Стены

Англия, Лондон.

1938 год.

В сером здании за железными воротами на окраине города, где дождь стекал по мутным стёклам, словно слёзы, оставляя влажный след, всё начиналось одинаково — с тишины. С той особенной тишины, которая давит на виски, заставляя сжиматься в комок под тонким холодным одеялом. Том Реддл жил в Приюте Вула с рождения, поговаривают, что даже его мать умерла на ступенях этого злосчастного здания. Он знал этот дом наизусть: скрип половиц на третьем этаже, пятна плесени в углу спальни, запах прокисшей каши в столовой. Детский дом был его тюрьмой и одновременно убежищем, ведь это явно лучше, чем жалкая смерть в подворотне, но и не лучше своего, настоящего дома. В один день жаркий летний день — толи был четверг, толи пятница, — пришла тупая стерва миссис Коул с новой жительницей детского дома, но Том почти не обратил на это внимания, так, только мельком кинул бесцветный взгляд. Девочка лет десяти с волнистыми длинными ухоженными волосами, — будто она дочь какого-то мэра, что водит её по дорогущим салонам минимум раз в месяц — с огромными карими глазами, как у олененка, в черном платье в мелкий горошек и белых гетрах, с потертым чемоданчиком, выглядела слишком хрупкой для этого места. Она стояла у порога, сжимая в руках потрёпанный блокнот, и молчала. Заведующая что‑то говорила, но девочка будто не слышала — её взгляд блуждал по стенам, словно искал выход. — Дети, это Гермиона, тепло примите её и крепко подружитесь, — натянув мерзкую снисходительную улыбочку, миссис Коул подтолкнула девочку к ребятам — Гермиона очень милая юная леди, хоть и стеснительная.  Ребята, мальчики и девочки разных возрастов, словно по команде стали подходить ближе, разговаривать, а кто-то и вовсе тянулся обнять новенькую. — Ещё одна плакса, — фыркнул Том, разворачиваясь и уходя. Обниматься он ни с кем точно не планировал. Но на следующий день он снова увидел её. Гермиона сидела на подоконнике в коридоре, прижав колени к груди. Её глаза были сухими, но в них читалась такая безмолвная ярость, что Реддл невольно замер в удивлении. — Чего смотришь? — резко спросила она, заметив его. — Ничего, — буркнул он, но не ушёл. Так началось их странное сближение. Сначала молчаливые переглядывания, потом короткие разговоры в укромных уголках, посиделки во дворе приюта под огромным деревом, совместные завтраки-обеды-ужины, совместное почти всё. Гермиона не плакала, не жаловалась, не пыталась понравиться. Она просто была. И это притягивало Тома.

•••

Первая трещина в стене появилась, когда Гермиона нашла тайник Тома — старую коробку под кроватью с записками-проклятиями всех, кого только можно, множество ножниц, несколько мятных конфет и рисунками. Вместо того чтобы смеяться или непонимающе смотреть на него, она села рядом и молча разглядывала всё, в особенности рисунки. — Ты много рисуешь небо, — сказала она наконец. — Звезды, яркое солнце, гроза или пролетающая мурмурация птиц. Это всегда небо. Почему? — Потому что оно свободное, — пробормотал он, чувствуя, как внутри что‑то сжимается, — А мы нет. Гермиона кивнула. В её глазах мелькнуло понимание — она всегда его понимает. Годы шли. Из отчужденного подростка Том превратился в молчаливого юношу, чья привязанность к Гермионе росла, как сорняк, обвивая её тело, цепляясь за каждый её взгляд, каждое слово. Он ловил себя на том, что ждёт Гермиону у дверей комнаты, - а глубокой ночью, когда она случайно засыпает в его комнате, очень долго смотрит на её лицо и слушает размеренное дыхание, - запоминает, во что она одета, считает минуты до их встреч на крыше приюта, волнуется, если её нет где-то поблизости под ним с ним. Том часто чувствует что-то внизу живота, когда Гермиона крепко обнимает его. Гермиона нисколько не изменилась внешне, лишь похорошела, прибавила чуть в росте — этого хватало, чтоб быть Тому по плечо, — и некоторые части тела Гермионы стали более.. выразительными. Не то чтобы Реддл сильно всматривался, нет…  Но внутренне Гермиона стала несколько.. другой. Она мечтала. Говорила о море, о городах и странах, о том, как однажды обретет семью — не ту, что бросила её и канула в Лету, а настоящую, ту, что, возможно, ждет ее где‑то в другом месте. — Без обид, но ты глупая, `Эрми — однажды бросил Том, когда она в очередной раз рассказывала о своих планах. — Какая семья? Тебе мало меня? Ты здесь. Это твой дом. — Я же говорила не называть меня так! — вспыхнула девушка, но вмиг затихла и задумчиво проложила, глядя на закат. — Мой дом там, где я смогу дышать, Том. Вся в трещинах и пробоинах, стена накренилась, когда Гермионе исполнилось шестнадцать. Она получила письмо от родственницы из другого города — тётя написала про её долгие поиски племянницы, волнение, обзвон чуть ли не всей страны и предложение переехать, начать всё заново.  В вечер, когда Гермиона рассказала об этом, они сидели в комнате у Тома (он всегда жил один, без соседа, что было очень удобно). — Я уезжаю, — сказала девушка, не глядя на него. — Через неделю. — Нет, — выдохнул Реддл, сжимая её руку. — Ты не можешь. — Могу. И должна. Он вскочил, его голос дрожал: — А как же я? Ты хоть понимаешь, что без тебя я… я просто перестану существовать? Гермиона подняла на него глаза — спокойные, почти холодные. — Ты существуешь не ради меня, Том Реддл. Ты существуешь ради себя. — Но я не хочу! — закричал он, хватая её за плечи. — Я не могу без тебя! Ты - всё, что у меня есть. Она отстранилась. В её взгляде не было жалости — только усталость. — Ты сделаешь больно нам обоим.

•••

Стена начала рушиться с мелочей. Реддл стал следить за ней, проверять её вещи, перехватывать письма. Он убеждал себя, что спасает её - от иллюзий, от разочарования, от мира, который, как он знал, был жестоким. — Ты сумасшедший, — прошептала Гермиона однажды, когда он застал её за сборами чемодана, который Том тут же выкинул в окно. — Ты меня пугаешь. — Но я люблю тебя, — хрипло ответил он, сжимая кулаки. — И не позволю тебе уйти. — Любовь не держит, — сказала она, глядя ему в глаза. — Любовь отпускает. Но он не мог. Не хотел. Не знал, как.

•••

Стена обрушилась, когда наступила ночь перед её отъездом.  Том пробрался в её комнату (соседка Гермионы была на карантине в медицинском кабинете), держа в руках старый блокнот — тот самый, с которым она приехала в приют и с тех пор не расставалась. Там она записывала свои мечты, планы и цели на жизнь после приюта. — Посмотри, — сказал он, протягивая его. — Всё это - ложь. Ты думаешь, там, снаружи, будет лучше? У тебя все сразу получится? Нет. Здесь ты в безопасности. Со мной. Гермиона медленно взяла блокнот, открыла его на последней странице. Там, дрожащим почерком, было написано: «Я просто хочу быть счастливой». Она закрыла блокнот, подняла глаза. В них не было слёз — только пустота. — Ты забрал у меня даже это, — тихо сказала она. — Мои мечты. Мои слова. — Я пытаюсь спасти тебя, — прошептал он, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. — Ты убиваешь меня, — ответила Гермиона. — С самого детства. На рассвете она ушла. Без прощальных слов, без оглядки. Только дверь скрипнула, как стон. Том остался один. Он бродил по коридорам, вглядывался в лица других сирот — но всё было чужим. Он пытался писать ей, звонить, искать, — но Гермиона исчезла, словно её никогда и не было. Дни тянулись, как вязкая смола. Он перестал выходить из комнаты, отказывался от еды, часами смотрел в потолок. В голове крутились одно и то же: «Она не вернётся». Однажды утром он встал, молча оделся и пошёл в общий туалет на первом этаже. Там, в узкой кабинке с грязными стенами, он достал из кармана бритву. Руки дрожали, но решение было твёрдым. — Гермиона… — прошептал он, глядя на лезвие. — Теперь ты точно останешься со мной. Навсегда. Он сделал первый надрез. Боль была острой, но не такой сильной, как та, что жила внутри годами. Кровь потекла по запястью, капая на грязный пол. Он опустился на колени, чувствуя, как холод охватывает тело. Перед глазами всплыли образы: Гермиона на подоконнике, её упрямый взгляд; их разговоры на крыше; её ошеломленный, но холодный взгляд, когда он признался в любви. — Прости… — выдохнул он, теряя сознание. Его нашли только через несколько часов. В кармане его кофты лежал тот самый блокнот, на последней странице которого дрожащей рукой было выведено: «Я отпустил тебя, `Эрми. Но ты меня нет.»

•••

Гермиона узнала о случившемся лишь спустя года два. Она стояла у окна в своём новом доме, прижимая к груди маленькую девочку, которую недавно взяла под опеку. В глазах не было слёз — только тяжёлая, безмолвная пустота. Дождь стучал по стёклам, размывая очертания города. Где‑то там, в прошлом, остался мальчик, который так и не научился жить без неё. А она… Она просто продолжала мечтать.