Kartą pasakoje

Утро вломилось в комнату без стука. Лукас спал так глубоко, будто его наконец вырубило после нескольких суток без нормального отдыха. Мягкий свет, пробивающийся сквозь занавески, только чуть грел щёку, где-то внизу тихо звякала посуда, скрипели половицы, кто-то хохотнул — но до его сознания это не доходило. Дом уже проснулся, а он ещё упёрто держался за свой сон. Пока на него буквально не рухнула катастрофа местного масштаба. — ПОДЪЁМ, ЗВЕЗДА ЕВРОВИДЕНИЯ! — разнёсся над ухом слишком бодрый голос. Что-то тяжёлое с размаху приземлилось ему на грудь, выбив воздух. Лукас всхрипнул, распахнул глаза и увидел в опасной близости лицо самодовольно ухмыляющегося, растрёпанного Алана. — Съехал с катушек?! — прохрипел он, попытался оттолкнуть его и лишь сильнее вжал голову в подушку. — Ты мне сейчас ребро сломаешь! — Надо же как-то вытаскивать тебя из этого мира духов, — с самым невинным видом отозвался Алан, всё-таки перекатываясь в сторону. — Время — почти десять. Марта ещё подумает, что мы поселили у себя ленивого домового. — Я призрак твоей совести, — проворчал Лукас, накидывая руку на лицо и делая вид, что снова засыпает. — Свали. Алан не впечатлился. — Завтрак уже на столе, — сообщил он так буднично, как будто объявлял приговор. — Домашний сыр, тосты, варенье. Если ты не поторопишься… — он театрально пожал плечами, — я съем всё. И не подавлюсь. Где-то внутри, под слоями сонной злости, шевельнулся очень земной инстинкт — не отдать еду Алану. Лукас ещё пару секунд полежал, издавая нечленораздельные звуки протеста, а потом с тяжёлым вздохом сел на кровати, проводя рукой по лицу и волосам. — Ладно, — буркнул он. — Только ради сыра. — Знал, чем тебя брать, — усмехнулся Алан и, оттолкнувшись от кровати, направился к двери. — Давай, живее, Европа ждёт твоего величества на кухне. Лукас бросил ему подушку в спину, промахнулся, но от этого странным образом стало легче окончательно проснуться. Комната наполнилась утренним светом, за окном тихо шумел лес, а где-то внизу, судя по запахам, их действительно уже ждал завтрак… На кухне стояла та самая уютная утренняя суматоха, от которой сразу становилось теплее. Пахло жареными тостами, свежим чаем и чем-то травяным — терпкий, непривычный запах явно выдавал сбор, который Марта, скорее всего, принесла сама. Тёплый пар поднимался от кружек, солнце заглядывало в окно, подсвечивая пылинки в воздухе. Ребята уже расселись по своим «боевым позициям». Эмилия сидела боком на стуле, локтем опираясь на спинку, и лениво листала ленту в телефоне, каждые пару секунд поднимая его выше, к окну, в отчаянной попытке поймать хотя бы одну жалкую полоску сигнала. Йокубас, как всегда, был в своём мире — он что-то дописывал в блокнот. Иногда он делал паузу, постукивая ручкой по полям, а потом снова возвращался к своим мыслям. — О, живой, — протянула Эмилия, когда Лукас вошёл и зевнул так широко, будто собирался проглотить и кухню, и стол, и половину Литвы. — Как спалось в диких условиях? — Если не считать отключения света и местного апокалипсиса за окном — прекрасно, — буркнул он, подходя к столу и наливая себе чай. Пар приятно обжёг пальцы. — Где Марта? — Сказала, что пойдёт к животным, — отозвался Йокубас, не отрывая взгляда от блокнота. Почерк у него был быстрый и чуть наклонный, как будто мысли боялись не успеть. — У неё там, по-моему, мини-ферма, а не двор. Это было как нельзя кстати. Лукас сел, взял тост, откусил, почти не чувствуя вкуса — мысли уже крутились вокруг вчерашней ночи, теней, огоньков и странного беспокойства, которое не отпускало. Снаружи за окном мерно шумел лес, дом уютно потрескивал, чай грел изнутри, но где-то под всем этим упрямо жила мысль: надо поговорить с Мартой. Он доел завтрак быстрее, чем обычно, хотя специально делал вид, что никуда не торопится — слушал обрывки разговоров, поддакивал шуткам, смотрел в окно. Но как только кружка опустела, а тарелка опустела следом, он бесшумно поднялся из-за стола. — Я пройдусь, — как можно равнодушнее бросил он. — Передавай привет козлам, — не поднимая глаз от телефона, махнула рукой Эмилия. Что ж, именно это он и собирался сделать — ну, в первую очередь Мартe, но и козлам тоже при случае. Во дворе воздух был особенно свежим — настоящим деревенским утром. Прохладный, прозрачный, с лёгкой сыростью, он пах влажной землёй, травой и чуть-чуть дымом от чьего-то далёкого костра. Солнце уже выбралось из-за деревьев, но ещё только аккуратно приглаживало верхушки домов тёплым светом, не спеша жарить по-летнему. Где-то неподалёку недовольно каркнула ворона, из леса доносилось живое щебетание птиц — лес просыпался. Обойдя дом, Лукас увидел её у загона. Марта стояла вполоборота, опершись ладонью о шершавую деревянную ограду, и тихо что-то говорила козлёнку и двум взрослым козам. Те мирно жевали траву, шевеля ушами, а один особенно наглый пытался ухватить зубами край её рукава, поддёргивая ткань. На Марте было простое льняное платье и объёмный тёплый свитер поверх него — не городской образ, а что-то очень правильно сочетающееся с этим двором и утренним светом. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались мягкие пряди, ловя солнце и чуть подсвечиваясь медью. — Доброе утро, — произнёс Лукас, подходя ближе. Она повернулась к нему, слегка прищурившись от света, скользнула по нему внимательным взглядом. — Доброе, — её улыбка была сдержанной, но живой, тёплой. — Как вас не унесло ночью? — Ветер постарался, — он вяло усмехнулся, по привычке спрятав неловкость в шутку. — Слушай… хотел спросить кое-что. Марта выпрямилась, оторвав ладонь от ограды, и посмотрела на него чуть внимательнее, слегка склонив голову набок — так, как смотрят, когда действительно слушают. — Вчера ночью я спускался на кухню. Свет вырубило, — начал Лукас, стараясь сделать голос лёгким, будто рассказывает что-то случайное. — Увидел в лесу огоньки. И… — он на секунду запнулся, — показалось, будто по двору кто-то пробегал. Тени. Две. Он ожидал, что она хотя бы удивится, нахмурится, начнёт расспрашивать. Но Марта лишь мягко кивнула, будто услышала что-то совершенно естественное. — Это, скорее всего, подростки, — спокойно сказала она. — У нас тут дворы общие, границы очень условные. Иногда местные ребята ночью убегают гулять. Лезут в лес, в поля… думают, что их никто не заметит. — А тени? — Лукас нахмурился чуть сильнее, опираясь плечом о забор. — Если они бегут вдоль забора или рядом с соседними домами, их тени падают и на ваши окна, — она говорила так, будто уже не раз объясняла это приезжим. — Ничего страшного. Если будут шуметь — скажите, поговорю с ними. Простое, понятное объяснение чуть притушило его тревогу — как холодный компресс. Но в голове всё равно оставался второй, более цепкий образ. — А огоньки тогда? — он кивнул в сторону леса. — Ночью там свечение было. Как от факелов. Не фонари. На этот раз в её взгляде действительно мелькнуло что-то ещё — тонкая тень улыбки, лёгкий интерес. — Это подготовка к празднику, — ответила Марта. — Скоро Ивана Купала. Здесь его очень любят. Жгут костры, ставят свечи у воды, плетут венки, пускают их по реке. Начинают готовиться заранее — проверяют место, собирают ветки, прикидывают, где лучше поставить огонь. Она чуть отстранилась от забора, разминая плечи и будто избавляясь от утренней стянутости. — Сегодня, если хотите, можете сами днём туда сходить, — добавила она. — Там, где ты видел огоньки, наверняка уже есть следы: кострища, венки, тропинки. Только не заходите глубоко и не мусорьте. Звучало логично. Даже слишком. Настолько, что Лукас неожиданно почувствовал лёгкое раздражение — его ночная паника на фоне её спокойного, будничного голоса выглядела детским испугом. — Ладно, — выдохнул он, глядя куда-то поверх её плеча, в сторону леса. — А то я уже подумал, что окончательно двинулся. — Если бы ты двинулся, — всё тем же ровным тоном ответила Марта, — ты бы не рассказывал мне об этом утром. Ты бы уже пошёл в лес. Один. Ночью. Без фонаря. Он коротко хмыкнул, опуская взгляд. — Дай время, — пробормотал Лукас, вроде бы в шутку, но не до конца. Марта позволила себе чуть более заметную улыбку — уголки губ мягко дрогнули, и на секунду в её лице появилось что-то по-настоящему домашнее. — Надеюсь, не успеешь, — сказала она и вернулась к животным, снова опуская руку, чтобы почесать козлёнка за ухом. Лукас постоял ещё немного, слушая тихое шуршание сена, звуки двора и далёкий шёпот леса, а потом развернулся к дому — с рациональным ответом в голове и с неприятным ощущением, что внутри у него всё равно осталось что-то неразъяснённое. *** После обеда они всей компанией отправились в лес. Днём всё казалось почти другим миром — совсем не тем, что давил из темноты прошлой ночью. Лес был живой, светлый. Солнечные лучи просачивались сквозь кроны, ломались на ветках и падали на землю неровными пятнами — то золотыми, то мягко-зелёными. Пахло хвоей, влажной землёй и разогретой травой. Где-то невидимый шмель тяжело жужжал над цветами, птицы перекликались, споря о чём-то своём. Под ногами пружинил мох, шуршали прошлогодние листья. Лукас шёл чуть впереди, ориентируясь примерно по направлению, где ночью видел огни. — Если тут кто-то выскакивает ночью, я сразу улетаю домой, — недовольно заявила Эмилия, перепрыгивая через корень, который нагло торчал из земли поперёк тропинки. — Даже знать не хочу, что тут творится в темноте. — В темноте тут деревья, кусты и твоя фантазия, — флегматично отозвался Алан, закинув руки за голову. — Последнее, кстати, самое страшное. — А ты посреди ночи в окно не пялился, — пробормотал Лукас, но без особой злости. Тропа вывела их к небольшому прогалу у реки. Здесь воздух стал прохладнее, влажнее. Вода тихо шуршала о берег, не шумно — больше как шёпот. И подготовка к празднику была видна с первого взгляда. У берега аккуратно сложены поленья — несколько невысоких «шалашей» для маленьких костров, а чуть дальше, почти в центре поляны, было отмечено место под большой костёр. Там уже возвышалась сложенная в высоту конструкция из дров, перевязанная в некоторых местах верёвкой, чтобы не разваливалась. Рядом тянулся деревянный настил, похожий на пирс, уходящий немного в воду, доски местами потемневшие от влаги. На кустах висели разноцветные ленты — где-то аккуратно повязанные, где-то просто накинутые, ожидающие своей очереди. В траве лежали венки из трав и полевых цветов: одни уже доплетённые, другие недоделанные, с торчащими стеблями. Несколько подростков как раз отходили к тропинке, смеясь, неся в руках ветки и доски, перешёптываясь на литовском. — Ну вот и твои «таинственные огоньки», — усмехнулся Йокубас, останавливаясь рядом. — Призраки с чувством праздника. Лукас осмотрел всё ещё раз — кострища, пирс, ленты, людей — и почувствовал лёгкое, почти детское разочарование. Ночью это выглядело как что-то непонятное, опасное. Сейчас — как открытка: тёплая, камерная, с налётом фольклора и деревенской романтики. Но место всё равно было… особенным. Даже днём в нём было что-то такое, от чего внутри чуть стягивало. Река казалась темнее, чем должна быть при таком ярком солнце — не мутной, а именно глубокой, тяжёлой. Вода медленно тянулась по руслу, будто не торопилась никуда. На противоположном берегу лес стоял стеной: там тень уже лежала плотнее, зелёный становился почти чёрным, и казалось, что за этими деревьями начинается уже не просто другая часть деревни, а что-то старое, древнее. Ленты, венки, костры и пирс делали всё это не менее странным — наоборот, казалось, что праздник здесь не столько развлечение, сколько способ договориться с чем-то, что живёт рядом. Они задержались ненадолго: пофотографировали друг друга на фоне реки и костров, помогли перенести пару охапок веток, перекинулись парой фраз с подростками, которые то улыбались, то смущённо отводили взгляд, когда узнавали их по лицам. Потом тропинка снова приняла их обратно — домой, к деревянному дому, саду и тёплому запаху чая, оставив за спиной поляну у воды, которая днём была почти праздничной… И при этом оставляла очень чёткий вопрос: что будет, когда солнце уйдёт. *** День прошёл удивительно спокойно. Они бродили по окрестностям, какое-то время просто сидели во дворе: кто-то устроился на ступеньках с кружкой чая, кто-то растянулся в тени. В гамаке, натянутом между двумя деревьями, по очереди дремали то Алан, то Эмилия, то Йокубас с книгой, которая всё равно в итоге падала на грудь. Эмилия несколько раз доставала гитару и негромко перебирала струны, играя знакомые песни вполголоса. Алан, как обычно, пытался спорить с ней по поводу аккордов, хотя половину времени делал это ради принципа. Иногда они переходили на свои новые мелодии, и лес будто прислушивался. Лукас ловил себя на том, что временами вообще забывает о вчерашней ночи. Всё вокруг было слишком… нормальным. Домашним. Тихим, чуть ленивым. Солнце мягко клонится к горизонту, во дворе пахнет травой и чаем, где-то в саду жужжит пчела. На этом фоне ночной ветер, тени и огоньки кажутся последствиями перегрузки — нервов, Евровидения, туров, недосыпа. *** Но ночь всё равно приходит — так, как будто её никто и не отменял. Ближе к полуночи дом снова постепенно затихает. Где-то хлопнула дверь комнаты, шаги стихли. Кто-то уже спит, кто-то в последний раз пролистывает ленту, пока телефон с трудом цепляется за одну полоску сети. Ветер за окном становится увереннее, цепляется в ветки, глухо гудит где-то в кронах. Деревянные стены тихо поскрипывают, реагируя на ночной холод. Лукас лежит в темноте, уставившись в потолок, который он не видит, но почти чувствует. Логика спокойно говорит: Не ходи. Спи. Ты всё уже выяснил днём. Любопытство, более настойчивое и упрямое, шепчет: Всего один раз. Посмотри сам. Убедись. И успокоишься. В какой-то момент он понимает, что уже принял решение. Он медленно поднимается с кровати, накидывает толстовку, нащупывает телефон на тумбочке. Экран на секунду озаряет комнату бледным светом, потом гаснет, остаётся лишь узкий луч фонарика. Лукас осторожно открывает дверь, стараясь не скрипнуть, и выходит в коридор. Дом в ночи кажется другим — но всё равно своим. Он скрипит, дышит, будто живой: где-то отзывается лестница, в стенах тихо потрескивает, с кухни тянет лёгким запахом дерева и углей в камине. Здесь безопасно — это ощущается почти физически: тёплые стены, чьи-то вещи на стульях, приглушённый храп за одной из дверей. Но стоит открыть входную дверь — и воздух меняется. Ночь встречает его влажным, прохладным дыханием. Воздух плотнее, пахнет сырой землёй, листвой и рекой, которая где-то неподалёку тянет свою тёмную ленту. Лес вырастает впереди цельной чёрной стеной, без привычной дневной глубины — словно разомкнутая пасть, в которой деревья лишь очертаниями угадываются на фоне неба. Где-то справа шевелится ветка, хлестнув по стволу, раздаётся протяжный свист ветра — не человеческий, но слишком похожий на протянутый звук. Лукас делает шаг вперёд. Потом ещё один. Он идёт знакомой тропинкой, подсвечивая себе путь телефоном. Узкие полосы света выхватывают корни, траву, обломанные ветки, клочья мха. Всё то же, что днём казалось безобидным, теперь смотрит на него из темноты другими глазами. Но огоньков нет. Ни тусклого жёлтого мерцания между деревьями, ни отражений на листве. Лес чёрный и равнодушный, как будто ничего и никогда в нём не горело. Только ветер и шорохи, которые легко списать на ночь… если очень постараться. Он уже почти решил развернуться. В голове мелькнула здравая мысль: “Я что делаю вообще? Ночь, лес, никакого сигнала, Марта предупреждала…” — и он уже начал поворачиваться обратно, когда это услышал. Пение. Не то, которое можно себе придумать от страха, не отголосок ветра и не воющее эхо в кронах. Настоящее. Тонкая, тягучая мелодия, как длинная, ровная линия, протянутая через темноту. Женский голос — мягкий, немного глухой, будто он звучит не в воздухе, а из глубины, через воду. Слова тонули в этой мелодии: то ли старинная песня, то ли язык, которого Лукас точно не знал. Но мелодия цепляла, осторожно, настойчиво — как течение, которое сперва просто касается щиколоток, а потом незаметно утягивает дальше. Лукас замер. Сердце гулко ударило в груди. Пение не стихло. Напротив — стало чуть ближе. Он шагнул вперёд. Ещё. И ещё. Он шёл на звук, почти не отдавая отчёта, насколько вокруг темнеет. Луч фонарика бился о стволы деревьев, выхватывал белёсую кору, корни, переплетённые, как чьи-то пальцы, кусты с мокрыми листьями, блестящими от ночной влаги. Иногда песня будто уходила в сторону — звук становился тише, глуше, как будто кто-то отдалялся по воде. Потом снова возвращался ближе, ровно настолько, чтобы он не потерял направление. Лес вокруг постепенно перестал быть лесом — превратился в коридор из чёрных стволов, ведущий только в одну точку. Наконец деревья вдруг расступились, и перед ним открылась река. Та же поляна, тот же пирс, что днём. Только теперь мир будто кто-то выключил и оставил на ночном режиме: всё стало чёрно-серым. Поленья для костров выглядели как странные чёрные фигуры, растущие из земли. Кострище посередине поляны было тёмным кругом, похожим на след выгоревшего глаза. Ленты на кустах почти растворились во мраке — лишь иногда мелькали светлыми полосками, когда ветер заставлял их шевелиться. Пение исходило от воды. Лукас приблизился к пирсу, чувствуя, как сердце стучит слишком громко — будто его тоже можно услышать. Ветер тронул его волосы, донёс до него запах реки: сырой, тяжёлый, с примесью тины. На первый взгляд, река была пуста. Только тёмная, густая гладь, по которой бежали редкие полосы ветра. Он уже почти успел подумать, что ему кажется, когда вода у края пирса дрогнула. Не так, как от обычной волны. Не кругами, не плеском. Будто кто-то изнутри толкнул поверхность ладонью. Из глубины, почти без всплеска, медленно начала подниматься фигура. Сначала — волосы. Темные, длинные, почти чёрные в ночи. Они всплыли вместе с водой, прилипли к коже, тонкими прядями потянулись к поверхности. Затем — лицо. Бледное, почти светящееся на фоне чёрной воды. Тонкие черты, неестественно гладкая кожа, как у фарфоровой куклы. Большие глаза. В темноте зрачки казались слишком широкими, прожигающими, а радужка — ни зелёной, ни серой, какой-то зыбкой, меняющейся вместе с отблесками воды. Капли стекали с её подбородка, падали обратно в реку, тихо разбиваясь о поверхность. За секунду на поверхность поднялись плечи. Бледные, почти прозрачные. Тонкая белая ткань — или то, что на неё походило — облепляла тело, прилипая к коже, как намокшая вуаль. Вода не бушевала вокруг неё, не плескалась — наоборот, казалось, что сама река аккуратно выталкивает её к пирсу, поддерживает, не желая отпустить. Она остановилась прямо у края, так близко, что если бы Лукас протянул руку, то до коснулся бы её волос. Ладони лёгли на мокрые доски — белые пальцы с длинными, чуть синеватыми, как от холода, фалангами впились в дерево. Ни одной дрожи. Лукас застыл, забыв дышать. Русалки были сказками. Страшилками из детства, красивыми легендами, атмосферными строчками в песнях. Но сейчас сказка смотрела на него из тёмной воды, и от этого казалось, что весь мир слегка перекосился. Её губы чуть тронулись. На лице появилось подобие улыбки — осторожной, как будто она вспоминала, как это делается. Улыбка вышла чуть неестественной — слишком медленной. — Заблудился? — голос прозвучал глухо, словно не из горла, а из самой реки. Как будто слова просачивались сквозь толщу воды и только потом долетали до воздуха. Но при этом она стояла совсем рядом, и губы шевелились синхронно со звуком. Лукас сглотнул. Горло было сухим, хотя воздух влажный. Голос не был прямо угрожающим — в нём не было ни шипения, ни хрипа. Он был мягким. Заманивающим. Тем хуже. От этого мягкого звука по коже пробежал холод, а где-то внутри очень чётко вспыхнула мысль: Надо уйти. Но ноги почему-то не слушались. — Нет… — выдавил он, присаживаясь на корточки у края пирса, не отрывая взгляда от неё. — Просто… услышал пение. Она слегка наклонила голову, и тёмные капли с её волос стекали обратно в реку, рассыпаясь маленькими блестящими точками в свете его телефона, как крошечные огоньки. — Понравилось? — её голос был тихим, почти шелестящим, но пронзительно ясным. Он на мгновение замялся, будто слова застряли где-то глубоко в груди. — Красиво, — признался он наконец. — Но… ночь, холодная вода… не самое безопасное место для купания. Её улыбка расширилась, лёгкая, почти невесомая, но глаза остались неподвижными, как зеркальная гладь тёмной реки, скрывающая глубину, которую невозможно разглядеть. — Для меня — самое безопасное, — шепнула она. — Здесь я дома. С этими словами она подняла руку. Медленно, грациозно, словно вода сама поднимала её за неё. Пальцы были тонкие, почти прозрачные, слишком длинные, кожа — неестественно бледная, почти светящаяся в полумраке. Вода стекала по запястью, обвивая пряди её волос, словно шёлковая вуаль. Она протянула руку к нему, ладонь вверх. — Подойди, — тихо сказала она. — Не бойся. Мир вокруг словно растворился: пирс, лес, земля — всё отдалилось. Осталась только она и мерцающая вода. Сердце Лукаса замерло, дыхание стало прерывистым. Он наклонился чуть ближе, опираясь рукой о влажные, скользкие доски. В этот момент её лицо едва изменилось. Уголки губ дрогнули — не улыбка, а что-то более древнее, неуловимое, странное. Глаза стали ещё глубже, темнее, словно в них открылся невидимый слой тени, прячущий холод и предвестие опасности. Пальцы, протянутые к нему, слегка согнулись, готовые схватить. И в нём взревело чувство — дикая, острая опасность. Вода, ночь, она… всё слилось в мгновение, в котором реальность будто стала зыбкой, а страх — ощутимым, живым, почти физическим. — Лукас. Голос за спиной прозвучал ровно, спокойно, но с такой живостью, что в эту мрачную сцену вплелась осязаемая уверенность. Он резко дернулся и обернулся. На берегу, у начала пирса, стояла Марта. Тёмная куртка, босые ноги, растрёпанные волосы, в руках фонарь, направленный вниз. Лицо её было серьёзным, без привычной мягкой улыбки, глаза светились сосредоточенностью. — Ты что здесь делаешь? — выдохнул он, голос чуть дрожал. —Думаю, спрашивать это должна я, — сказала она ровно. — Я же просила: после полуночи в лес не ходить. Он хотел шепнуть: «Смотри», и повернуться к воде. Но… У края пирса вода была пуста. Никаких белых силуэтов, ни рук, ни лица, ни волос. Лишь лёгкая рябь на поверхности, которая моментально сгладилась, словно никто и не выныривал. Лукас моргнул, и холод пробежал по спине, словно ледяной ветер пронзил спину. — Она… была здесь, — сдавленно сказал он, ощущая дрожь в голосе. — Я видел, как она поднялась из воды. Пела… протянула руку… Марта медленно подошла по пирсу, остановившись рядом, но не слишком близко к краю. Она встала между ним и рекой, спокойно глядя на тёмную гладь воды. — Здесь многое можно увидеть накануне Купалы, — тихо произнесла она. — Особенно тем, кто устал и плохо спит. — Это была не просто… — начал он, но слова сорвались. В памяти всё ещё стояла картина того, как из глубины воды буквально вынырнула фигура, протянувшая руку. Марта положила ладонь на его плечо. Тёплые, уверенные пальцы — слишком человеческие на фоне мёртво-чёрной реки. — Русалки, огни, голоса, — продолжила она мягко. — Всё это сказки для молодежи. Она легко потянула его назад, от края пирса. Доски слегка скрипнули под ногами, холодный ветер ударил в лицо, и только тогда Лукас осознал, как близко к воде стоял. — Пойдём домой, — сказала она. Он ещё раз взглянул на реку: поверхность была спокойной, только вдалеке расходились лёгкие круги — словно что-то недавно скрылось в глубине. В ушах Лукас ещё слышал отголоски того пения — мягкие, тянущие, почти обволакивающие. Но рука Марты на его плече была реальной. Дом за спиной — тоже. Свет в окне тёплый, жёлтый, как маяк, обещающий безопасность, смех, чай и тепло. Он глубоко вдохнул, расслабился и кивнул. — Ладно, — сказал он глухо. — Пойдём. Они медленно прошли к дому. Марта провела его до крыльца, убедилась, что он вошёл, и только тогда развернулась обратно к темнеющему лесу. Поднявшись в свою комнату, Лукас вдруг ощутил странное сочетание двух миров: опасность ночной реки, древняя тайна леса, и при этом — тепло дома, свет, живые люди. Здесь, среди темноты, мир мог быть страшным. Но пока был свет, он оставался безопасным.