Между мирами

Свет. Жёлтый, тёплый, густой как мёд — льётся из лампы в подвале Уилеров и ложится на его скулы. На изгиб шеи. На родинку под левым ухом — маленькую, почти незаметную, но я-то знаю. Я всё знаю о нём. Выучил наизусть, как карту сокровищ, как священное писание, как проклятие. Майк смеётся — запрокинув голову, открыто, по-детски — и что-то в моей груди сжимается так, что больно дышать. Это было до. До всего. Я был в садике, ни с кем не мог подружиться и ты подошел ко мне. Помню я сидел на качелях и ты просто сказал не хочу ли я стать твоим другом. И мы стали все делать вместе. Любили в песочнице строить замок. Вместе. Вместе. Это слово — я не знал тогда — станет моим проклятием. Мы строили замок. Криво, косо, с башнями, которые всё время осыпались. Его пальцы — перепачканные песком, с обгрызенными ногтями — касались моих, когда мы укрепляли стены. И я думал: вот оно. Вот так чувствуется, когда у тебя есть друг. Настоящий друг. Первый в жизни. Я ошибался. Это было не дружба. Это было начало конца. Ночёвки у Уилеров. Мы лежим в спальниках на полу его комнаты — я, Дастин, Лукас — и темнота пахнет попкорном и зубной пастой. За окном — фонарь, и его свет рисует полосы на потолке. Майк рассказывает страшилку — что-то про дом с привидениями — и Дастин визжит, притворяясь испуганным, а Лукас закатывает глаза. А я — я смотрю на Майка. На то, как двигаются его губы. На то, как он жестикулирует — широко, размашисто, всем телом. На то, как прядь волос падает ему на лоб, и он отбрасывает её привычным движением. Мне девять лет. Я не понимаю, почему сердце стучит так громко. Почему ладони влажные. Почему хочется придвинуться ближе — ещё ближе — так близко, чтобы чувствовать его дыхание. Это нормально, — думаю я. — Он мой лучший друг. Это нормально — хотеть быть рядом с лучшим другом. Ложь, которую я буду повторять ещё годы. Мамины блинчики по субботам. Корица и ваниль. Тесто шипит на сковороде. Джонатан ставит какую-то странную музыку — The Smiths или The Cure, я вечно путаю — и мама делает вид, что не понимает, морщит нос, но я вижу: она улыбается. Тайком, уголками губ. Я ворую кусочки теста — тёплого, липкого, сладкого на языке — и она шлёпает меня по рукам. Легонько. Понарошку. Целует в макушку, и её губы пахнут кофе. — Мой маленький художник, — говорит она. И я чувствую себя любимым. Защищённым. Нормальным. Обычное утро. Обычная жизнь. Обычная семья — ну, почти обычная, если не считать отца, который орёт и пьёт, и называет меня девчонкой, потому что я рисую вместо того, чтобы играть в бейсбол. Но даже это — даже это было счастьем. Потому что были мама и Джонатан. Был подвал Уилеров. Был Майк с его улыбкой и лопаткой для песка. была та качель. Какое же это было богатство, господи. Какое невыносимое, немыслимое богатство — быть обычным. Есть блинчики. Бояться выдуманных монстров в настольной игре. Не знать, что под кожей мира — холод и красное небо, и тени размером с гору. Велосипед. Педали крутятся, ветер бьёт в лицо, и дорога — пустая, тёмная, бесконечная — ложится под колёса. Я еду домой. После игры. После Демогоргона — того, игрового, ненастоящего. После смеха и споров о том, кто бросит кубик. А потом — Свет. Не тёплый. Не жёлтый. Белый. Ослепительный. Хирургический. И тишина. Такая тишина, какой не бывает. Без ветра. Без птиц. Без собственного дыхания. Я оборачиваюсь — и вижу его. Высокий. Худой. Без лица — нет, не так — вместо лица что-то, что мой мозг отказывается воспринимать. Что-то, от чего хочется кричать, но голос застревает в горле. Бегу. Бросаю велосипед и бегу. Ноги не слушаются. Воздух — густой, как кисель. Сарай. Дверь. Замок. Ружьё — папино, заряженное, тяжёлое в руках. Но это не помогает. Ничто не помогает. Свет снова — и я проваливаюсь. Изнанка. Первое, что замечаешь — холод. Не такой, как зимой. Другой. Он внутри. Он везде. Проникает под кожу, в кости, в мысли. Замораживает воспоминания. Второе — запах. Гниль. Озон. Что-то сладковатое и страшное — как цветы на похоронах, только хуже. Запах, от которого выворачивает желудок, но блевать нечем — я не ел уже... сколько? День? Два? Время здесь не существует. Третье — звуки. Их почти нет. Шелест чего-то живого в темноте. Хруст под ногами — то ли пепел, то ли кости, то ли что-то, о чём лучше не думать. И дыхание. Не моё. Его. Оно — там. Всегда там. За спиной. За углом. В тенях, которые здесь имеют плотность и вес. Я бегу. Падаю. Ободранные колени — боль, настоящая боль, и это почти облегчение, потому что значит: я ещё жив. Ещё человек. Ещё я. Прячусь. В этом зеркальном мире есть место, которое было моим фортом. Было — в том мире, в настоящем. Здесь оно — гниющий скелет. Стены покрыты чем-то склизким, пульсирующим. Но это всё, что у меня есть. Сижу в темноте. Обнимаю колени. Шепчу: — Мама. Мама. Мама. Как молитву. Как заклинание. Как последнюю надежду. Лампочки мигают. Я видел — там, в том мире, настоящем — как мама смотрела на стену. Как что-то проступало под обоями. Силуэт. Мой силуэт. Она слышит меня. Она верит. Джойс Байерс — сумасшедшая женщина с рождественскими гирляндами и безумными глазами — единственный человек на свете, который не сдался. Рисую буквы. Пальцем на стене, в слизи и пыли, рисую буквы — и они появляются там. В мигании лампочек. В безумии, которое оказалось правдой. Я здесь. Я живой. Найди меня. И она ищет. Я знаю — она ищет. Несмотря на полицию, которая говорит «смиритесь». Несмотря на соседей, которые смотрят с жалостью. Несмотря на тело — моё тело? Нет, не моё — которое вытащили из карьера. резиновое. Она ищет. Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя так сильно, что это не помещается в слова. Ты — мой свет. Моя ниточка домой. Не отпускай. Пожалуйста. Держи крепко. Они нашли меня. Руки — чьи? — вытаскивают из кокона. Лица — размытые, нечёткие — склоняются надо мной. Голоса — далёкие, как из-под воды. — Уилл! Уилл, ты слышишь? Мамины руки. Её запах — пот, страх, любовь. Её слёзы — горячие на моей холодной коже. — Я здесь, милый. Я здесь. Всё хорошо. Всё позади. Джонатан держит меня так, будто боится, что я рассыплюсь. Его голос дрожит. Мой старший брат — всегда такой сильный, такой взрослый — плачет. Всё хорошо, говорят они. Всё позади. Неправда. Я знаю это в ту секунду, когда закрываю глаза — и вижу красное небо. Чувствую холод. Слышу его дыхание. Ты вернёшься, — шепчет он. — Ты всегда возвращаешься. Раковина. Белая, обычная, с пятном ржавчины у слива. Я склоняюсь над ней — просто умыться, просто... — и что-то поднимается из горла. Живое. Чужое. Оно выползает из меня — из меня — медленно, мучительно, как рождение наоборот. Серое. Склизкое. С щупальцами, которые цепляются за губы, за зубы, за язык. Я давлюсь. Кашляю. Плачу. Оно падает в раковину и уползает в слив. А я стою — вцепившись в края, костяшки белые — и смотрю на своё отражение. Мальчик в зеркале. Бледный. Испуганный. С глазами, в которых — тень. Буквально тень, в самой глубине зрачков, где должен быть свет. Что ты принёс с собой, Уилл? Кого ты принёс? Не отвечаю. Боюсь ответа. Хэллоуин. Мы — охотники за привидениями. Костюмы — самодельные, кривоватые, идеальные. Дастин спорит с Лукасом о том, кто больше похож на оригинал. Макс — новенькая, рыжая, с усмешкой, которая бесит Майка — катается рядом на скейтборде. А я стою и смотрю на небо. Обычное небо. Серое. Осеннее. Пока обычное. Майк подходит. Поправляет мой рюкзак — мимоходом, не задумываясь — и его пальцы касаются моей спины. Тепло. Такое простое человеческое тепло. Секунда. Меньше секунды. Целая вечность. — Ты в порядке? — спрашивает он. И я открываю рот, чтобы сказать «да», и — Небо рвётся. Нет, не так. Небо сдвигается. Как картинка в телевизоре, который барахлит. Мир — обычный, нормальный, настоящий — мерцает, и сквозь него проступает другой. Красный свет. Пепел. И тень — огромная, невозможная — смотрит на меня. Привет, Уилл. Без слов. Без звука. Прямо в мозг, как раскалённая игла. Скучал? Я падаю. Колени на асфальте. Голоса — далёкие, встревоженные — «Уилл! Уилл!» А я — я там. В красном небе. Под пеплом. И он смотрит на меня миллионом глаз, которых у него нет. Теневой монстр. Истязатель разума. Мой монстр. Доктор говорит: посттравматический синдром. Мама кивает. Соглашается. Верит — или делает вид, что верит. А я знаю: это не синдром. Это не в моей голове. То есть в моей голове, но не выдуманное. Он — там. Всегда там. Ждёт. Туннели. Я вижу их — во снах, которые не сны. Живые. Пульсирующие. Прекрасные в своём ужасе. Они тянутся под Хокинсом — под домами, под школой, под церковью — как вены под кожей. И я знаю, куда они ведут. Знаю, зачем. Он показывает мне. Не словами — образами. Вспышками. Вкусом крови на языке, хотя я ничего не ел. Я — его глаза. Его уши. Его пальцы в этом мире. Я — его. И самое страшное — часть меня хочет этого. Часть меня — та, что осталась там, в холоде — шепчет: сдайся. перестань бороться. здесь не больно. здесь не одиноко. здесь ты — часть чего-то большего. Здесь ты — нужен. Жар. Они жгут его из меня. Мама кричит — или это я? Тело выгибается, не моё, чужое, марионетка с перерезанными нитями. Каждая клетка горит. Каждая мысль — крик. Он уходит. Медленно. Неохотно. Цепляясь за каждый нерв, за всё, что делает меня мной. Мы ещё увидимся, — шепчет он напоследок. — Мы связаны. Навсегда. И я знаю — это правда. Чувствую — как пустоту в груди. Как фантомную боль в несуществующей конечности. Как холод, который теперь живёт под кожей — не снаружи, внутри. Он ушёл. Он вернется. Переезд. Это должно было стать новым началом. Мама улыбается — по-настоящему, впервые за долгое время. Джонатан притворяется, что ему нравится новая школа. Оди... Оди пытается. Как всегда — пытается быть нормальной, хотя ей это ещё сложнее, чем мне. А я — я думаю о Майке. О том, как он сейчас — там, в Хокинсе. В нашем подвале. С нашими друзьями. Без меня. Рисую. Линия. Ещё одна. Изгиб скулы. Его скулы. Тень под глазами — его тень. Прядь кудрявых волос на лбу — его волосы. Губы — его губы, которые я никогда не — Стоп. Карандаш дрожжит! Когда это началось? Когда обычное «ты мой лучший друг» превратилось в это? В жажду. В голод. В боль такую острую, что хочется расцарапать грудь и вытащить сердце, лишь бы оно перестало так биться. Может, на качелях, может в песочнице. Лопатка с отколотым краем. «Хочешь строить замок вместе?» Может, на той ночёвке. Темнота. Попкорн. Его голос, рассказывающий страшилки. Или может — может, я родился с его именем на губах. Может, это было всегда. Просто я не знал, как это называется. Теперь знаю. Слово — острое, как лезвие. Запретное. Неправильное. Мальчики не любят мальчиков. Не в Хокинсе. Не в мире, где отец называет тебя педиком за то, что ты рисуешь вместо бейсбола. Я слышал эти слова. Педик. Извращенец. Ошибка природы. Больной. Слышал — и теперь примерял к себе, как одежду не по размеру. Слишком тесно. Слишком больно. Слишком... правда. Я не выбирал это. Господи, я не выбирал. Оно просто есть — как цвет глаз, как астма, как эта проклятая связь с Изнанкой. Может, я был сломан с самого начала? Может, поэтому он и выбрал меня? Своих — к своим? Чудовище к чудовищу? Иногда я представляю. Лежу ночью — здесь, в этой новой комнате, которая всё ещё не пахнет домом — и представляю. Мы идём по улице. Обычной улице, в обычном городе. Плечо к плечу. Так близко, что рукава касаются. Он говорит что-то — неважно что — и смеётся. Той своей улыбкой, от которой мне хочется кричать и плакать одновременно. И где-то между словами моя рука находит его руку. Пальцы переплетаются. Он не отдёргивает. Он смотрит на меня — не сквозь, не мимо, а на меня — и улыбается. И говорит: — Я тоже. И я не знаю, что это значит — «я тоже» — но во сне это не важно. Во сне я просто счастлив. Просто и безусловно счастлив, как не был уже очень давно. А потом я просыпаюсь. И потолок смотрит на меня — белый, равнодушный, как небо Изнанки. И я понимаю: даже в фантазиях я не могу его поцеловать. Не могу представить, каковы его губы на вкус. Тёплые? Мягкие? Пахнут ли жвачкой или конфетой. Это уже слишком. Это уже за гранью того, что я могу вынести. Провожу пальцами по собственным губам. Закрываю глаза. Майк. Имя — как рана. Как последний вздох. Он приезжает. Выходит из машины — длинный, нескладный, повзрослевший за эти месяцы. Чёлка — всё та же. Движение, которым он её отбрасывает — всё то же. Сердце сжимается. Не сейчас. Пожалуйста. Не при всех. Он улыбается. Мне. На секунду — только мне. — Привет, Уилл. Привет, любовь моя. Но я говорю: — Привет, Майк. И улыбаюсь в ответ. И это так больно, что темнеет в глазах. Оди бросается к нему. Конечно. Конечно, она бросается. Она ждала этого месяцами. Считала дни. Писала письма — корявым почерком, на тетрадных листочках — и читала их мне вслух, спрашивая, правильно ли. Правильно, — говорил я. Он будет рад, — говорил я. Они целуются — там, у машины, под солнцем — и я смотрю. Умираю и улыбаюсь. Его руки на её талии. Её пальцы в его волосах. Его губы на её губах — тех губах, которые я никогда... Отворачиваюсь. Считаю вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Не плачу. Победа. Картина. Рыцарь. Майк . Сердце. Даю ему. Он смотрит — долго, внимательно — и что-то мелькает в его глазах. Что-то, чему я боюсь дать имя. — Уилл... — Это просто картина, — перебиваю. "Для тебя. Всё — для тебя. Всегда было — для тебя." Он кивает. Улыбается. И момент — тот момент, когда он мог бы понять — проходит. Я выдыхаю. Облегчение? Разочарование? Не знаю. Уже не знаю. Оди. Моя сестра, которой никогда не было. Мой друг. Моё зеркало — потому что мы оба другие, оба сломанные, оба не от мира сего. Она смотрит на меня иногда — молча, внимательно — и я знаю: она чувствует. Она всегда чувствует. Больше, чем говорит. Больше, чем показывает. Видит ли она — это? Видит ли, как я смотрю на него? Видит ли эту уродливую, невозможную, неправильную любовь, которую я прячу так глубоко, что сам почти поверил — её нет? Если видит — не говорит. Может, понимает. Может, жалеет. Может ей тоже больно. Я люблю её. Правда люблю. Той чистой любовью, которая ничего не требует взамен. Любовью брата к сестре. Любовью одного изгоя к другому. Но когда она берёт его за руку — просто, естественно, правильно — я отворачиваюсь. И считаю вдохи. И не плачу. Победа. Затылок горит. Знакомое ощущение. Почти родное. Привет, Уилл. Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Ты скучал? Небо над Хокинсом — обычное, серое — темнеет. Не от туч. От чего-то другого. Трещины. Они расходятся по земле — как морщины на лице старика, как вены под кожей, как туннели, которые я видел в снах. Пепел падает с неба. Цветы чернеют. Трава умирает — прямо на глазах, лепесток за лепестком, травинка за травинкой. Хокинс умирает. И я стою на краю — и чувствую его. Векна. Раненый. Злой. Ждущий. Ночь. Последняя — наверное — ночь перед... Не хочу думать. Лежу в темноте. Смотрю в потолок. Слушаю, как дышит дом. Мама — в соседней комнате. Я слышу, как она ворочается. Не спит. Боится за меня — как всегда, как всю мою жизнь. Я люблю тебя, мама. Спасибо, что не сдалась. Спасибо, что нашла меня — тогда, в Изнанке. Спасибо, что веришь мне, даже когда я сам себе не верю. Пожалуйста не плачь потом слишком долго. Джонатан — где-то на диване. Слышу его дыхание — ровное, спокойное. Он притворяется. Он тоже не спит. Мой брат. Моя тень. Тот, кто всегда понимал без слов. Береги маму. Береги Нэнси. Живи — за нас обоих. Дастин. Лукас. Стив. Робин. Вы — самые храбрые люди, которых я знаю. Не забывайте меня. Оди. Моя сестра. Ты заслуживаешь его. Правда заслуживаешь. Ты — сильнее всех нас. Ты — свет в этой темноте. Люби его так, как я не смог. Будь с ним так, как мне не позволено. Будь счастлива — это всё, чего я хочу. Майк. Майк. Ты никогда не узнаешь. Так лучше. Так правильно. Ты — мой первый друг. Мой лучший друг. Мой единственный ... Но если вдруг — каким-то чудом — ты прочтёшь это в моих глазах, когда я буду уходить... Не вини себя. Утро. Солнце — бледное, больное — пробивается сквозь тучи. Я встаю. Одеваюсь. Чищу зубы — зачем? привычка — и смотрю на себя в зеркало. Мальчик. Бледный. Повзрослевший. С глазами, в которых — тень. Когда это случилось? Когда ребёнок из песочницы превратился в это? В мост между мирами. В трещину, через которую просачивается тьма. Привет, Уилл. Привет, я. Готов? Нет. Но разве это важно? Впереди — бой. Последний. Я знаю это — так же ясно, как знаю собственное имя. Знаю — потому что он знает. Потому что мы связаны. Потому что часть меня — там, в нём, в этой красной тьме, которая скоро поглотит всё. Я боюсь. Боюсь так, как не боялся даже тогда — двенадцатилетний, замёрзший, одинокий в Изнанке. Тогда я ещё верил, что меня спасут. Что всё будет хорошо. Что я вернусь домой и всё станет как раньше. Теперь я знаю. «Как раньше» не будет. «Домой» — это не место. «Хорошо» — это не про меня. Мне нет места рядом с Майком Уилером. Мне нет места в жизни обычных людей. Я — часть Изнанки. Был ею с того момента, как вдохнул её воздух. Стал ею, когда выплюнул эту тварь в раковину. Остался ею — даже когда жар изгнал его из моего тела. Мы связаны. Навсегда. И может быть это даже хорошо. Легче уйти, когда не за что держаться. Легче сражаться, когда нечего терять. Легче умирать, когда знаешь: так — правильно. Смотрю на них. На маму — с её безумными глазами и бесконечной любовью. На Джонатана — с его музыкой и тихой силой. На Дастина и Лукаса — с их спорами и верностью. На Стива и Робин — с их шутками и неожиданной храбростью. На Хоппера — который каким-то чудом всё ещё жив. На Оди — с её силой. На Майка — с его чёлкой и улыбкой. Я давно перестал бороться за себя. Но за них — за их смех и слёзы, за их будущее и прошлое, , за все те поцелуи, которые они ещё разделят, за все те жизни, которые они ещё проживут — Я готов. Я был слабым. «Зомби-бой». «Странненький Уилл». Тот, кого всегда спасают. Но может, пришло время спасти их самому. Может, для этого я и был создан. Мост между мирами. Связь, которую нельзя разорвать. Трещина — но трещины можно закрыть. Изнутри. Затылок горит. Он зовёт. Иду. Помню запах подвала Уилеров. Помню свет лампы на его лице. Помню мамины блинчики с корицей. Помню смех Дастина и ворчание Лукаса. Помню, как Джонатан учил меня рисовать — держал мою руку в своей, направлял кисть. Помню ночёвки в спальниках и страшилки в темноте. Помню качель и лопатку с отколотым краем. Помню всё. Возьму с собой. Это — моё оружие. Это — моя броня. Это — моя причина сражаться. Не за себя. За них. Делаю шаг. Ещё один. Темнота впереди — знакомая, почти родная. Она ждала меня. Всегда ждала. А позади — свет. Жёлтый. Тёплый. Густой как мёд. Не оборачиваюсь. Иду вперёд. Прощай, Майк. Прощай, мама. Прощай, всё, что я любил. Спасибо. За всё.