленно провёл параллель: как Чимин учился понимать правила и ходы среди таких же свободных, дерзких альф, так теперь Тэхен пытался найти свой путь в этом строго ограниченном приюте. Но пока он сидел на траве, вдали от всех, мир за сеткой оставался недостижимым, диким и манящим. Внезапно из ворот интерната для альф вышел ещё один альфа, одинокий и явно не связанный с компанией Юнги. Он шёл быстро, тяжело ступая по каменной дорожке, а с его губ срывались громкие и смачные ругательства, которые Тэхен слышал впервые в жизни. Каждое слово звучало так резко, что воздух будто вибрировал, и Тэхен невольно отшатнулся, когда альфа, не замечая ничего вокруг, начал размахивать руками и кричать. — Ты гребанный членосос! — выстрелил он в сторону невидимого, казалось, собеседника. — Да какого хрена ты вообще… блять! Слова рвались одно за другим, новые и странные для Тэхена, но с такой силой и уверенностью, что он не мог оторвать взгляда. Альфа шёл, ругался, топал ногами и не обращал ни на сетку-решётку, ни на окружающих, словно весь мир был его. Тэхен сжал колени руками, сердце билось быстрее, а в голове возникло одновременно чувство страха и удивления. Никогда он не слышал такого свободного, дерзкого языка, такого открытого вызова всему и всем. Даже Юнги и его друзья казались тихими по сравнению с этим человеком. На мгновение Тэхен почувствовал, что мир за сеткой — полный хаос, свободы и правил, которых он пока не понимает. И эта смесь ужаса и восхищения заставила его невольно замереть, наблюдая, как альфа продолжает идти, срываясь на новые, ещё более резкие выражения. Все омеги во дворе приюта застыли, словно вкопанные. Даже те, кто обычно не обращал внимания на шум и мелкие шалости, внезапно почувствовали напряжение. Слова альфа — новые, грубые, дерзкие — отрезвляли и пугали. Сердце у Тэхена колотилось сильнее, а дыхание становилось чуть прерывистым. Он видел, как вокруг другие омеги отводят глаза, прижимают плечи, пытаются спрятаться в своих мыслях. За этим альфой шёл кто-то другой, но уже с другим весом и видом. На первый взгляд — воспитатель-бета. Он шагал спокойно, сдержанно, но взглядом говорил, что его терпение на пределе. Это был человек, которому альфа кричал свои слова, каждый из которых словно обжигал воздух между ними. Тэхен заметил, что бета не отвёл взгляда, не сделал резкого движения, но напряжение исходило от него едва ли не сильнее, чем от самого кричащего альфа. Весь двор словно замер. Шум детских голосов, смех и стук тарелок в столовой остались далеко, в другой жизни. Здесь была только ярость и строгий порядок, который пытался удерживать воспитатель. Альфа, напротив, шёл прямо и яростно, будто не боялся наказания, будто весь мир принадлежал ему. Тэхен сжал колени, почти спрятав руки под себя, и почувствовал странное смешение страха и восхищения. Даже среди таких, как Чимин и Юнги, которых он знал, этот альфа казался опасно свободным — и это ощущение невозможно было игнорировать. Юнги и его компания альф стояли чуть поодаль, наблюдая за происходящим. Они тихо хихикали, обмениваясь переглядами, но ни один из них не сделал и шага, чтобы вмешаться. Казалось, что слова яростного альфа их не касались, а опасность и наказание для них — что-то чужое, далёкое. — Слушай, — тихо сказал один из альф из компании Юнги, шевеля мятными волосами, — у него явно настроение на максимум. — Ха, — хмыкнул Юнги, — как будто воспитатель сможет что-то с ним сделать. Он сам себя сейчас сожжёт словами. Остальные альфы рассмеялись чуть громче, но сдержанно, будто наслаждались шоу. Для них это была всего лишь развлекуха — зрелище, где кто-то кричит и пугает окружающих, а настоящая власть, энергия и свобода остаются на их стороне. Тэхен, наблюдая за этим, почувствовал странное чувство: с одной стороны, страх и удивление от дерзости кричащего альфа, с другой — лёгкое недоумение и даже зависть к Юнги и его компании. Их невозмутимость, смех и уверенность казались ему почти недостижимым уровнем свободы. Здесь, за сеткой-решёткой, существовал мир, где страх не властен, а дерзость — это правило, а не исключение.

***

Тем же вечером, перед отбоем, Чимин и Тэхен сидели в ванной, чистя зубы. Тёплый пар с горячей воды окутывал помещение, капли стекали по кафелю, а звук щёток и бормотание зубной пасты создавали странное чувство уюта. Вдруг Тэхен, остановив щётку на секунду и моргая от неожиданного вопроса, тихо произнёс: — Чимин… а что такое… членосос? Чимин резко замер. Щётка с пастой остановилась в воздухе, и он на секунду остолбенел, словно слова Тэхена застали его врасплох. Его глаза расширились, а потом он тихо сглотнул, пытаясь собрать мысли. — Э… ну… — начал он, теряясь, — это… это такое… оскорбительное слово. Он отводил взгляд, потом снова смотрел на Тэхена, не зная, как объяснить, чтобы не смутить и не напугать. — Ты… ты это слышал сегодня во дворе, да? — добавил Чимин, всё ещё немного растерянно. Тэхен кивнул, глядя на него с неподдельным интересом, и Чимин вздохнул, стараясь собраться:.  — Ладно… это слово, которым альфы иногда оскорбляют друг друга. Оно грубое, и лучше его не использовать. Просто так… оно звучит очень плохо. Тэхен молча переваривал услышанное, а Чимин всё ещё стоял с щёткой в руке, чувствуя редкую растерянность. Он не привык объяснять подобные вещи, особенно Тэхену, который всегда был таким невинным и внимательным. В ванной стояла тишина, нарушаемая только шумом воды и мягким звоном щёток. — Понятно, — тихо сказал Тэхен, продолжая чистить зубы, — просто интересно было… Чимин кивнул, улыбнувшись уголком рта. Он всё ещё чувствовал лёгкое замешательство.  Тэхен замялся, всё ещё держа щётку во рту, и после паузы тихо спросил: — А… что оно значит? Чимин снова чуть замер, на этот раз ещё сильнее, чем раньше. Его щеки слегка порозовели, и он сглотнул, стараясь подобрать слова. — Ладно… — начал он наконец, осторожно, — это такая… «штука» у альф... Между ног... Типа как у нас, только... Побольше... Тэхен чуть нахмурился, не совсем понимая. Чимин вздохнул и смело добавил: — Ну… омеги, и иногда беты… берут это в рот. Тэхен внезапно отпрянул назад, лицо скривилось от противного ощущения.  — Что?! Они же им… писают! Чимин не смог сдержать смех. Он закашлялся, прижав руку к рту, и улыбка расползлась по лицу. — Ха-ха… Ну… наверное, они хорошо его моют перед этим, — сказал он, хитро подмигнув. Тэхен всё ещё морщился, с трудом переваривая услышанное, а Чимин, весело покачивая головой, продолжал тихо смеяться. В ванной стоял запах зубной пасты, тёплый пар и странная смесь смеха и лёгкого смущения. Тэхен тихо выдохнул, чувствуя, что его мир только что стал немного более странным и пугающим, чем он думал. А Чимин, наблюдая за реакцией друга, понял, что даже самые непристойные вещи можно превратить в шутку, если рядом есть кто-то, кто всё воспринимает всерьёз. Они закончили чистить зубы, ополоснули рты, аккуратно поставили щётки на полочку и выключили воду. Пар постепенно рассеялся, и тёплый, слегка влажный воздух ванной вновь стал привычно спокойным. — Ладно, — сказал Чимин, слегка улыбаясь, — идём спать. Тэхен кивнул, всё ещё обдумывая услышанное, и вместе они тихо вышли из ванной. Коридор был освещён мягким ночным светом, тени скользили по стенам, а в воздухе стояла лёгкая усталость после длинного дня. Они прошли к своим комнатам, закрыв дверь за собой, и Тэхен устроился на кровати, стараясь расслабиться. Мысли всё ещё прыгали от шахмат до слов альф и Юнги с его друзьями, но усталость постепенно брала своё.

***