По живому

      Катится пусть все на край света, и кислотные дожди в аду — не редкость, — разъедают кожу, как голодные опарыши разъедают тело где-то в пяти метрах под землей. Воздуху тесно в горле, он не добирается к легким, в итоге они иссыхают. Здесь нет больниц, нельзя прокапаться или попросить конскую дозу обезболивающих. Не посмертие, а суровая реальность, жизнь, как она есть, на этот раз — без черновиков, чистовиков, планов на завтра и на десять лет вперед. Все чиркается поверх старых ошибок, продирая бумагу до дыры.       На дно не залечь. Куда ниже? Энджел, кажется, уже целует этой высоте пол, сколько себя помнит. Чуть выше не приживется — это как баротравма, разрыв глазных яблок, ушных перепонок, расколотые зубы и газовая эмболия. Пусть лучше это все, но простыми гематомами, незаметными под мягкими лапами, укрытыми за блестящей улыбкой и прямой спиной, знакомое и объезженное, как детский велосипед, падая с которого рассыпаешь по асфальту капельки крови и слез. Но, зараза, счастливый.       Также и ему за счастье знать, где его место. Не бросаться из уютной утробы в холодное вне, где далеко не каждый согласен соблюдать его правила. Да и кто Энтони такой, чтобы их устанавливать? Оксюморон, получается. Чтобы не резать по живому, нужны дотошные договоры, бумаги, фолианты из правил, а волочить это все с собой, чтобы уживаться… Да бред какой-то. Их либо знают, либо нет — все. В первом случае можно прикинуться счастливым, хотя бы через агонию выжать из себя все прелести. Ничего так не заполняет зияющие дыры, как заслуженное унижение. Скосить себя, как траву, дать втоптать в землю. И тогда все на своих местах. Не бесполезный, многозадачный. Энджел, какой ты, черт раздери, молодец.       Просто чудо.       Комплименты явно не входят в список его предпочтений. К нему они инородны, прилипчивы, как паразиты, высасывают все силы. Раз сказали, обязан соответствовать. А без четких указаний догадаться, почему именно чудо, красавец, добряк и чем так хорош — все равно, что искать соломинку в стоге иголок. Только нет уж ни иголок, ни соломинок. Ни хозяина, ни раба, ни друга, ни врага. Некуда себя пришить, везде не более, чем аляповатая заплатка на липучке, дурацкий символ — только вот чего? Попытки искупления? Пагубного влияния порноиндустрии? Вреда наркотиков? Чего кривить — просто устаревшая методичка о том, как не надо. Барная карта с манящими напитками, но вот только за прошлый сезон. А ныне в дробилку и до следующего года.       У Хаска течение времени — это формальность, выдуманная глупой случайностью кем-то из ученых, чтобы пудрить людям мозг. Во времени большем, чем жизнь, в пространстве еще более необъятном, чем людской мир, о таком говорить — это кучеряво каяться, что не приспособился, но раз напортачил настолько, чтобы оказаться в аду, либо завязывать, либо развязывать, а никак не считать недели, дни и годы. Но он точно соврет, если скажет, что с той самой последней встречи с Энджелом не ведет отчет, не царапает, как заключенный, по стенам решетки с отбытыми днями. Не ковыряет себя за бессилие, за бездействие, за непомерную глупость.       Даже виски в горло не льет. Тошно. А раз тошно, то незаслуженно — от пойла надо становиться счастливее, а не топиться в нем. Густой дым обвивает шею, как петля, а в горле и так застрял осколок стекла. День, два, три, и как по живому, по другому кому-то течет кровь, разрастается в груди агония, тоска, давит одиночество, как таракана. Хаск на себя смотрит, как в дешевой постановке, в плохом театре, еще и кукольном, хотя Аластор впервые, кажется, не дергает за ниточки. Наблюдает с упоением. Почти садистским.       — Так твой дружок вильнул хвостом и вернулся к своему сутенеру? Какая жалость, — помехи в голосе звучат особенно раздражающе, вилкой по стеклу царапают уши, рвут с треском одежду. Будто все разом неудобные ремни забиваются в изгибы тела, грызут и натирают кожу. Энджел, кажется, накинул незаметно, играючи, путы, которыми сейчас вдоль режущей цепи на полной скорости дергал на себя, сам того не зная. Рубит напополам, и как можно не злиться, не сокрушаться, не ненавидеть мучителя? И что, что он не в поле зрения и сам бы с радостью себя располовинил, просто потехи ради, эксперимента для — вдруг так станет легче? Наконец отпустит: веселящий эффект, похмелье, мигрени, чувство вины и собственный хозяин.       — Меня это ебать не должно. Его решение. Он же не ребенок, сам разберется.       Слова на языке — как рассыпавшийся паучий кокон. Вязкие, с лапками и ядовитые, ползут не то вниз по пищеводу, не то прочь изо рта, пока между челюстями чавкает противно паутина. Не должно — но тревожит, его решение — но Хаск себе глаза со дня на день выцарапает за то, что ничего не предпринял, и не ребенок — так хорошо спит, если его гладит по голове. Да и спокойнее в сто крат, если хоть одну из тяжб, вороха противных нелюдских ответственностей взвалить вместо его плеч на свои. Аластор бы такого прислугу не вывез, прихлопнул. Непокорный и в то же время такой лизоблюд, что даже противно, до жути — разгребать Энджела все равно, что из пепла пытаться собрать вновь человека. Надоест.       Зато Хаску кропотливости хватало. Из переломанных костей по кирпичикам заново, заново, заново, учить ходить, мириться с неприятным и не прятать его — принимать, но не соглашаться, знать и не закрывать глаза, но и не смотреть вылупившись двадцать четыре на семь в своитнедостатки. Не должен был, наверное, не хирург же, так филигранно и бережно пришивать каждую деталь, клеить на собственный скотч. Без договоренностей. На личной инициативе. Хотя чего там личного? Обо всем Энджел рано или поздно растрещал бы, но никогда не поднимал те же темы, на которые говорил с ним. И никогда не звучал также, как на этой сраной едине. Знать бы с точностью до грамма, что в составе тех коктейлей, что мешались в воздухе между ними, не пьянили — умиротворяли, как колыбельная баюкали.       Крутит в руках сигарету, подписанную на удачу, дергает колесиком зажигалки. Энтони себя не просто выедает, а раздает куски мяса всем желающим, они кончатся — разбросает кости, жалея и горько скорбя по любому труду бармена. Да только вот ни благодарить, ни носить на руках за такое добро, не будет. Глупо так распластываться за то, что не заслужил, не просил, просто как паразит не мог насытиться, себя контролировать, держать за шкирку хотя бы одной лапой. В переулках темных, недружелюбных, сжечь последний подарочек? По никотину ломает дико. И по Хаску, право, тоже. От него всегда благоухает табачными нотками, как дорогой парфюм — только дешевое курево. Энджелу нравится. Есть в этом что-то честнее, чем противные шоколадные и ментоловые привкусы сигарет его клиентов. И есть что-то страшное в том, что мысли ее спалить сочетаются со случайным образом в памяти. Кажется, встречи с очередным насильником Энджел ждет больше, чем ждал любой случайной переглядки с Хаском. Но ждал же. Зачем-то. Из привычной корысти. Желания поскакать на чужой надежде на него. Так всегда — кто-то тянет за шиворот прочь из лужи рвоты, ямы помоев и канавы из саморазрушения, а он просится, сволочь неблагодарная, туда, как к родной матери. И лишь бы обратно.       Потакать привычке.       Это так по-живому. Второго шанса ведь не будет, да и первый как-то больно бесконечен. Исправляться в вечности, отказаться от себя прошлого, и, как кажется, настоящего — какая разница? В Аду ведь круги, все равно встретишься сам с собой на каком-то из поворотов. Дашь откат на полной скорости, потянешь за собой всех, к кому привязан. Непорядок. Больно. Непозволительно больно, как для давно мертвого.       — Ты, это, — грубый раскатистый гул, откуда-то из глубины груди, знакомый и согревающий. Нет, правда. Обдало, как под контрастным душем. Из холодной неприветливой улицы, лилово-алого неба, вдоль которого сахарные облака крыли свет, что стрелами пробивался сквозь тонкие перисто-кучевые стайки. Заколотилось везде, как после крепкого удара — такие игры любит Вокс, Энджел ни с чем не спутает ощущение жалкой беспомощности и опустошения, страх выбивает из него последнее здравое, вгоняет в полное бессознательное. Но это точно не Вокс, — Как-то плохо прячешься.       Оборачивается. Хмыкает. Знакомый запах ссаной кошки. Хаска не видно, но баритон и тон, холодный и обеспокоенный, его выдают со всеми потрохами. Энджел решается. Закуривает. Надпись «госпожа удача» сгорает до фильтра за считанные затяжки. Ногой упирается в стену, каблуком западает в какую-то трещину. Плевать. Наверное.       — Я не прячусь. Просто не хочу больше создавать проблем.       — Правда? — огрызается по привычке, но тут же откашливает. Спокойнее. Не колоть его. На руках и так живого места нет, и это не метафора — если попасть острым словом еще и по голове, он больше не встанет, — Но создаешь.       — Меня рядом нет. Остальное ты себе выдумал, — Энтони топчет окурок, ковыряя ногой землю. Лишь бы не поднимать глаз. Выглядит он заплаканным не меньше, чем в последнюю встречу. Хаск бы поправил его робко, полушепотом, чтоб не обидеть: «в крайнюю»,       — Охуеть, — смеется — ругаться вообще не хочет. Но надо же как-то показать зубы. Что говорить явился на равных, а не свысока. У него вообще с высотой… трудности. Над ухом махнула кисточка львиного хвоста, красным кончиком прикрыла невнятные, эпилептические картинки неспокойного неба. Все-таки нашел, куда забраться. У Даста от такого — неконтролируемая улыбка, почти, как рефлекс, — То есть можно свалить, сделать вид, что ниче не было и…       — Не усложняй. Я просил забыть и убраться. Ты не справился.       — Да тебя попробуй забыть. Хоть реальность чувствуй чуть-чуть. Гений, — Хаск спрыгивает на мягкие лапы с козырька, стряхивает с брюк пыль, отряхивается сам. Ему явно что-то капнуло прямо на шерсть, и кажется, даже маленькое мокрое пятнышко выводит из себя. По-прежнему. Отрадно на душе, даже если она тебе не принадлежит, видеть, что за спиной все идет своим чередом. Неспешно, так, как хотелось и желалось тем, кого бы хотел беречь, да только руки на благое слабы — могут только ломать. Самое страшное, от чего Энджел мог уберечь Хаска — это от самого себя. И лучше тягаться насмерть с таким врагом, неравным по силе, чем с теми, кто размажет по стене, без промаха с больших расстояний выстрелит прямо в голову. Обезопасить от себя, а значит, и от всего остального.       — Реальность? Окей. Я предатель.       — Сам решил, сам обиделся.       — Да. И считаю, что хоть в этом я прав.       В ответ — тяжелый, хриплый вздох. Шуршащие шаги навстречу — Хаск тянет ему в портсигар еще одну тонкую, чуть мятую, на ней опять что-то нацарапано. Рука потянулась его остановить, но Энджел слишком слаб, чтобы сопротивляться даже самому себе. Интересно, кажется, водить себя самого за нос, раскручивать так, что ниточки паутины станут коконом, цепями лязгающими, неразрывными, получается мастерски хорошо, но при Хаске затертая пластинка наконец-то пропускает ненужные строчки из песни, которые все равно застывают хрипом в горле.       — Ты, слушай, если себя так полоскать сам будешь, от тебя ж ниче не останется.       Давит улыбку — скупую, сумбурную, горькую, как лак для ногтей, облупленных у него давно, их больше красят кровоподтеки и синяки, чем эти остатки разноцветных пятнышек. Не придурок же Хаск, видит, как через стекло, испорченный экран с разбитой матрицей, слишком четко, как в разбитом микроскопе, кошка в темноте такую же черную кошку. Энджел на то и рассчитывает. Раскрошить себя, как мел, песок втоптать в землю, остаться кусками на чьей-то обуви, быть смытым следом в канализацию. Также по частям. Чтобы никогда больше не собраться. А то слишком сцепился сам с собой. Валентино игрушка надоела, сам себя толкает для развлечений разного толка жестокости из рук вон плохо. Скорее бы все кончилось, и эта сцена — к нему явился клиент, Хаск вильнул хвостом обратно в отель. Аплодисменты, браво, занавес — до следующего сезона.       — Я же понимаю, зачем ты пришел. Я же не вернусь. Я не хочу никому причинять боль.       — А себя наказываешь, — Хаск взбирается на какой-то ящик, свешивает ноги, хвостом обвивает одну из них. Всякая надежда вытащить Энджела иссякает, испаряется, как пот со лба. Забава детская — пинг-понг. «Пошли со мной?», «Нет, не пойду». «Ну пошли?», «Не пойду, забудь меня». «Хочешь встретиться?», «Сотри мой номер». Он всегда знает, что сказать, чтобы его не трогали, на зубок, также как и знает свой целебный голод по прикосновениям — как хочется прилечь кому-то на колени, прикрыть глаза на чужом, нет, родном плече, побыть в немой тишине, пока кулаками разминают спину, да и на худой конец — чтобы трогали не для прелюдии, а от заботы, такой инородной, пушистой настолько, что даже колкой, но тихой и всеобъемлющей, как та самая тишина. Если все кругом замолкает — это всегда к буре.       — Мне идти надо, — препираться уже надоело. Но и деваться было некуда.       — У меня час твоего времени, — Хаск поджал одну ногу к груди, — Кого ты ждешь — не придет.       — Вот ты и подонок. Ни капельки не изменился.       Врет — изменился, да настолько, что волосы на затылке шевелятся. Настолько, что даже по-настоящему стыдно, по-детски, погано так, будто напакостил, развел шуму, а проблема вся решается простым прощением. Безусловным, его даже просить не надо. Оно просто за то, что ты есть, такой, какой есть — идиот от макушки до пят, выебанный во все дыры, переигрывающий карты своих проблем будто они не покер, а Таро, воротит нос от тех, кто, — язык повернется сказать, — его любит и лелеет, как яйцо Фаберже. Хаск на себя не похож. Он в целом на что-то живое не похож. Чем больше с ним рядом, тем заметнее вся неестественность, ломанность. Как расстроенное пианино, он простыми словами не попадает в ноты. Поддеть его дело чести, если Энджел вообще помнит такую категорию, но вот скакать на чужой боли, еще и той, которая тобой принесена, со всеми почестями и незаслуженными, немыми обвинениями, ни смелости, ни совести у него не хватит.       Сдается. Делает шаг. Навстречу, не пятится назад. Не оборачивается тревоге, не чувствует дрожи и тремора в коленях и руках. Бруксизм на зубах, но это ладно, это пройдет, исчерпается, забудется, как плохая привычка. Это не сцена, на головы светят не софиты, а разломанные как сто лет фонари, и надо, кажется, улыбаться, купаясь в необъяснимой радости от редкой, но меткой встречи, с таким нужным, но таким далеким и незаслуженным, но по-настоящему любимым — мозги не сотрясает разряд тока, резкий, как инсульт, импульс, от самой это мысли, — Хаском.       Всеми парами рук снимает с чертовых ящиков. Пасет от него и правда, как от помойки. Иллюстрация депрессии для учебника по психиатрии — настолько игроман вписался в рамки картинного горя. Только вот не собирался он вписываться, не собирался в это проваливаться и в этом тонуть, как новорожденный котенок. Не брезгуя, сквозь те же стиснутые до скрежета зубы, Энджел находит в себе отвагу для объятий. Слишком много себе позволяет. Даже если Хаск только за этим пришел и только этого ждал. Но второго шанса может не упасть, верно? Это как игральные кости — сегодня все джекпот, завтра обобран до нитки. Правых, виноватых нет. Пока в своем уме лучше оторвать то, что давно доломано и болтается на некрозных тканях, на остатках нервов, на волокнах мышц, что не удалось превратить в отбивную. Только вот что за дрянь щекочет нос, колет противно глаза, отчего уши тянет друг к другу, будто голову сейчас разорвет?       От неожиданности Хаск зависает, как плохая программа. Бояться, что под гипнозом окажется Энтони, может и стоило, если бы он сам так не влиял — как ходячий шот водки, сразу уносит куда-то за пределы осязаемого. Даже не сразу соображает, что обнять бы в ответ. Говорить нечего. Обоим хреново. Что уйти, что не смочь отпустить того самого, что нужный и человек, и место, и время — вот так должны в Аду наказывать. Разлукой, искусственной, осознанной, избранной, неслучайной, от которой долго еще будет не спаться по ночам. Поделом, наверное, и наверное, впервые не возникает вопросов, почему и за что. Без признаний, раскаяний и удивительных открытий. Происходит ровно то, что должно в обшарпанном переулочке Пентаграма — кто-то пытается залатать то, что давно пора оставить на чердаке, как поломку, которую жалко, но не выходит найти согласия. В итоге битая ваза заполняет дыры осколков другой битой вазой. Наверное, из битья стеклянного и фарфорового вышла бы красивая традиция на свадьбу.       — Ты же меня искал… — Энджел как в последнюю их встречу — сквозь сжатое, полное мокроты горло о чем-то пищит, раздавленный и жалкий, только сейчас не уворачивается, через все нежелание прижимается, окутанный ужасом из собственных строчек сценария в голове. Как будто встретил того, кого никогда не знал, но очень-очень скучал, сам того не зная. Не Хаска, самого себя. Заброшенная недостройка.       — Это не сложно, — шмыгнул носом — Энджел так и не догадается, что его легче легкого найти по запаху. Нет, не выпивки или наркоты. От него невыносимо пахнет клубникой, зефиром, всем сладким и приторным, сдобренным мятной прохладой и коричной духотой, как от таблетки под язык. Такое тошнотворное фондю Хаск ни с чем не спутает, по крайней мере, пока не встретит что-то хуже. Желательно, тоже на Энджеле.       — Оно того не стоило, — глотает со слюнями всю жидкость обратно в легкие, звучит чуть ниже, чем обычно. Слова как не изо рта, откуда-то сверху, не его голосом. Механическим. Измученным. Правда первая, случайная встреча, двух незнакомцев, которых связывает что-то сверх понимания, недоступное ни глазу, ни разуму, — Извини меня.       — Я не зол, — лапой поглаживает затылок Энджела Хаск, когтями чуть поддевая кожу, — Если ты не готов, можешь не возвращаться. Просто… Мне важно знать, что ты еще в строю.       — Не в строю. Списывай, — и правда — с работой, мягко говоря, «не клеится». Не опускаясь в подробности. И на колени. И на постель. Плохо даже от мелочей, от одного вида чужих обнаженных тел. Это, вероятно, то, как работает передозировка — воротит, а потом вновь потянет. Но здесь бы для начала найти стоп-кран. И кажется, где-то в районе затылка, где голова переходит в шею, Хаск его нащупал. Уставшее тело бросает вес с плеч, Энджел сдается, лбом упирается Хаску в грудь, пока совсем не сгибается пополам, роняя голову на колени.       — Понял. Тебе сегодня не наливаю. И никогда не наливаю, если сейчас же встанешь, — ноги и так затекли, а Даст далеко не пушинка. Но не встал. Сил не хватило. Или желания не возникло.       Тоска, вырванная с корнем из возможных точек роста, сейчас вылилась наружу, расплескалась, как вино из бокалов, по стенам, Энджел ей захлебнулся, перемешав с неоднородным горем, болезнью неопознанной и провинностью вполне конкретной. Тянет в обе стороны. И в ту, в которой его нельзя так настигать, ждать и искать, и в ту, в которой именно этого, как в ребяческих фантазиях, сценах из мыльных опер, а не порнофильмов, хотелось больше всего, до одержимости и одурения. Вцепиться бы в него, не в Хаска, не в ящик, а в момент, с когтями, заколотить в темном уголке, спрятать так, чтоб не упал, не разбился, чтоб никто не узнал о такой жалости и хрупкости, царапинах и склейках, по которым потом легко заново разбить. Да и склеено оно непрочно, как малышом уродливая аппликация на дешевый клей, и завтра все развалится. Страшно дышать на такое. Страшно спугнуть.       Сжать бы глаза, поджать губы, самому сжиматься, пока не дойдет до неопределенной точки в пространстве, пока не останется только выпаренный спирт, ломанный акцент, эхо сорванного голоса. Знал до каждого слова, взгляда и вздоха, чем встреча кончится, знал, что останется в непонятках без внятных инструкций. Жаль, что ни к людям, ни к грешникам они не прилагаются, и все ошибки и свершения — живая импровизация, где до невозможного мала вероятность с первого раза и в цель. С Энджелом некогда заниматься перебором. Хаску только молчать, ждать, черт знает сколько, черт знает чего. Но что толку время? Его с запасом.       — Не знаю, куда мы пойдем, но тебя я тут не оставлю. Вытирай сопли и… — Хаск запнулся, когда Энджел поднял голову. В глазах бегущей строкой, поверх собственного отражения, параноидальные утверждения — вновь сбежит, споткнется, чертыхнется на полпути все бросит, передумает, набедокурит стократ хуже. И с этим жить, или обитать в посмертии, плевать, как хочется и больше нравится, кому что проще переварить, если такое вообще возьмет желудочный сок или смертный мозг. Дорога по порочному кругу — залог, аксиома, неизбежность и правило, которое следовало бы принять, а не пытаться исправить, — Идем.       И несмотря ни на что — все равно его ждать. Через чужую жалость и собственное неуважение. Сквозь все картинки других вариантов, настолько маловероятных, что походит на комедию. Вечно разбиваться, и все равно оставаться тихой гаванью. Себе же в наказание, друг друга топтать и так по живому, пока не получится, как у живых.