Мне кажется я схожу с ума..

Здравствуйте, дорогие читатели. Писать эти слова и странно, и в какой-то мере мучительно, ведь я не знаю, существуете ли вы на самом деле, или эти строки — всего лишь очередной трюк моего сознания, отчаянно пытающегося найти хоть какую-то опору в постепенно рушащемся мире, создать иллюзию диалога там, где царит лишь гнетущая тишина моего одиночества. Каждое предложение, выходящее из-под моих пальцев, кажется шатким мостиком, переброшенным через пропасть, ведущим в никуда, и все же я продолжаю строить его, потому что иного выхода у меня просто не осталось. Меня зовут Кирилл, и мне восемнадцать лет. Прожитых лет, как мне часто кажется, не по-юношески много и в то же время — мучительно мало, чтобы понять, что же со мной происходит, куда подевалась та легкость бытия, что должна сопровождать этот возраст. Официального, красноречивого диагноза, вписанного в мою медицинскую карту каллиграфическим почерком какого-нибудь равнодушного невролога или психиатра, у меня нет, но я всем своим существом, каждой клеткой, каждым нервным окончанием чувствую, что страдаю каким-то глубоким, изощренным психологическим расстройством, невидимой, но оттого не менее реальной болезнью, которая тихо и методично пожирает меня изнутри, оставляя после себя лишь выжженную пустыню тревоги. Данная история будет целиком и полностью посвящена моей жизни, моему внутреннему миру, потому что поделиться своими мыслями, своим нарастающим, как снежный ком, ужасом я не могу ни с кем — ни с родителями, которые с любовью и тревогой в глазах видят лишь бледную, искаженную, чуждую им версию своего повзрослевшего сына, ни с друзьями, чьи миры по-прежнему ограничены учебой, беззаботными гулянками и туманными, но такими яркими и достижимыми для них мечтами о будущем, в которое я уже не могу поверить, в которое мне путь заказан. Мне кажется, нет, я почти уверен, что медленно, но неуклонно, как песок в часах, схожу с ума, и вся эта тревога... она не отпускает меня ни на секунду, ни на одно мгновение чистой, незамутненной ясности, она следует за мной по пятам, куда бы я ни пошел, она физически ощутима, как влажная, тяжелая, насквозь промокшая одежда, которую невозможно снять, которая холодит кожу и давит на плечи, заставляя сутулиться, съеживаться, делать каждый шаг с невероятным усилием. Она началась не в один день. Не было какого-то конкретного триггерного события, яркого взрыва, после которого мир раскололся на «до» и «после», оставив после себя лишь груду дымящихся обломков прежней жизни. Это был медленный, ползучий, почти геологический по своим масштабам процесс, подобный ржавчине, которая день за днем, ночь за ночью, молекула за молекулой, беззвучно и неумолимо разъедает когда-то прочный, надежный, сияющий металл, пока тот не становится хрупким, пористым, готовым рассыпаться в прах от малейшего прикосновения, от одного лишь неосторожного вздоха. Сначала это были лишь редкие, изолированные эпизоды, на которые я почти не обращал внимания, списывая на усталость, на переутомление, — учащенное, неровное, колотящееся где-то глубоко в горле сердцебиение, накатывавшее в душном, пропитанном чужими запахами вагоне метро на глубине двадцати метров под землей, когда мне внезапно, с леденящей душу отчетливостью, начинало казаться, что все эти тонны земли, бетона и стали вот-вот, сию секунду, обрушатся и навеки похоронят меня в этом оглушительно грохочущем, ярко освещенном, движущемся в никуда саркофаге. Потом ко мне пришло другое, навязчивое, гнетущее, как дурной сон, ощущение, будто я забыл что-то жизненно важное, выходя из дома, оставил включенным газ или незапертой на все замки дверь, и это чувство, липкое и неприятное, не отпускало меня часами, даже когда я мысленно, по пять, по десять раз, до тошноты, перепроверял все свои действия, все рубильники и замки, все возможные косяки и упущения. Оно просто висело на мне тяжкой, невидимой, но оттого не менее ощутимой гирей, отравляя самые первые, самые свежие, еще не замутненные страхом часы нового дня. Я изо всех сил, с тихим отчаянием затравленного зверя, пытался убедить себя, уговорить, внушить, что это всего лишь банальный стресс перед выпускными экзаменами, неизбежные сложности переходного возраста, что «у всех так бывает» и «это пройдет», как проходит насморк или легкая простуда. Но потом пришли совпадения. И именно они, эти маленькие, шепчущие, на первый взгляд безобидные уколы судьбы, эти иголки, вонзающиеся в ткань повседневности, превратили обычную, хоть и изматывающую, тревогу в нечто совершенно иное, зловещее, необъяснимое, иррациональное и оттого в тысячу раз более страшное, лишающее последних остатков почвы под ногами. Я не предсказывал глобальных катастроф или падения самолетов. Мои «предвидения», если их можно так громко и пафосно назвать, были приземленными, бытовыми, привязанными к моей маленькой, частной, ничем не примечательной жизни, но оттого, возможно, еще более жуткими и личными, направленными прямо в сердце моего личного пространства. Они не вторгались, не вламывались с грохотом, а скорее просачивались, как вода сквозь трещину в потолке, в мою обыденность, делая ее зыбкой, ненадежной, зловещей, лишая привычных ориентиров и всякой опоры под ногами. За три дня до того, как в нашем подъезде, прямо над нами, на втором этаже, с тихим, подавленным хлопком прорвало старую, изъеденную временем и коррозией трубу отопления, затопив квартиру соседей и устроив небольшой, но разрушительный потоп в подъезде, я повсюду, абсолютно повсюду, в любом месте, где бы я ни находился, слышал навязчивый, монотонный, выматывающий душу звук капающей воды. Он был негромким, едва различимым, всегда на самой границе слуха, на том рубеже, где реальные звуки мира смешиваются с шумами собственной крови в ушах, словно кто-то невидимый по капле, с равными, гипнотизирующими, бесконечными интервалами, сливал воду из не до конца закрытого крана в соседней, несуществующей, призрачной комнате. Он доносился из-под крана на кухне, когда я лично, по несколько раз на дню, проверял, перекрыта ли вода, из темного, зияющего отверстия вентиляции в ванной, из глубин гудевшего, работающего холодильника, из-за шкафа в своей собственной комнате. Я проводил целые, изнурительные расследования, замирал на месте, задерживая дыхание, прислушивался, напрягая слух до предела, пытаясь поймать направление, локализовать источник, но он ускользал, перемещался, насмехался надо мной, затихая, когда я приближался, и вновь возникая, едва я отворачивался. Когда я в очередной раз, уже в полном, исступленном отчаянии, спросил маму, стоявшую рядом у плиты и помешивавшую что-то в кастрюле, не слышит ли она этого, она на мгновение остановилась, замерла, прислушалась, затем положила свою прохладную, пахнущую тестом ладонь мне на лоб и, мягко поморщившись, произнесла с легкой, материнской тревогой в голосе: «Тебе показалось, сынок. Тебе просто нужно как следует отдохнуть, выспаться, перестать так много думать». За день до того, как на соседней улице, в старом кооперативном гараже из силикатного кирпича, случился пожар и дотла, с треском и шипением, сгорел раритетный, бережно хранимый «Москвич» какого-то дяди Васи, я проснулся посреди ночи, в три или четыре часа, в тот самый мертвый час, когда город замирает, от стойкого, едкого, невыносимо острого запаха гари. Не приятного, дымного запаха костра или аппетитного — шашлыка, а именно удушливого, химического, ядовитого смрада горящего пластика, резины и старого, выгоревшего машинного масла. Я вскочил с кровати, в панике, с бешено, как у затравленного животного, колотящимся где-то в висках сердцем, в полубреду проверил всю квартиру — все розетки, всю технику, каждый угол, каждый шкаф, даже заглянул в холодную, темную духовку, подозревая самое нелепое, самое невозможное. Ничего. Совершенно ничего, ни единого намека на дым или огонь. Распахнул настежь окно в своей комнате, высунулся в черную, спящую, безмолвную ночь, ожидая увидеть зарево или услышать отдаленный, леденящий душу вой сирены, но ночной воздух был чист, холоден, прозрачен и пах лишь морозной свежестью и далеким дымком из трубы какого-то завода. А запах гари, тот самый, отвратительный и навязчивый, не уходил. Он преследовал меня, как прилипчивый призрак, до самого утра, въевшись в волосы, в ткань пижамы, в ткань подушки, в самые стены комнаты, и я продолжал чувствовать его, даже когда закрывал лицо руками, пытаясь отгородиться, спрятаться, убежать от самого себя. Но самое странное, самое леденящее душу и по сей день, от которого по коже бегут мурашки, началось с фотографий. Однажды вечером мама попросила меня помочь ей разобрать старый, потрепанный временем, с отклеивающимся корешком семейный альбом, забитый до отказа выцветшими, пожелтевшими, местами потрескавшимися, как старый лак, снимками, которые выпадали из своих уголков и ложились на полированную поверхность стола вещественными, осязаемыми доказательствами прошлого, чужих жизней и ушедших времен. Мы неспешно, с тихими паузами, перебирали их, и она рассказывала неторопливые, обрывочные, подернутые дымкой забывчивости истории, оживляя на мгновение тени и улыбки на карточках. И вот на нескольких фотографиях, особенно тех, где были запечатлены незнакомые мне двоюродные дяди и тети, люди с чужими, незнакомыми лицами и навсегда утраченными судьбами, я начал замечать, а потом и неотрывно, с растущим беспокойством, искать взглядом, одного и того же человека. Высокого, худощавого, даже, пожалуй, тщедушного мужчину в длинном, почти до пят, странно не по сезону светлом, быть может, песочного или бежевого, выцветшего цвета плаще. И обязательно — с тростью, темной, с массивным набалдашником. Он всегда стоял на заднем плане, чуть в стороне от общей, смеющейся или позирующей группы, никогда не улыбался, его поза была неестественно прямой, почти деревянной, застывшей. Его лицо почти всегда оказывалось намеренно или случайно скрытым, сокрытым от зрителя — размытым быстрым движением, или на него падала резкая, режущая тень от козырька кепки, или его закрывала случайно попавшая в кадр ветка дерева, словно сама реальность, сама ткань мироздания старалась стереть его, сделать полупрозрачным, невидимым, оставив лишь намек, лишь призрачный шлейф своего присутствия. Интригованный, поймав его на одном из таких снимков, я ткнул пальцем в это пятно неясности, в этот сбой в картине мира, и спросил отца, сидевшего рядом в кресле с газетой: «Па, а это вот кто?» Он отложил газету, взял альбом, поднес его поближе к глазам, щурясь, проследил за моим пальцем, немного помолчал, вглядываясь, и пожал плечами с таким искренним, неподдельным, почти детским недоумением, что усомниться в его словах, в его неведении, было просто невозможно, кощунственно: «Не знаю, Кирюх. Какой-то дальний родственник, наверное. Со стороны маминой бабушки, может. Или просто случайный прохожий так в кадр встал, знаешь, бывает же, всякое случается. Не помню я его, честное слово». Но я видел его везде. Позже, листая альбом уже в полном одиночестве, при тусклом, желтоватом свете настольной лампы, отбрасывающей длинные, пляшущие тени, я нашел его на пожелтевшей, зернистой, покрытой мелкими царапинами фотографии у моря, сделанной, судя по дрожащей, выцветшей подписи на обороте, в 1985 году. Он стоял по колено в воде, спиной к накатывавшим, застывшим в движении волнам, и смотрел прямо в объектив, прямо на меня, через толщу лет, сквозь время и пространство, и взгляд его, невидящий и всевидящий одновременно, прожигал бумагу. Я нашел его на снимке со свадьбы родителей — в густой, пестрой толпе гостей, у самого края кадра, почти сливаясь с темными стволами деревьев, призрачный страж чужого праздника. А потом — на моем собственном дне рождения, когда мне исполнилось семь лет. Я сидел за столом с надутыми от усилия щеками, задувая семь ярких, колеблющихся свечей на именинном торте, а он, тот самый человек, был виден в проеме открытой двери в прихожую, будто только что вошел или выходил, застыв на пороге, на границе двух миров, на вечность. Всегда один и тот же человек. Все тот же неуместный, словно не от мира сего, плащ. Все та же темная, словно кость, трость в его безупречно сложенных руках. Он был похож на гвоздь, намертво, до шляпки, вбитый в самое полотно моей семейной истории, за которую кто-то невидимый, но могущественный и безжалостный, дергал тонкую, незримую, но прочнейшую нить, заставляя все вокруг вибрировать, звенеть от натяжения, грозя разорваться в любой миг. Будто он был тенью нашей семьи, ее молчаливым, вечным, всевидящим стражем, ее роком, ее проклятием, ее неотъемлемой частью, которую старательно вымарывали из памяти, но не могли вычеркнуть из самой реальности. И с того самого вечера, с того самого момента, как я осознал это его постоянное, пронизывающее время присутствие, мое простое, бесформенное, разлитое в воздухе чувство тревоги начало медленно, но верно, неотвратимо, как движение ледника, обретать свою форму, свой образ, и формой этой был он — незнакомец в плаще, призрак с фотографий, немой свидетель, чье безмолвное присутствие из прошлого начало отбрасывать зловещую, длинную и холодную, как ночь, тень на мое настоящее, на каждый мой день, на каждую мысль.