Память

      Он приходит на эти свидания каждый месяц. Сам не понимает зачем, но продолжает упорно таскаться как по часам. Каждое 2 число, ровно в 11 он выходит из лодки на неуютный, продуваемый ветром каменистый берег и поднимает взгляд на самую верхушку старой темницы.       В азкабане уже давно нет дементоров, но это не делает тюрьму менее пугающей. Она продолжает тянуть из пленников силы, продолжает давить на сознание серостью стен и вечным холодом. И там, наверху, всего одна камера и один узник, к которому Он продолжает возвращаться.       Каждое такое свидание проходит одинаково: Он стоит через коридор от решетки и молча смотрит. В памяти драгоценными бусинами пересыпаются воспоминания о человеке в камере. О том, какие его волосы непослушные после душа и как приятно зырываться в них пальцами, чтобы оттянуть назад, открывая шею. О том, какие на вкус его губы и даже сейчас, после пяти лет заточения, все еще нежная на вид кожа.       Каждое такое воспоминание болезненно режет по так и незажившей памяти, но Он продолжает упиваться ими, вот такими визитами натачивая собственноручно воткнутое в сердце лезвие все острей. Словно не может без этой боли, боится отпустить, не смотря на счастливую со стороны жизнь, любимую жену и работу. Человек в камере навсегда остается тем самым пятном, что мозолит глаза, но от которого не избавиться. И Он продолжает возвращаться каждый месяц, стоит часами напротив клетки и смотрит, бесконечно жадно рассматривает, отпечатывая в зрительной памяти каждую малейшую деталь до следующего посещения, но подойти так и не решается.       Это как отбросить все достигнутое, включая звание героя Войны и признать, что эти несколько недель на шестом курсе были правдой. Что между ними действительно было нечто большее, чем взаимная ненависть на публике и разные стороны баррикад. Это как сознаться самому себе, что все еще тянет, до безумия тянет ближе, прикоснуться, поверить, почувствовать их общие искры хоть один лишний раз.       Вот только кажется, что воздух при каждой попытке шагнуть вперед, превращается в камень, не пуская и на миллиметр, а челюсти склеивает самым мощным клеем. Чтобы не вырвалось даже звука. И Он продолжает стоять, любуясь — и отрицая это — как солнце переливается в спутанных и грязных платиновых волосах, скользит вдоль линии челюсти точно так, как Ему самому хотелось бы провести по ней кончиками пальцев. И очерчивает контрастом угольную Метку на левом предплечье, от вида которой невольно передергивает отвращением так мощно, что Он разворачивается и уходит почти сразу, не дожидаясь привычного срока.       Уже в самом низу, у выхода, Его нагоняет веселый голос одного из охранников, от которого хочется немедленно приставать палочку к виску, стирая все непрошенные мысли, вызванные одним безобидным, в сущности, вопросом. Для всех, кроме Него:       — Мистер Уизли, вы сегодня рано. Тоже слышали, что дело Малфоя будут пересматривать?