Новая точка отсчёта

Темнеет в этих краях рано. И быстро. Рано, быстро и чертовски коварно: вчера, когда они едва-едва миновали границу Лондона, он сбросил скорость и чуть было не остановился, приняв высокий придорожный куст за человека на обочине. Простительная ошибка, учитывая, как верхушка этого кустища была похожа на шапку торчащих во все стороны волос, а криво растущая ветка – на оттопыренную руку, но Торд все равно никак не мог перестать над ним ржать. Сложился пополам минут на пятнадцать, не меньше, и в конце концов довел себя до икоты. Том не без удовольствия вылил ему на голову остатки воды из пластиковой бутылки. Тогда гиений хохот Ларссона смутил и разозлил его. Теперь он был бы ему рад – уж лучше пусть ржёт и дурачится, как делает это обычно, чем совсем не проявляет признаков бодрствованья. Без компании, состоящий из рогатого у него лишь лента скучной дороги, по краям которой мелькают дома и редкие дорожные указатели, а также солнце, что клонится к земле далеко на горизонте. Воздух подрагивает над асфальтом. Он уже прослушал все записи всяких песен, которые у них есть, а Торд до сих пор спит, сунув под щеку свою скомканную красную худи. – Ларссон, – на пробу зовет Томас. Нет ответа. Еще бы. Риджуэлл бы тоже не отказался завалиться спать после того плотного обеда, что отвалили им в какой-то забегаловке, где они останавливались два с половиной часа назад, чтобы заправить джип и заправиться самим. Но делать нечего – с «камень, ножницы, бумага» не поспоришь, и до тех пор, как начнёт по-настоящему темнеть и придет время устраиваться на ночлег, его черёд вести машину. Диск заедает на какой-то песне, в чьи слова юноша не вслушивался. Русоволосый чертыхается и остервенело жмет то на плэй, то на стоп. Он не намерен сидеть в этой томящей тишине. Встроенный проигрыватель барахлит и упрямится. Том от души бьёт по проигрывателю кулаком и тут же ойкает. Торд на соседнем сидении морщит нос, ворочается и трёт глаза кулаком, словно ребенок. – Ссоритесь? – спрашивает он. Голос у него сонный и хриплый. Барахлит, как автомобильный мотор после особенно холодной январской ночи вне гаража. Британец на полном серьёзе считает, что на свете нет звука сексуальнее, чем сонный голос Торда Ларссона. Чем вообще его голос. Нет, никогда не было и никогда не будет. – Ага. Этот мудень сказал, что моё место – среди участников телевизионной передачи «А ну глянь, какой придурок». – Неблагодарная железяка! – Норвежец стучит по проигрывателю пластиковым термосом из-под кофе. – Где это мы? – А я хер знает. Думаю, что скоро доберемся до Манчестера. – Почему ты меня не разбудил? – Решил пронаблюдать за экспериментом «Естественный отбор в условиях поездки по Англии». Результаты впечатляют. Рогатый смотрит на него с любопытством, после чего усмехается этой язвительной ответке. – Охуенные очки, Риджуэлл. Ещё бы. Конечно, охуенные, учитывая тот факт, что куплены они именно самим Тордом. Кто ещё подберёт своему парню такой крутой аксессуар, кроме него. Тóму они идут, и он это знает. Ещё он знает, что ему идёт расстёгнутая до середины груди чёрная рубашка и когда ветер вот так треплет его волосы. Рогатый смотрит на него из-под отросшей чёлки. Да, надо бы подстричься. Взгляд у него мутный со сна, какой-то расфокусированный. Русоволосый обожает этот взгляд и эту довольную улыбку. Он бы с удовольствием сцеловал их с лица Ларссона, если бы не... Додумать не получается. Его взгляд падает ниже, и он вдруг видит, что у Торда стоит. От такого откровения потом прошибает мгновенно. Он смотрит. Глаз оторвать не может. Крепче сжимает руки на руле и быстро облизывает губы. А Торд с подлой ухмылкой смотрит на то, как он смотрит, и как будто невзначай накрывает бугор широкой ладонью. – Один из сотни твоих хентайский журнальчиков снился? – невинно интересуется британец, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал как обычно. – Мэтт. Том смеется, хотя горло, низ живота и кончики вцепившихся в руль пальцев сводит от возбуждения. Он честно пытается отвернуться и смотреть на дорогу, но ладонь рогатого, медленно поглаживающая вздыбленную ширинку, так и притягивает взгляд. Под языком скапливается слюна, и Риджуэлл шумно сглатывает. – Ублюдок. Даже думать не смей. – Поздно. – Ларссон – дьявольское отродье во плоти – возится, удобнее устаиваясь на своем сидении, и выталкивает верхнюю пуговицу джинсов из петли. – Уже подумал. – Я во что-нибудь врежусь, долбоёб! – Det er ingenting å krasje inn i her... Удивительно, как даже после всех этих месяцев, что прошли с того знаменательного вечера, в который он пришёл домой с очередного бара, пьяный в хлам, завалился в комнату Торда и поцеловал его, пока тот стоял в полном ахуе, он все еще заводится с пол-оборота. Русоволосый чувствует, как член встает толчками, натягивает нижнеебельеё и свободные штаны. Норвежец не расстёгивает джинсы до конца. Просто немного разводит ноги, запускает руку под приспущенный ремень и принимается лениво водить кулаком вверх-вниз. Сначала медленно, в темпе умирающей черепахи, потом всё быстрее и быстрее. Британцу ничего толком не видно, и от этого еще больше рвёт крышу. В паху у него горячо и твёрдо, во рту – сухо. В висках шумит. Сейчас бы выпить. Ему стоит огромных усилий держать обе руки на руле и не прикасаться к себе, стоит огромных усилий не думать об этом. Но когда Торд стонет – тихий, отчаянный звук, от которого вниз живота словно кипятку плеснули, – вся его выдержка летит к чёрту. Томас отрывает одну руку от руля и сжимает каменный член сквозь ткань. Рогатый тут же хватает его за запястье: – Нет, – Твёрдо сказал парень. Глаза у него бешеные, щёки горят, — nei, jeg selv. А потом ныряет головой под руль, дрожащими пальцами оттягивает вниз его штаны и боксеры и смыкает губы на обнаженной головке. Дорога перед глазами Риджуэлла на несколько мгновений выгорает до ослепительной белизны. Лента асфальта, стелящаяся под колёса джипа, бледнеет. Он отчаянно хватает ртом воздух, силясь протолкнуть его в легкие, но попробуй это сделать, когда твое сердце, похоже, увеличилось в размерах раз в десять и заняло всю грудную клетку. Торд Ларссон сосёт его член. Торд Ларссон сосёт его член, пока Том гонит по скоростной трассе на скорости сто миль в час, а перед глазами у него белым-бело.

***

Норвежец целует головку его члена так, будто она – верхушка мороженого, до которого ему наконец удалось дорваться. Так, как будто собирается признаваться ей в любви или делать предложение. Облизывает, посасывает, гладит её губами. Другой же чувствует, что все до единого нервные окончания в его теле сосредоточились у парня напротив под языком. Взять его глубже Торд и не думает, зато помогает себе рукой. Крепко обхватывает его ствол влажными пальцами. Слюна стекает по костяшкам. Карамельная макушка двигается вверх-вниз, вверх-вниз, чужой горячий язык трет его всё быстрее и быстрее. Томас, наверное, так и спустил бы, судорожно хватая ртом воздух и едва видя трассу перед собой, но та часть его сознания, что еще в состоянии воспринимать окружающий мир, подбрасывает ему любопытное наблюдение. Вторая рука рогатого все еще у него в штанах. Он дрочит себе, пока член Риджуэлла у него во рту, и – судя по коротким мягким стонам на одной ноте, которые он скорее ощущает, чем слышит, – получает от этого массу удовольствия. Дальнейшее происходит по большей части без его участия. Тело действует само, забыв посоветоваться с мозгом. Раз – нога в старой стоптанной кеде давит на тормоз. Два – ходящая ходуном рука сама по себе выворачивает руль влево. Три – джип сходит с трассы, напоследок прочертив резиной по асфальту, и замирает на обочине в столбе. Норвежец дёргается быстро, пытается поднять голову, но тот не позволяет – вцепляется в его волосы, удерживая на месте. Одной рукой сжимает себя у самого основания, другой подталкивает голову Торда, заставляя нырнуть глубже, принять его член в горло до самого конца, до тех пор, пока его губы не соприкоснутся с пальцами британца. — Да, — вырывается у него, когда рогатый стонет и его горло рефлекторно сжимается вокруг головки. — Да, вот так, вот так... Ох, Господи... Тома колотит, пока он вскидывает бедра навстречу Торду, мелкими толчками вбивается в его рот, продолжая удерживать за волосы. Член пульсирует, объятый мокрой горячей теснотой. Он, наверное, не смог бы остановиться, даже если бы кто-нибудь приставил пистолет к его виску. — А-а-ах, — выдыхает он, когда парень под ним, крепко вцепившись свободной рукой в его бедро, не позволяет ему отстраниться, практически заставляет его спустить себе в рот. Оргазм прокатывается по телу, словно гром, накатывает откуда-то из глубины, перегружает все нервные окончания и на несколько секунд ослепляет его и оглушает. Первое, что он делает, когда приходит в себя, — дёргает норвежца вверх и целует так, будто от этого зависят судьбы человечества. Яростно вылизывает из его рта собственный привкус, пока стоны Ларссона не превращаются в отчаянные всхлипы, а его серые боксеры не темнеют из-за расплывающегося по ним влажного пятна.

***

Солнце, которое так сильно припекало днём, наконец поцеловало долгожданный горизонт, после чего скрылось, будто его и не было. Следом уже ночное небо озарилось сиянием звёзд. Торд и Том смотрят на них, сидя на капоте джипа, вкривь и вкось припаркованного на обочине. Опираются спинами о лобовое стекло. Передают друг другу бутылку с газировкой. В багажнике машины лежит палатка, две скатки из одеял, спальные мешки. Фонарик, в желтом свете которого можно пускать по стенам палатки теневых животных. В багажнике машины лежит множество вещей, в том числе газовая горелка, спички и немного керосина. Они могут развести костёр, если им того захочется. Они не знают, куда направляются. «Поедем, пока не достигнем точки невозврата, чтобы обрести новую точку отсчёта», – говорит рогатый. Звучало двусмысленно, оставляя ощущение, что главное – впереди. Но Томас уверен, что впереди у них ещё много дней в дороге. Много дней, которые они проведут вместе.