Оставим это в старом году

За тобой, не закрывая дверь —

Я живу уже который год.

И с тех пор, отсчёт моих нечаянных потерь,

Остановленный кого-то ждёт.

      Поздний зимний вечер в Москве — это настоящая сказка, по крайней мере в конце декабря. Воздух морозный, полный сладких ароматов — глинтвейн и имбирные пряники, а ещë свежие булки. Огни ночной столицы не согревают, а лишь подсвечивают ледяную пустоту, что поселилась внутри Алины. Она выходит из здания, закутавшись в мягкий кашемир пальто, но холод пробирается глубже, под кожу, в самые кости. Усталость после долгого дня не физическая, а та, что заставляет плечи опускаться под тяжестью невидимого груза.       Алина почти не думает, когда забегает в первый попавшийся бар в центре. Она дико хочет согреться и расслабиться. Бар встречает еë потоком тëплого и пряного воздуха, смешанного с ароматами дорогого виски и древесины. Она находит столик в углу, в полумраке, где свет бра отбрасывает причудливые тени на стены и заказывает бокал красного вина, даже не думая. Первый глоток обжигает, второй — согревает, третий — усыпляет бдительность, четвëртый — успокаивает нервы. Она не замечает, как пустеет бокал.       Мысли кружат Алину в каком-то адском круговороте, как обычно бывает в конце декабря. Все подводят итоги, взвешивают свои решения, говорят о том, чего достигли. Алина скользит взглядом по сидящим в баре людям — все до одного кажутся чертовски беззаботными. Почти все улыбаются, оживлëнно о чëм-то болтают, а некоторые указывают пальцем на стекло, за которыми мерцают гирлянды главных улиц. Кажется, она одна здесь не блещет радостью и воодушевлением — от Алины разит каким-то невыносимым расстройством.       — Ещë бокальчик? — улыбается бармен, взмахивая бутылкой.       — Нет, спасибо, — с вежливой улыбкой отмахивается Алина и только хочется слезть с барного стула, как понимает — ей нельзя за руль. Об этом она совсем не подумала, когда зашла в бар и заказала вино.       С губы срывается тихое «чëрт», а пальцы путаются в чуть влажных растрëпанных локонах. Она достаëт из кармана пальто телефон. Яркий экран режет глаза, а палец почти автоматически начинает скользить по списку контактов. Это похоже на ритуал самоунижения.       «Маша… На корпоративе, уже наверняка пьяна. Катя… Занята на работе. Саша… У неë же вечерняя тренировка, не дозвониться. Кирилл… Всë ещë на работе». Один за другим, контакты гаснут в еë воображении, превращаясь в недоступные иконки. И тогда еë палец замирает на одном имени. Крайний вариант. Невозможный вариант. Женя.       Алина долго смотрит на эти буквы, прежде чем нажать «вызов». Сердце отчаянно стучит где-то в горле. Она чувствует, как по спине бегут мурашки. Это унизительно, но это необходимо. Тишина в трубке кажется вечностью. И вот — щелчок, за ним дыхание и голос. Знакомый, ровный, донельзя идеальный.       — Алло?       — Прости за беспокойство, — еë собственный голос звучит хрипло и слабо. Она ненавидит его в эту секунду. Это позор. — Я… Я не хотела звонить.       Пауза с той стороны красноречивее любых слов. Она чувствует как по щекам разливается стыдливый румянец.       — Но уже звонишь, — констатирует факт Женя.       И этот спокойный тон, эта отстраненность выбивают из Алины последние оправдания.       — Просто… — она закрывает глаза, зажимая веки так, что перед глазами вспыхивают звёздочки. — Остальные не могут.       Ещë одна пауза, которую Алина проживает, словно под дулом пистолета, направленного прямо ей в лоб.       — В чëм дело? — голос Жени смягчается на полтона, в нëм проскальзывает нотка настороженности и волнения.       — Не могла бы ты подвезти меня домой? Мне уже нельзя за руль, — выпаливает она на одном дыхании.       Она готовится к отказу, к колкости, к ледяной вежливости. Но слышит лишь короткое:       — Дай адрес. Жди.       Сразу после этой фразы звонок завершается. Алина опускает телефон на стол и понимает, что всë это время задерживала дыхание. Самое страшное позади. Пальцы тут же нажимают на диалог и отправляют Жене геолокацию.       — Нарочно не придумаешь, — выдыхает Алина себе под нос и неловко трëт лоб, пытаясь стряхнуть со своего лица застывшую гримасу стыда.       В такси душно от работающей печки, подташнивает от аромата освежителя с запахом «нового авто», и всю дорогу Женя только и делает, что молится, чтобы быстрее доехать. Машина резко останавливается на заснеженной обочине. За запотевшим стеклом сияет неоновая вывеска бара — то самое место, которое Женя успела себе представить за те несколько секунд, пока слушала сбивчивые объяснения Алины. Она расплачивается с водителем, и тот, кивнув, отъезжает, оставляя еë одну в суете зимнего вечера.       Морозный воздух обжигает лицо, заставляя вздрогнуть. Женя стоит на тротуаре, и на секунду еë охватывает странное ощущение нереальности происходящего. Она примчалась к Алине по первому зову. Это безумие. Сделав глубокий вдох, полный решимости, она толкает тяжëлую дверь. Взгляд, привыкший к яркому свету гирлянд, мгновенно сканирует полумрак зала и находит свою цель.       Алина.       Она сидит за столиком в самом углу, и в еë позе: в том, как она сутулится, в опущенной голове, в пальцах, бесцельно водящих по краю пустого бокала, читается такая детская беспомощность, что у Жени на мгновение перехватывает дыхание. Это была не та Алина — сияющая, собранная, с отблеском стали в глазах. Это была еë тень, изнанка, внезапно выставленная напоказ.       Женя подходит, и еë шаги по деревянному полу кажутся ей самой невероятно громкими. Алина поднимает голову и их взгляды встречаются. В расширенных зрачках Алины — паника, стыд и та самая усталость, что была видна Жене ещë за несколько метров.       Алина, пытается встать, и еë движение кажется Жене немного неуверенным. Мгновенно, без задней мысли, еë рука тянется вперëд, чтобы поддержать под локоть. «Она пьяна», — проносится в голове у Жени, и в груди что-то сжимается от странной смеси жалости и раздражения.       Алина издаëт короткий, нервный смешок. Он звучит горько и совсем невесело.       — Да я всего бокал выпила! — говорит она, и еë голос звучит громче, чем нужно, пытаясь отмахнуться от этой опеки, от внезапного проявления заботы, такого неожиданного и такого неуместного. Но в голосе нет злости, скорее лишь неловкая, смущенная благодарность за то, что кто-то вообще подумал, что ей может быть нужна помощь.       — Прости, — Женя нервно усмехается и тут же делает шаг назад.       Алина звонко цокает языком и роется в сумке в поиске ключей от машины. Попадается всë, что угодно, но только не они. Женя терпеливо ждëт, наблюдая за этим зрелищем со стороны.       — Держи, — наконец выдыхает она, попутно сдувая прядь волос со лба, и вкладывает брелок в Женину тëплую ладонь.       Женя лишь на секунду чувствует касание еë прохладных пальцев, а затем сжимает ключ от машины покрепче.       — Поехали?       Алина лишь кивает, и они поворачиваются к выходу. Дверь бара снова открывается, выпуская их в объятия декабрьской ночи. Резкий холод после уютной духоты бьëт в лицо, заставляя вздрогнуть. Они молча идут по тротуару, укрытому искрящимся под фонарями снегом, к тëмной, припорошенной снегом машине Алины. Снег хрустит под каблуками сапог. Женя сжимает ключ в кармане, чувствуя его прохладу и тяжесть, словно это чувство ответственности за ту, что идëт рядом, опустив голову и спрятав руки в карманы пальто.       Женя садится в холодную машину и нажимает на кнопку запуска. Двигатель оживает с низким рычанием, которое кажется чересчур громким в оглушительной тишине салона. Медведева совершает несколько простых, заученных действий: пристëгивается ремнëм, щелчок которого звучит почти оглушающе, настраивает зеркало заднего вида, ловя в нëм на мгновение своë собственное отражение — взгляд слишком сосредоточенный, а губы плотно сжаты, включает обогрев стëкол, чтобы рассеять лëгкий налëт инея. Каждое движение — это попытка создать иллюзию контроля, вернуться в знакомую колею, где всë ясно и предсказуемо. Но это лишь иллюзия безопасности.       Машина плавно выезжает на дорогу, и город проплывает за стеклом — бурлит праздничной атмосферой, сверкает тысячами огней. Свет фонарей мелькает на лице Жени, то рисуя полосы, то высвечивая острые скулы, то пряча глаза во мрак. Алина сидит, прислонившись головой к прохладному стеклу пассажирского окна. Она не смотрит на дорогу. Еë взгляд рассеянно скользит по мелькающим витринам, тëмным проспектам, силуэтам засыпающих домов, но еë боковое зрение постоянно возвращается к Жене. К еë профилю, освещëнному красным сиянием приборной панели, к еë рукам. Именно на них задерживается взгляд Алины. Пальцы обхватывают кожаный руль, а движения кистей, когда она поворачивает руль, плавные, почти элегантные. В еë концентрации есть что-то очаровательное.       Алина отводит взгляд лишь тогда, когда на безымянном пальце Жени так ослепительно ярко отблëскивает внушительный бриллиант. Она зажмуривается и тихо шмыгает носом, пряча тот за воротник пальто. Воздух пахнет Жениным парфюмом, дорогой кожей салона и едва уловимым, но узнаваемым ароматом еë шампуня — знакомым и в то же время мучительно чужим.       Алина слышит собственное дыхание и пытается сделать его тише, ровнее. Слышит мерный гул мотора и шелест шин по укатанному снегу. Эти звуки сливаются в монотонный белый шум, под который так легко потерять себя. Она хочет что-то сказать. Спросить «как дела?» — нелепо, поблагодарить — банально, говорить о прошлом — глупо. И она продолжает молча смотреть на Женю, чувствуя, как в груди разливается странная смесь вины, благодарности и чего-то, о чëм она предпочитает не думать.       А Женя, чувствуя на себе этот взгляд, делает вид, что полностью занята дорогой. Она смотрит только вперëд, на тëмную ленту асфальта, убегающую под колеса, словно надеется, что эта дорога сможет увезти их подальше не только от бара, но и от самих себя.       Машина мягко останавливается у Алининого подъезда. Женя замирает, а руки всë ещë сжимают руль. Этот момент — развилка. Можно пойти направо — проводить Алину до подъезда, а можно налево — к остановке, чтобы вызвать такси. Еë пальцы сами тянутся к кнопке, заглушая мотор. Рычание обрывается, и в салон врывается оглушительная, звенящая тишина.       — Спасибо, — тихо говорит Алина, она забирает у Жени ключи, а другая еë рука уже тянется к ручке двери. — Я сама дойду.       И она выходит. Холодный воздух врывается в салон, и Женя смотрит, как Алина, не оглядываясь, идет к подъезду, еë силуэт кажется удивительно хрупким и одиноким против массивных стеклянных дверей подъезда. И тут Женя ловит себя на мысли, которая опережает любое разумное объяснение. Она уже открывает водительскую дверь и выходит на улицу. Еë ноги сами несут еë вперед, явно не прислушиваясь к голосу разума.       — Женя? — Алина оборачивается на скрип снега под чужими каблуками. В голосе сквозит неподдельное удивление.       Женя догоняет еë, чувствуя, как мороз щиплет лицо.       — Провожу до квартиры, — говорит она, и еë голос в этот момент звучит немного сдавленно. Она не смотрит Алине в глаза, а устремляет взгляд куда-то за еë плечо, будто оправдываясь перед самой собой. — Ты… Не совсем в форме.       Это ложь. Или не совсем правда. Алина действительно выпила, но она вполне контролирует себя. Это не о состоянии Алины, а о чëм-то другом. О щемящем чувстве, что нельзя вот так просто, на полуслове, бросить человека в этой зимней ночи, даже если этот человек — Алина Загитова. О неозвученной тревоге, которая тлеет внутри с самого звонка. О странном, непреодолимом желании… Убедиться, что всë будет в порядке. Женя не ждëт ответа, просто подходит ближе, и они молча идут к подъезду вместе. Шаги теперь совпадают, каблуки звучат в такт.       Алина достаëт ключ-карту, прикладывает еë к считывателю и дверь с тихим щелчком отпирается. Она задерживается в дверном проëме, пропуская Женю вперëд, и в этом жесте не только вежливость, но и молчаливое разрешение. Женя переступает порог и тяжëлая дверь закрывается за еë спиной, окончательно отсекая мир снаружи. Она осталась. Она вошла. Бежать назад теперь поздно. В тепле безлюдного холла еë охватывает странное чувство, будто она сделала шаг, последствия которого уже не сможет контролировать.       В следующий раз Женя осознаëт себя только тогда, когда они уже поднимаются в лифте. Молчание между ними теперь совсем другое. Оно лопается, когда Алина открывает дверь в квартиру и включает свет.       И Женя замирает на пороге. Прихожая, а за ней и гостиная, напоминают не жилое пространство, а склад цветочного магазина. Повсюду, куда падает взгляд, стоят корзины и вазы с букетами. Розы, пионы, гортензии — все когда-то были роскошными, дорогими композициями, но теперь находятся на разных стадиях увядания. Одни лишь начали ронять лепестки, другие стоят поникшие с потемневшими краями, источая тяжëлый, сладковато-гнилостный аромат, который не может перебить даже дорогой диффузор.       Женя недовольно фыркает. Это не проявление любви. Это — показательное выступление. Захват территории. Демонстрация собственности.       Женя делает шаг вперëд и буквально спотыкается о массивную плетëную корзину с почерневшими розами. Она инстинктивно хватается за косяк, чтобы удержать равновесие.       — Чëрт, — срывается с еë губ.       Алина, снимая пальто, бросает на это взгляд, едва удержавшись от насмешки над Женей.       — Это… Мой парень, — говорит она, и в еë голосе нет ни радости, ни тепла. — Он дарит их мне несколько раз в неделю. Я… Выкладываю видео. Подписчикам нравится.       Эти слова висят в воздухе, такие же вялые и неживые, как и сами цветы. Женя ничего не отвечает. Она просто проходит дальше, обходя это благоухающее кладбище чувств. Сбрасывает обувь, вешает пальто на крючок, и опускается на большой диван в гостиной. Еë тело внезапно кажется ей очень тяжëлым. Она откидывается на спинку и закрывает глаза, но через мгновение слышит шаги. Алина проходит на кухню, и теперь оттуда доносится звук включенной воды и звон посуды. Женя чувствует себя гостем, непрошеным и неуместным.       Через несколько минут Алина возвращается. Она останавливается на пороге гостиной, вокруг еë фигуры появляется мягкое свечение из-за света в кухне. В еë руках две чашки. Она не решается подойти ближе.       — Женя… — тихо спрашивает она. — Чай? Или… Может, кофе? Я могу сварить.       Вопрос не о напитках. Это вопрос: «Ты останешься? Хоть ненадолго?». Это последняя, отчаянная попытка продлить этот неестественный контакт, накинуть на него тень повседневности и чего-то нормального.       Женя открывает глаза. Она смотрит на Алину, стоящую в окружении умирающих букетов, с двумя чашками в руках, и понимает, что не может просто взять и уйти. Ещë нет.       — Чай, — коротко говорит она. — Спасибо.       Алина кивает, и кажется, еë плечи чуть расслабляются. Она возвращается на кухню, чтобы долить в чашку кипятка. Через минуту она снова здесь и ставит перед Женей на низкий столик фарфоровую чашку, из которой поднимается лёгкий пар.       — Руки… Я пойду, помою, — говорит Алина, снова ощущая потребность в каком-то действии. Она делает несколько шагов к коридору, где находится ванная, потом останавливается и оборачивается. — Ванная слева по коридору.       Женя едва слышно усмехается. Они серьëзно говорят об этом? Помыть руки? Чай или кофе? Серьëзно? Она хмыкает себе под нос и молча поднимается с дивана. Они идут в ванную комнату вдвоëм. Теснота помещения заставляет их стоять плечом к плечу перед раковиной. Они моют руки под струей тёплой воды, и этот простой повседневный момент кажется невероятно личным. Они смотрят не друг на друга, а на свои руки под водой, на мыльную пену, смывающую… Что? Городскую грязь? Остатки прошлого? Неловкость настоящего?       Вытерев руки, они возвращаются в гостиную. Женя снова занимает своё место на диване. Она берëт чашку, делает небольшой глоток — горячая жидкость обжигает губы, но согревает изнутри. И тут происходит нечто, что заставляет еë застыть с чашкой в руках. Алина не садится рядом на диван, она не садится в кресло напротив, лишь медленно, почти по-кошачьи, опускается на пол. Не на ковëр, а на холодный, мраморный пол, у самых ног Жени. Она садится на колени, как кающаяся грешница.       Женя нервно отставляет кружку на столик, чтобы случайно не выронить и не облить свои колени кипятком. Алинин взгляд падает на руку Жени, лежащую на коленке и нервно сжимающую складку брюк. На тот самый палец, что украшает крупный, идеальной огранки бриллиант в платиновой оправе.       Алина тянется и мягко берëт еë руку, едва сжимая холодные пальцы. Женя не отдергивает ладонь, лишь смотрит сверху на Алинину склоненную голову, на идеальную линию пробора.       — Сколько карат? — тихо спрашивает Алина.       Подушечкой указательного пальца она проводит по острой грани бриллианта, повторяя его форму. Она впервые находит в себе силы, чтобы хотя бы краем задеть эту тему. Хотя бы этой дурацкой фразой, лишь бы не молчать.       Голос Жени звучит ровно и отдаленно, будто из какого-то большого и глубокого сугроба.       — Не интересовалась.       Женя не отводит взгляда от Алининой макушки, лишь шумно сглатывает, когда чувствует, как тонкие пальцы Алины сжимаются на еë пальцах сильнее. Кожу обжигает Алинино горячее дыхание, которое долетает даже так. Еë взгляд, кажется, пытается испепелить кольцо на Женином пальце, но на самом деле она смотрит на своë отражение в нëм.       — Поздравляю, — произносит Алина так тихо, что едва можно расслышать.       Внутри — чëртова каша, от которой начинает тошнить, стоит только задуматься на секунду. Алина ненавидит свои чувства, ненавидит всë происходящее, ненавидит корзины с цветами ровно так же, как и Женя, а ещë она ненавидит Женино помолвочное кольцо. Ненавидит этот отвратительный огромный бриллиант на еë тонком пальце. И эта невыносимая тяжесть находит один единственный выход.       Сначала это просто сдавленный вздох. Потом — ещë один, с заметной дрожью. Плечи начинают мелко подрагивать. Она пытается сдержаться, сжимая кулаки так, что костяшки белеют, но волна уже поднимается из самой глубины, сметая все преграды. И вот по щекам одна за другой, катятся солëные, обжигающие слезы. Они падают на Женины колени, оставляя тëмные пятна на ткани брюк. Алина не издаëт громких звуков, просто плачет — беззвучно и отчаянно, еë тело содрогается в немых рыданиях, а губы шепчут что-то бессвязное и рваное.       — Почему так? Почему… Мы…       Она вся сжимается в комок, еë голова тяжело падает на колени Жени, пачкая дорогую ткань брюк горячими слезами. Женя застывает на мгновение, парализованная этой внезапной эмоциональной бурей. Что делать? Обнять? Это будет неправильно. Оставить одну? Это будет жестоко.       А потом тело реагирует само, в очередной раз не дожидаясь команды от разума. Еë рука сама тянется к Алининой голове. Она касается волос — таких же мягких, как и много лет назад. Потом гладит еë по спине, чувствуя, как та вздрагивает от рыданий.       — Тихо… Всë, Алин… Тише, — шепчет она бессмысленные слова утешения, сама не веря в их силу.       И этого становится мало, а расстояния между ними — слишком много. Женя не выдерживает, она наклоняется, обнимает Алину за плечи и приподнимает еë. Та безвольно, как тряпичная кукла, позволяет усадить себя на колени. Они оказываются лицом к лицу. Щëки Алины мокрые от слëз, ресницы слипаются, дыхание прерывистое, в еë глазах — боль, одиночество и такая детская беспомощность, что у Жени перехватывает дыхание. В этом взгляде вся правда о ней, которую она так тщательно скрывала ото всех, и которую теперь видит только Женя.       Женя смотрит на эти губы, которые только что произносили жалобы, и теперь видит в них единственное спасение. Она стирает слезу с еë щеки большим пальцем, но это бесполезно — Алина снова плачет, а слëзы заливают пальцы Жени, лежащие на щеке.       — Тише, всë, — шепчет Женя, снова утирает слëзы и свободной рукой придерживает Алину за бëдра, чтобы она не соскользнула вниз.       — Прости, — Алина шмыгает носом и едва сдерживается, чтобы не прижаться лбом к Жениному.       Она поднимает глаза вверх, чтобы не сгорать под еë пристальным взглядом, которым Женя, кажется, вовсе пытается еë съесть.       Женя притягивает Алину ближе и Алина не отстраняется. Первый поцелуй нежный, пробный, солëный от слëз. Он не столько страсть, сколько вопрос и подобие жалкого утешения. Второй — уже увереннее, глубже. Это уже не утешение. Это — молот, разбивающий хрустальный купол условностей, который годами выстраивался вокруг них.       Алина отвечает с таким же желанием, вцепляясь пальцами в Женины плечи, прижимаясь ближе, словно пытаясь стереть ту дистанцию, что была между ними всë это время. Поцелуй — это ключ, который поворачивается в замке, открывая дверь в ту самую запретную комнату, что они так тщательно запирали. Вскрывает все зажившие раны.       — Прекрати плакать, — тихо смеëтся Женя, утирая тыльной стороной ладони слëзы Алины со своего лица. — Неужели даже поцелуи не помогают тебя успокоить? Это крайняя мера, Алин, — она качает головой и прищуривается, рассматривая лицо перед собой.       На самом деле не крайняя и об этом Женя шутит у себя в голове. Алина хрипло смеëтся, вдыхает и выдыхает, утирает сырость со своего лица рукавом платья и лишь тогда снова смотрит на Женю. У Медведевой бездонные глаза и в полумраке комнаты они кажутся Алине пропастью, в которую она, конечно же, нырнëт. Даже если не умеет плавать.       Еë рука, ещë чуть влажная от слез, поднимается, а пальцы касаются щеки Жени, скользят по линии челюсти, заставляя замереть. Она медленно, давая Жене время отстраниться, тянется ближе, но Женя не отстраняется, она лишь двигается навстречу и находит еë губы.       Очередной поцелуй — это всë ещë вкус солëных слëз и упущенного времени, но он длится всего мгновение. Женя углубляет поцелуй, чтобы не чувствовать этого вкуса. Одна еë рука опускается на талию Алины, прижимая ближе, другая впивается пальцами в еë длинные волосы на затылке, фиксируя, не позволяя отодвинуться. Алина чувствует ещë одну, последнюю, по-детски жалкую слезу, которая падает с ресниц и скатывается прямо им на губы, смешиваясь с поцелуем и делая его ещë более влажным.       И это становится точкой невозврата. Которая по счëту за сегодня? Звонок — первая. Проводить до квартиры — вторая. Выходит, третья?       Поцелуй становится другим. Языки сплетаются, дыхание срывается, а сердца в груди бьются с бешеной скоростью. Женя прижимает Алину ближе, в надежде, что та больше не будет рыдать и приправлять поцелуи слезами. Руки Алины, сначала нерешительно лежавшие на плечах Жени, приходят в хаотичное движение. Они скользят вниз, ощупывая лопатки через тонкую ткань кофты, затем впиваются в еë спину, притягивая ещë ближе, словно пытаясь спрятать еë внутрь себя. Пальцы бессознательно сжимают складки одежды, сминают ткань, словно пытаются вовсе содрать с тела.       Дыхание сбивается окончательно, становится громким, хриплым, почти переходящим на приглушëнные стоны. Они уже не просто сидят, их тела ищут точки соприкосновения, давления, трения. Алина ëрзает на Жениных коленях, пытаясь прижаться ближе. Им тесно на диване, тесно в этой одежде. Именно Женя, еë разум, всë ещë способный на крупицу сомнительной логики, принимает решение. Она с трудом отрывается от Алининых губ:       — Встань, — шепчет она и это больше похоже на приказ.       Алина послушно встаëт, но не выпускает Женю из рук. Женя поднимается следом и снова целует, не желая смотреть на огромные корзины с цветами, которые, чëрт возьми, повсюду. Они отходят в коридор, руки Алины нагло ползут под Женину кофту в попытке подтянуть еë выше, обнажить тело. Женя, подталкивая Алину по коридору, ведущему в спальню, снова задевает ногой ту самую злополучную корзину с почерневшими розами. Лепестки, похожие на обгоревшие кусочки бархата, рассыпаются по полу.       — Чëрт возьми, — вырывается у неë сдавленное ругательство, но в нем уже нет раздражения, а лишь нервный смех, смешанный с отчаянным нетерпением. — Тебе нужно выкинуть эти корзины. Ни пройти, ни проехать.       Они входят в спальню, а дверь с глухим стуком захлопывается, окончательно отсекая весь остальной мир. Воздух здесь другой — свежий, наполненный лишь их прерывистым дыханием и ароматом Алининых духов.       Алина, ведомая каким-то животным порывом, тут же прижимает Женю спиной к двери, её пальцы лихорадочно тянутся к краю той самой тёмной кофты, в которой Женя приехала. Но её движения неуклюжи, руки дрожат, путаются в ткани. Она пытается стянуть её вверх, но кофта застревает, и из груди Алины вырывается рык нетерпения и досады. И тут Женя берёт инициативу в свои руки. Её движение резкое, лишённое той трепетной нежности, что была минуту назад. Она отстраняет Алинины руки одним властным жестом.       — Дай сюда.       Она ловко хватает край кофты обеими руками и одним рывком срывает её через голову, отбрасывая в темноту комнаты. Ткань падает на пол бесформенным комком. Теперь на Жене только простое чёрное бельё, и в полумраке её кожа кажется фарфоровой.       Не давая Алине опомниться, Женя двумя руками толкает её в грудь, заставляя сделать несколько шагов назад, к кровати. Алина падает на матрас, чуть подскакивая на пружинах, и в этот же миг Женя нависает над ней, зажимая её между своих рук и встав на колени. Её тень полностью поглощает Алину. Взгляд её тёмных, бездонных глаз на секунду задерживается на лице, а затем пальцы находят воротник платья. Женя мягко хватается за завязки и тянет, распахивая цветастую ткань у горла, обнажая ключицы, а затем и грудь. Алина вздрагивает от внезапной прохлады, но протеста в её глазах нет, лишь жадное ожидание.       Женя опускает голову. Её губы и язык обжигают обнажённую кожу. Дыхание горячее, зубы слегка прикусывают нежную кожу, оставляя незаметные отметины. Алина тихонько стонет, её голова запрокидывается на подушки, глаза закрываются. Она полностью отдаётся этому ощущению, её пальцы впиваются в простыни, тело выгибается навстречу губам и рукам Жени, погружаясь в пучину этого невозможного удовольствия.       Пока Алина полностью поглощена этими сладким пыткам, её сознание целиком во власти касаний Жениных губ. Женя на мгновение замирает. Её губы всё ещё прижаты к груди Алины, но голова чуть приподнимается. Её глаза, до этого полные страсти, на секунду проясняются. Взгляд становится осознанным. Она переводит его на свою собственную руку, лежащую рядом с головой Алины. На ту самую руку, что держит её запястье. На тот самый палец. На то самое кольцо. Оно холодное и тяжёлое, бриллиант отблëскивает под светом жëлтой гирлянды, которой занавешено огромное окно. Это кольцо — символ другой жизни, другого выбора, другой реальности, которая сейчас кажется самой чудовищной ложью.       И она действует быстро, почти ювелирно, пока Алина ничего не видит, пока её мир сужается до одних лишь прикосновений на своей коже. Женя убирает от Алины руки лишь на секунду, дрожащими пальцами цепляет кольцо и стягивает его с безымянного даже не думая. Она не смотрит на него. Не колеблется. Просто отбрасывает его прочь, в сторону прикроватной тумбочки. Кольцо приземляется на деревянную поверхность с характерным звуком, который разрушает тишину в спальне. Алина, увлечённая волной наслаждения, даже не замечает этого маленького, но такого значимого действия. А Женя, услышав его, выдыхает, и снова опускается к Алининому телу, но теперь поцелуи становятся ещё более жадными, но при этом — более отчаянными.       Сердце пропускает удар, когда Алина путает свои тонкие пальцы в коротких прядях Жениных тëмных волос. Медведева на секунду замирает, касается носом ямки между плечом и ключицей, и вдыхает сладкий аромат кожи. От Алины пахнет цветочно-карамельными духами, пахнет уютом и… Домом.       — Ты чего? — тихо шепчет Алина, сжимая пряди Жени чуть крепче, чтобы та обратила на неë внимание.       — Ничего, — отмахивается Женя, едва слышно шмыгает носом и опускается ниже, целуя ключицу.       Алина шумно и облегчëнно выдыхает, улыбается, прикрыв глаза от наслаждения. Одна рука Жени ловко проникает под спину, чуть приподнимая Алину, а другая — цепляет замок платья на спине, утягивая тот вниз. Ткань слабеет, бесформенно висит на плечах, поэтому Женя цепляет еë пальцами и стаскивает вниз. Алина остаëтся в одном лишь белье, и её тело, освещённое тусклым светом из окна и отблесками гирлянды, кажется хрупким и невероятно сильным одновременно. Но Женя не даëт ей опомниться, потому что уже в следующую секунду припадает губами к груди, проскальзывая по краю бюстгальтера.       Женя не думает о женихе. Мысль о нëм отскакивает от сознания, как мяч от стенки на уроке физкультуры. Еë мир сужается до запаха Алининых волос, до вкуса еë кожи — чуть солëной от слëз, до звука еë прерывистого дыхания, до ощущения еë рук на своей спине, впивающихся ногтями.       Алина не думает о парне. Эти корзины с цветами, эти бесконечные подарки — всë это превращается в белый шум, в размытый фон за окном. Есть только Женя. Вес еë тела, еë прикосновения, еë губы.       Остатки мыслей покидают еë, когда Женя цепляет лямку белья зубами, стаскивая с плеча. Горячее дыхание опаляет нежную кожу, а пальцы крадутся вверх по позвоночнику, пуская толпы мурашек. Алина задыхается, утыкаясь куда-то в Женино плечо, пальцы на еë спине уже дрожат, беспомощно цепляясь за лямку белья.       — Кто кого раздевает, м? — с усмешкой бросает Женя, не выдержав.       — Ты, но… — Алина хрипло смеëтся, но замолкает ровно в тот момент, когда щëлкает застëжка белья.       — Я, но? — с усмешкой поддразнивает Женя и отстраняется, попутно стягивая бюстгальтер, который тут же оказывается на другом краю кровати.       Они не закрывают глаза. Смотрят друг на друга, и в этом взгляде — всë их общее прошлое и настоящее. Всë это теперь перерождается в единый, всепоглощающий огонь, который сжигает всë дотла. Они забывают всë. Имена, лица, обязательства, обиды. Не забывают только друг друга, и не хотят забывать.       Женя молча наклоняется ниже и мягко целует Алинину грудь, пока та снова путает пальцы между прядей. Проходится языком по нежной коже, едва ощутимо прикусывает, выбивая у Алины тяжëлый вздох. Она хочет насытиться, вдоволь насладиться бархатной кожей, надышаться ароматом тела и волос. Хочется уместить эту девушку в себя и забыть обо всëм, что было, не задумываясь о том, что будет.       Если бы можно было описать отчаяние крайней степени — Женя описала бы это именно так. Описала бы себя с Алиной, полуобнажëнные тела и ком в горле, который так и норовил выдавить из глаз слëзы. Только с Алиной Женя может не думать о том, что правильно, а что — нет, потому что тут — всë неправильно и иначе быть не может. И на это плевать. До поры до времени.       Женя осторожно стягивает остатки белья и немного отстраняется, чтобы просто посмотреть. Теперь Алина полностью обнажена под ней. Она лежит, затаив дыхание, кожа горит под прикосновениями рук. Женя позволяет себе мгновение, чтобы просто смотреть — на изгиб талии, на линию плеч, на острые ключицы, выпирающие рëбра и округлую грудь, на всю эту знакомую и запретную территорию.       Женя снова наклоняется, оставляет дорожку из влажных поцелуев на ключицах, словно составляет колье из отпечатков своих губ, а её руки мягко, но настойчиво раздвигают её ноги. Алина вздрагивает, когда губы и язык Жени проходятся по шее, а затем мягко целуют в припухшие губы. Ноги неконтролируемо вздрагивают, когда Женины пальцы проходятся по внутренней стороне бедра. Поцелуй разрывается с громким влажным звуком, Алина тихо хихикает, пока Женя просто смотрит на неë и, кажется, вовсе не дышит.       — Что такое? — Алина мягко улыбается, прижимает ладонь к горячей щеке, а подушечкой большого пальца проскальзывает по нижней губе Жени, стирая влагу.       Женя ничего не отвечает, лишь отрицательно качает головой, путаясь в прядях собственных волос. Она смотрит прямо Алине в глаза, а руку опускает ещë ниже — Алина сама подаëтся навстречу и в сладостном блаженстве прикрывает глаза. Женя не спешит, её движения медленные, точные, изучающие каждую реакцию, каждый сдавленный стон. Женя почти не моргает, наблюдая за Алининым идеальным лицом, за приоткрытыми губами и дрожащими ресницами, за обворожительным алым румянцем на щеках. В горле снова встаëт предательский ком, нос сам собой утыкается в шею, губы целуют кожу, покрытую мурашками, и оставляя едва заметный красный след.       Она теряет себя, когда чувствует горячие пальцы Алины на своей спине и шее, они сжимают с силой, словно возвращают к реальности. Женя в попытке удержать чувства, прикусывает кожу Алины, чтобы элементарно не заплакать. Почему это действует на неë именно так?       Стоны срываются в воздух, разрушая гробовую тишину комнаты, бëдра Алины сжимаются вокруг талии Жени крепче, она почти задыхается, пряча лицо где-то в Жениных коротких волосах. Женя не прекращает движения, пока волны удовольствия не заставляет Алину выгнуться и громко застонать, теряя всякий контроль и теряясь в этом ощущении.       Она лежит, тяжело дыша, когда Женя, наконец, поднимается, отрывая голову от еë шеи. В глазах блестят слëзы, но Женя надеется, что Алина не сможет разглядеть их в полутьме. Алина поворачивается к ней, глаза поблëскивают в темноте и кажутся ещë более глубокими, чем при свете. Влажные подушечки пальцев мягко поглаживают Женину щëку, пока глаза не могут оторваться от действительно щенячьих глаз.       — Так и будешь смотреть? — фыркает Женя почти обиженно, тут же опускает взгляд и прикусывает нижнюю губу.       Алина хрипло смеëтся и в следующую секунду оказывается сверху. Пальцы дрожат, когда она возится с пуговицей на дорогих брюках, но вот щелчок и они расстегнуты. Она с силой стягивает их, и ткань мягко шуршит, падая на пол. Теперь Женя почти обнажена. Алина расстегивает бюстгальтер, снимает его, а затем и последние остатки белья. Теперь между ними нет никаких преград.       Алина замирает на мгновение, просто глядя на неë. Еë взгляд скользит по коже, которую большую часть времени доводилось лишь видеть со стороны. Теперь она здесь, под еë руками. Она наклоняется и целует Женю. Сначала в губы — долго и глубоко, изучая языком каждую трещинку, а потом губы спускаются ниже. Она целует основание шеи, чувствуя, как бьется пульс Жени. Еë губы скользят по ключице, а затем опускаются на грудь. Она не торопится, исследуя каждый миллиметр кожи, каждый изгиб. Язык обводит контур, губы слегка сжимаются на соске, и Женя издает тихий, сдавленный стон, еë руки тут же впиваются в волосы Алины.       Алина продолжает свой путь вниз. Поцелуи становятся мягче. Она скользит губами по животу, чувствуя, как мышцы Жени напрягаются под еë прикосновениями. Она наслаждается еë телом, как долгожданным подарком на Новый год, теплотой еë кожи, еë запахом, смесью духов и чего-то сугубо личного. И когда губы и язык Алины находят самую чувствительную точку, Женя резко запрокидывает голову на подушку. Еë глаза закрыты, веки подрагивают, а пальцы с силой сжимаются на простыне.       Язык Алины вырисовывает искусные узоры, собирает влагу, которая стекает по губам. Женя задыхается, дрожит всем телом от каждого касания и судорожно цепляется за Алинины руки, сжимая дрожащими пальцами. Из-под ресниц по вискам медленно скатываются слезы. Она не плачет, они просто текут сами по себе — от переизбытка чувств, от снятого напряжения, от невыносимой нежности и боли, смешавшихся воедино.       Алина чувствует, как всë тело Жени трепещет под еë губами. Она слышит прерывистое, хриплое дыхание и тихие, беспомощные стоны, которые та не в силах сдержать. Она не останавливается, ведя еë к самому краю, к тому моменту, когда весь контроль наконец рушится. Женя внезапно напрягается, прогибается в спине и с губ срывается отчаянный стон. Еë пальцы судорожно сжимаются в волосах Алины, а затем бессильно отпускают их. Она замирает, тяжело дыша, слëзы всë ещë скатываются на подушку, но на лице выражение полного освобождения.       Тишина, которая наступает, теперь совсем другая. Густая, насыщенная, наполненная эхом их тихого дыхания, которое постепенно выравнивается, и оглушительным стуком двух сердец, ещë не вернувшихся к своему обычному ритму. Женя первой тянется к одеялу, сброшенному на пол в пылу страсти. Она накрывает их обеих, и под его тяжестью обнаженные тела наконец перестают дрожать.       Алина переворачивается на бок, спиной к Жене, инстинктивно ища позу для сна, но Женя придвигается к ней, повторяя изгиб еë тела. Еë рука скользит под одеялом и ложится на талию Алины, прижимая к себе, ладонью к горячей коже живота. Алина вздыхает, мышцы на мгновение расслабляются под Жениной лаской. Еë собственная рука опускается сверху, чтобы прикрыть Женину. Пальцы Алины мягко, почти нежно, начинают гладить кожу, ощущая подушечками тонкие вены на тыльной стороне ладони. Еë рука замирает, палец натыкается на то, чего не должно быть. На безымянном пальце Жени нет кольца, в котором Алина разглядывала своë отражение ещë несколько часов назад.       Она не говорит ни слова. Не спрашивает. Еë палец просто застывает на этом месте, а затем начинает медленно водить по нему, с нежностью и болью, словно читает на нëм всю историю их безнадëжной ситуации. От этого и легко и тяжело одновременно.       Это показатель — сейчас Женя только еë.       Женя чувствует это прикосновение. Она утыкается носом и губами в затылок Алины, в еë волосы, вдыхая их запах, пытаясь спрятаться в нëм, как в убежище. Из глаза снова катятся слëзы, которые Женя ненавидит. Почему она такая слабачка? Они тихие, беззвучные, оттого ещë более горькие. Она зажмуривается, стискивает зубы, изо всех сил стараясь, чтобы еë грудь, к которой была прижата спина Алины, не вздрагивала, не выдавала еë отчаяния. Она дышит медленно и глубоко, превращая каждый вдох и выдох в практику по самоконтролю.       Блестящие капли путаются в тëмных прядях, как жемчужные заколки, переливаются под светом гирлянды. Женя с отчаянием смотрит в потолок, а потом прижимается губами ближе, целуя в затылок. Алина сжимает еë пальцы в своих крепче, так крепко, будто пытается удержать то, что удержать невозможно. Она прижимается к ней всей спиной, всем телом, ища последнего утешения в этом физическом контакте. Алина прикусывает нижнюю губу до боли, чтобы сдержать новый приступ собственных слëз, и просто закрывает глаза, позволяя тишине и тяжести одеяла поглотить их обеих.       Женя не уезжает. Это — неправильно, безответственно, жестоко по отношению ко всем, включая их самих, но в эту минуту она не может иначе. Еë «иначе» закончилось тем звонким ударом кольца о поверхность тумбочки, и теперь ей остается только держаться за ту, чье тело стало еë последним пристанищем перед лицом надвигающегося утра и той новой жизни, в которой она уже никак не уверена.

Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой Ещё один последний раз твои глаза В мои посмотрят и слеза вдруг упадёт на руку мне

А завтра я одна останусь, без тебя Но ты не плачь

***

      Сознание возвращается к Жене не сразу, а постепенно, словно сквозь корку льда. Первое, что она чувствует — это пустота рядом и прохлада на простыне, где всего несколько часов назад спала Алина. Потом до ушей доносится приглушенный, бытовой шум со стороны кухни: звон чашек, бурление закипающей воды.       Она не открывает глаза сразу, стараясь продлить иллюзию ночи, но реальность неумолима. Женя медленно потягивается, и мышцы приятно ноют, напоминая о вчерашнем. Она натягивает одеяло повыше, прикрывая обнаженное плечо, в еë ноздри бьет сложный коктейль запахов: еë собственные духи, смешавшиеся с парфюмом Алины, и горечь, возможно, пыль с увядших лепестков.              Женя только спустя минуту смотрит в окно. За стеклом идеальный новогодний пейзаж: свежий, нетронутый снег укутывает подоконник и крыши противоположных домов, искрясь в утреннем солнце. И лишь потом приходит осознание: утро тридцать первого декабря. Праздничный вечер, ëлка, гости, шум, смех, бесконечные тосты. Среди них будет он. Жених. Человек, с которым она должна встречать Новый год. Человек, чьë кольцо…       Мысль обжигает изнутри. Женя резко садится на кровати, и одеяло сползает. Взгляд автоматически скользит к прикроватной тумбочке и он находит его — кольцо. Оно лежит там, где она его и бросила, сверкает ровным, бездушным бриллиантом. Оно выглядит как обвинение. Женина рука словно на автомате тянется к нему. Металл ледяной, он обжигает кожу. Женя с силой, почти с яростью, натягивает кольцо обратно на палец. Оно впивается в кожу, будто возвращая на место сломанную часть самой Жени, ту часть, что должна сегодня вечером улыбаться и делать вид, что ничего подобного никогда не было.       Она встаëт с кровати и вздрагивает от холодного пола под босыми ногами. Быстро, почти не глядя на смятые простыни, она собирает свою разбросанную одежду. Надевает на себя, поправляет волосы, глядя в чëрный экран телефона и каждое еë действие кажется ей неестественным, спектаклем, который она разыгрывает сама перед собой. Она уже не та девушка, которой была вчера, но должна надеть еë костюм, вжиться в еë тело.       Наконец, собравшись, она делает глубокий вдох и выходит из комнаты. Из кухни доносится аромат свежемолотого кофе — горький и бодрящий. Женя останавливается в дверном проëме. Алина стоит спиной к ней, у столешницы. На ней тот самый халат, под которым нет ничего, кроме белья. Еë движения сосредоточены, но в них проскальзывает нервная резкость. Она готовит кофе, и этот простой ритуал в тишине новогоднего утра кажется самым интимным и самым болезненным в Жениной жизни. Женя смотрит ей в спину и понимает, что переступила порог, переступить который назад — никогда не получится. А звон чашек и кипение воды — это звуки того мира, в котором ей с сегодняшнего дня не место.       Алина держит турку над второй чашкой, но рука предательски подрагивает, и кофе вдруг проливается мимо, широким коричневым пятном растекаясь по глянцевой поверхности столешницы.       — Чëрт, — срывается с еë губ шëпотом.       Она замирает, глядя на эту лужу, и в еë глазах читается такое отчаяние, будто она пролила не кофе, а сломала чью-то жизнь. Свою, например. Сзади в этот момент подходит Женя. Она подходит так тихо, что Алина вздрагивает от еë внезапной близости. Медведева не говорит ни слова, просто мягко, но уверенно забирает из еë онемевших пальцев тряпку.       — Дай мне, — еë голос тихий и чуть хриплый после сна.       Она наклоняется и начинает вытирать лужу, почти опуская подбородок Алине на плечо. Руки почти заключают в объятия, а грудь касается спины. Женя наклоняется чуть ближе, и еë шëпот звучит прямо над самым ухом Алины:       — Не обожглась?       От этих касаний, дыхания и заботливого шепота по спине Алины бегут мурашки. Она лишь отрицательно качает головой, не в силах оторвать взгляд от пятна. Это пятно — весь их вчерашний вечер. Горячее, горькое, неудобное, оставляющее след на идеально гладкой поверхности. Они — разлитый кофе. Горячий, горький и… Чертовски любимый.       Через пятнадцать минут они садятся за стол. Алина молча ставит на стол тарелку с яичницей и тосты с авокадо и красной рыбой. Еда выглядит безупречно, как из рекламы, но на вкус как вата. Они сидят напротив друг друга и с трудом проглатывают каждый кусок. Еда не лезет в горло, комом застревая где-то внутри.       Телефон Жени, лежащий экраном вниз на столе, вибрирует раз за разом, издавая настойчивый и раздражающий шум. Она трижды сбрасывает звонок, не глядя на экран. Алина наблюдает за этим молча. Она не говорит «останься» и сама не предлагает этого, не предлагает подвезти. Она просто смотрит, как Женя хоронит себя заживо по кусочкам, и понимает, что любое еë слово будет лишь жестокой насмешкой. Она знает — дело дрянь. Поезд уже мчится на бешенной скорости, а стоп-кран не работает. Но еë рука все же тянется к собственному телефону. Не глядя на экран, она делает несколько быстрых движений пальцем. Лëгкий, едва слышный звук подтверждения оплаты доносится из динамика.       — Такси будет через пятнадцать минут, — тихо говорит она, не поднимая глаз.       Этот жест — молчаливая, последняя забота. Последняя солома, которую Алина может подстелить, прежде чем Женя упадëт. Оплата такси — это не помощь. Это — признание поражения, это еë последнее «прости» и «прощай», заключëнное в цифровой чек.       Они стоят у порога, в той самой прихожей, что теперь всегда будет пахнуть не только увядающими розами, но и памятью об этой ночи. Вокруг Жени снова эти дурацкие корзины с цветами, молчаливые свидетели еë ухода. Одну из них она демонстративно отталкивает носом сапога, натягивая на плечи пальто.       Слова закончились. Их съела тягучая, горькая тишина. Всë, что можно было сказать, уже прозвучало в ночи, в прикосновениях, в поцелуях и в слезах. Что можно сказать? «Это была ошибка»? Это было бы ложью. «Это было прекрасно»? Это было бы жестокостью.       Алина стоит, прислонившись к косяку, еë руки бессильно опущены вдоль тела. Она смотрит на Женю, и в еë взгляде — бездонное озеро тоски и понимания. Она знает, что это конец. Не их истории — их никогда и не было, а этой единственной, украденной у судьбы ночи. Женя застëгивает пуговицы пальто, поправляет воротник и тяжело вздыхает, морща нос от сладко-гнилостного запаха. Алина медленно подходит ближе. Она не пытается обнять еë на прощание, вместо этого прикрывает глаза длинными ресницами, влажными от навернувшихся слëз, и прижимается лбом к еë губам.       Это не похоже на поцелуй. Это скорее просьба об отпущении грехов, в которых они не раскаиваются. Жест такой же интимный, как всë, что было между ними, но лишëнный страсти, наполненный лишь щемящей нежностью и горечью прощания. Женя замирает на мгновение, чувствуя тепло кожи, еë губы мягко отвечают на это прикосновение. Она целует Алину в лоб. Рука поднимается, и пальцы вновь, как и прошлой ночью, погружаются в тëмные волосы. Она гладит их успокаивающе, прощаясь, а еë большой палец мягко скользит по щеке Алины, смахивая одну-единственную, выкатившуюся предательскую слезу.       — Оставим это в старом году, — выдыхает Алина. — А в новом начнëм новую жизнь.       Женя отстраняется и смотрит на неë, на это прекрасное лицо, которое видела и в ослепительном свете софитов, и в слезах, и в божественном удовольствии на подушке.       Она видит всю невозможность, всю фальшь этого «начнëм». Они не могут ничего начать. Они могут только попытаться забыть, но сказать «нет» — значит, перечеркнуть всë, что было, и сделать их ночь грязной и пошлой. А она такой не была. Она была самой чистой и самой правдивой ложью в их жизни.       И потому Женя не говорит «нет», но она и не говорит «да». Она находит единственные честные слова, которые у неë есть.       — Постараемся, — тихо отвечает она.       И это «постараемся» звучит как самое горькое и самое настоящее прощание. Оно означает: «Мы будем жить. Мы наденем наши маски. Мы будем делать вид, что этого не было. Но эта ночь навсегда останется с нами».       Женя отступает на шаг, затем на ещë один. Еë рука с трудом отпускает дверной косяк. Она не оглядывается, поворачивается и идëт к лифту, чувствуя на своей спине Алинин взгляд, как физическое прикосновение. Дверь лифта открывается и Женя заходит внутрь. И только когда дверцы закрываются, окончательно разрывая последнюю нить, она закрывает глаза и прислоняется лбом к холодной стенке кабины, позволяя наконец себе ту единственную слезу, которую она не позволила себе там, на пороге. Через секунду — уже захлёбывается, задыхаясь от горьких всхлипов.       Дверь Алининой квартиры закрывается. Щелчок замка раздаëтся в тишине оглушительным грохотом. Алина остается стоять у двери, а Женя спускается вниз, к ожидающему такси, к своему новому году, к своей новой-старой жизни, унося с собой холод бриллианта на пальце, а на губах — вечный привкус кофе и слëз.

Ведь теперь у нашей, повторившейся любви —

Станет сроком давности — вся жизнь.