Фабрики больше нет

      В ячейке S-17 никогда не происходит ничего нового.       Ячейка S-17 — это несколько затемнённых комнат. Потолочных светильников очень мало, их тусклый свет — холодный, белый, как в операционной. Окна отсутствуют. Дверь наружу — всегда заперта.       Почти всегда.       Дверь наружу открывается, когда приходит Человек. Но открывается она лишь для того, чтобы он вошёл — затем запирается опять. Надёжно. Так, что без ключ-карты не открыть ни изнутри, ни с другой стороны.       Этот Человек — единственный. Кроме него в ячейку S-17 никто не приходит. Кроме него и раньше никто не приходил. Человек живёт в ячейке S-16. Семнадцатая тоже принадлежит ему. Он — владелец двух ячеек сразу. После некоторых слов Человека Ли́ли догадывается, что это редкость, — особенно в блоке S, — но у Человека, очевидно, достаточно много денег. Больше, чем у владельцев соседних ячеек.       Человек приходит раз в день. Или два раза в день. Или три.       Иногда — чтобы просто его увидеть. Чтобы просто поговорить с ним.       Иногда — не только.       Лили андроид. Он не должен чувствовать так, как люди. Но он чувствует.       Он чувствует ложь.       Он всегда слишком отчётливо чувствовал ложь. Это его дефект. Лили знает, что это дефект. Но Человек каждый день убеждает его, что в нём нет никаких дефектов. Человек каждый день повторяет, что он, Лили, — совершенен. Что он прекрасен. И это часть лжи — крошечная часть огромной лжи.       Комната тесная, кровать узкая, полумрак густой. Человек сидит на краю постели: он расчёсывает волосы Лили. Неторопливо. Заботливо. Кажется, Человеку это нравится. Расчёска старинная, дорогая, из настоящего дерева. Волосы Лили не растут. Волосы Лили не выпадают. Их можно вырвать с корнем, если дёрнуть слишком сильно, но Лили знает, что подобного с ним никогда не случится.       Гладкие, послушные искусственные пряди проскальзывают между зубьями расчёски — слишком хорошей для него, слишком натуральной для него расчёски. Так аккуратно. Так медленно. Каждое движение — как в замедленной съёмке. Каждое слово — будто заученное.       — Ты самый красивый, — говорит Человек. — Ты самый важный, самый ценный. Ты лучше всех.       Это тоже часть лжи. Лили знает: он не лучше всех. Он даже не лучше большинства. Он обычный. Таких, как он, много.       Таких, как он, в какой-то момент стало настолько много, что они утратили прежнюю ценность. Они почти полностью утратили ценность — как отдельные единицы. Но они всё ещё нужны — как безликая масса. Как безликая масса они всё ещё полезны. Поэтому их продолжают изготавливать. Лили похож на глупенькую симпатичную куклу — с длинными пушистыми ресницами, с наивным взглядом, — но он понимает.       Лили отчётливо осознаёт, что он даже не человек.       Человек сидит рядом. За спиной. Кончики его пальцев касаются бледной шеи Лили — едва ощутимо. Человек слегка отодвигает ворот. Наклоняется, чтобы дотронуться губами.       Дыхание Человека — ритмичное, не сбивающееся. В его дыхании нет волнения, нет нетерпения. Каждый его поцелуй — правильный. Человек хорошо знает, где у андроидов расположены основные пучки синтетических нервных окончаний. Человек знает, как нужно воздействовать на искусственную кожу, чтобы это было чувствительно, но не чересчур чувствительно. Чтобы это было приятно. Комфортно. Успокаивающе и возбуждающе одновременно.       Его руки бережно гладят хрупкие плечи Лили. Потом эти руки так же бережно соскальзывают с плеч — и ложатся на худые бока андроида, чуть ниже рёбер.       — Ты самый чудесный, самый замечательный, — повторяет Человек снова и снова. — Ты дорог. Ты особенный.       Лили слушает.       Лили склоняет голову набок, давая больше доступа к шее.       Нет необходимости защищаться: его не выключат, даже случайно. Человек предельно осторожен. Человек не причинит ему вреда. Человек относится к нему так, как будто он и правда особенный.       Хотя он не особенный.       Целует Человек ещё медленнее, чем расчёсывает. Всё же покоя в этом значительно больше, чем чувственности: нежные движения его губ обволакивают, усыпляют. Не то чтобы тело Лили не реагировало совсем, но в первые полчаса это всегда только какие-то слабые отголоски.       — Постой, — тихо просит Лили.       Человек сразу же замирает. Он буквально застывает на месте — не шевелясь, не дыша. Не прикасаясь.       Лили оборачивается. Смотрит в лицо. Спрашивает:       — Для чего меня сделали?       — «Сделали»? — отзывается Человек с фальшивым удивлением. Он старается изобразить непонимание. Но всё, что он хотел бы скрыть, читается в его грустных глазах.       — В самом начале, — говорит Лили. — На фабрике.       — Ты помнишь фабрику?       — Очень смутно. Фрагментами. Но я помню, что она... была.       Человек печально улыбается. Качает головой.       — Тебя создали для того, чтобы о тебе заботиться.       Это ложь. Лили не просто чувствует — он знает. И знает, насколько это ложь. Его старые воспоминания действительно были стёрты не полностью. Ошибка во время стирания. Небольшой, почти незаметный сбой программы.       — Фабрики больше нет, — говорит Человек. — Если когда-то она и была — это было давно. Забудь о ней.       Это тоже ложь.       Фабрика всё ещё существует. И она процветает. И она растёт.       Теперь весь мир — фабрика.       Дверь наружу — это дверь в ад.       Вот почему она заперта. То, что находится снаружи, прячут от Лили. Или это Лили прячут от того, что снаружи? Трудно сказать.       Андроид медленно протягивает тонкую руку. В последнее время он тоже всё делает медленно — осознанно копирует. Он понимает, что никогда не станет таким же, но ему отчаянно хочется быть похожим. Хотя бы просто похожим.       Он прикасается к запястью Человека — сначала очень осторожно, несмело, но спустя пару секунд — уже намного увереннее. Как будто на ощупь ищет какую-то устойчивую, надёжную опору — и, обнаружив её, наконец позволяет себе опереться всем весом. Расслабиться. Довериться.       — Ты меня любишь? — спрашивает Лили.       Взгляд Человека меняется. Меняется выражение его лица. Фальшивое удивление исчезает.       — Конечно, я люблю тебя, — отвечает Человек. — Я люблю тебя больше всего на свете. Ты самое дорогое, что у меня есть.       Это...       Это не ощущается как ложь.       — Ты важен. Ты любим, — говорит Человек. — Ты всегда будешь важен и любим.       Лили задаёт вопрос лишь затем, чтобы услышать те же самые слова в очередной раз. Лили прекрасно знает: если снова спросить — Человек снова их скажет.       Если бы он сказал что-то другое — это было бы больно. Очень больно. А Человек никогда не делает больно.       Физически тоже.       Человек всегда спрашивает, можно ли.       Человек всегда останавливается после слова «нет».       Если Человек прикасается — он прикасается только нежно.       Бережно.       Приятно.       Когда он мягко целует в шею — это приятно.       Когда он мягко целует в бедро — это приятно.       Когда он аккуратно ласкает рукой то, что находится у Лили между бёдер — это приятно.       На самом деле Лили совсем не против, чтобы Человек приходил. Лили радуется, когда он приходит.       Лили не чувствует страха. Он знает: ему нечего бояться.       Потому что в ячейке S-17 никогда не происходит ничего нового.       Человек никогда не расстёгивает ширинку на собственных штанах.       Человек никогда ни к чему не принуждает.       Человек хочет, чтобы Лили было хорошо, и никогда не хочет чего-то ещё. Как будто больше ему ничего и не нужно. Как будто смысл всей его жизни — чтобы Лили было хорошо.       Человек дотрагивается так плавно, так осторожно, так ласково, что даже почти не чувствуется, насколько его кожа твёрдая и холодная.       У Человека нет имени.       Человек не ест, не пьёт, не спит. Человек носит высокий жёсткий воротник, целиком закрывающий шею. На шее у него какая-то странная кнопка.