disease

Screaming for me, baby 

Like you're gonna die

Poison on the inside

I could be your antidote tonight 

I could play the doctor, I can cure your disease 

If you were a sinner, I could make you believe

Lay you down like one, two, three

Eyes roll back in ecstasy

I can smell your sickness, I can cure your disease

***

Ещё в церкви, в густом запахе ладана и страха, военные недружелюбными голосами сообщили, что меня немедленно ждёт к себе Донован. Слово «немедленно» прозвучало как приговор. Я знала, что подвела её. Она снова будет меня ругать… и несмотря на то, что мне нравилось слышать её крики, её ненависть и злобу, острые и точные, как скальпель, я бы не хотела быть настолько глупой и бесполезной в её глазах. Мне пришлось идти по темноте через сугробы пешком, чтобы добраться до базы. Это была часть наказания. Ледяной ветер с Роткова рвал кожу на щеках, снег забивался в ботинки, но физический холод был ничто по сравнению с ледяным комком в груди — предвкушением её взгляда. Каждый шаг был искуплением, медленным приближением к её гневу. Когда я добралась, в лаборатории было пусто и тихо. Воздух был пропитан ею — стойким ароматом мелиссы и дорогих духов, приглушённых дымом. Она, как всегда, вынуждала ждать себя. Заставляла томиться в этом вакууме, где единственной реальностью были стук собственного сердца и призрачное ощущение её присутствия. Но я была готова ждать её вечность. И вот — звук. Точный, отмеряющий время и власть. Её каблуки по бетонному полу. Каждый удар отзывался в висках, заставляя кровь бежать быстрее. Я почувствовала и животный страх, заставляющий сжаться всё внутри, и мелкую, предательскую дрожь возбуждения. В проходе появилась её фигура. Невероятно красивая. Идеально выглаженные тёмные брюки, обтягивающие стройные ноги, серая шёлковая рубашка, открывающая ложбинку и намёк на пышную грудь. Накинутый на плечи пиджак лишь подчёркивал её властную, непринуждённую позу. В её руке, как обычно, красовалась тонкая самокрутка, и дымок вился вокруг её пальцев, будто лаская их. Лицо её было бледным полотном холодной ярости. Оно выглядело так, будто она хотела выстрелить кому-нибудь в висок. Предположительно, мне. Её губы были сжаты в тонкую, неодобрительную линию. Но её волосы… Шикарные серебряные пряди, уложенные с безупречной строгостью. Они плавно двинулись за её головой, когда она сделала шаг в мою сторону, и этот вид сводил меня с ума, заставляя забыть и о холоде, и о страхе, и о собственном ничтожестве.  — Что ты устроила? — прошипела профессор, и её голос был похож на ледяной осколок, вонзившийся мне в грудь. Она приблизилась, и запах мелиссы, обычно дурманящий, теперь казался удушающим. — Дура! Да как ты посмела отвернуть от себя прихожан?! Испортила образ святой и непорочной девы! Она кричала на меня. Это внимание, этот пронзительный, холодный взгляд сейчас были сосредоточены только на мне. Всё во мне трепетало от этого, но ужасно болела голова… От культистов, от голосов, пробиравшихся под кожу… И от её блаженного крика тоже. — Ты хоть понимаешь, чего только стоило нам отбелить тебя и возвести на пьедестал для этой ничтожной кучки людей?! Идиотка… Она выдохнула, и вдруг её глаза, эти бездонные голубые озёра, зацепились за мою руку. Я сама не заметила, как приложила пальцы к вискам, пытаясь вдавить внутрь раскалённую боль. — Можете не утруждать себя криками. Мне ужасно плохо и без них, — вымолвила я, поднимая на неё взгляд. Голос прозвучал тише и слабее, чем я хотела. Женщина на удивление действительно замолчала. Её губы, ещё секунду назад искажённые гневом, сомкнулись, выражая острое недовольство и… какое-то любопытство. Напряжение в воздухе слегка спало, и мне стало легче — и от наступившей тишины, и от крошечной, пьянящей мысли, что ей не настолько на меня наплевать. — Если не хочешь, чтобы голова вечно болела, в твоих же интересах придумать, как переманить их на нашу сторону. Чтобы культ исчез, — спокойным, почти бесстрастным голосом ответила профессор. Она затянулась и выпустила струйку дыма в сторону, в полумрак лаборатории. В этот миг, окутанная дымной дымкой, она была божественна в своей абсолютной власти. Я бы с радостью упала к её ногам и молилась бы ей, как все те глупые прихожане делали это со мной. — Ты жалеешь себя, но давай напомню, как у нас идут дела, — продолжила Донован, её взгляд снова стал жёстким и прикладным. — Прихожан мало, и это плохо. Да, их количество растёт, но только внутри Роткова. Этого всё ещё недостаточно. Ротков слишком маленький, да и близлежащие города тоже… Она отвела взгляд, уставившись в какую-то точку на стене, и постучала изящным пальцем по губе, обдумывая следующую мысль. Потом вздохнула, смахнув ладонью непослушную серебряную прядь, и этот жест был наполнен таким раздражённым изяществом, что у меня перехватило дыхание. Затем она резко развернулась и подошла к двери, её каблуки отчеканили на полу властную дрожь. Она распахнула дверь, и её голос, холодный и режущий, приказал одному из солдат: — Позовите остальных! Немедленно, у меня ещё куча дел! Она вернулась в лабораторию, и её взгляд, острый и целеустремлённый, скользнул по мне, не задерживаясь, будто я была частью интерьера — столом, стулом, пыльным монитором. Моё сердце, замершее в ожидании, болезненно сжалось от этого равнодушия. Она села за свой рабочий стол, отодвинув папку с моими переводами, и открыла другую.  Я всё ещё стояла у стены, вжавшись в неё, как преступница, не смея пошевелиться. Воздух был густым от невысказанных слов и её дыма. Донован, не поднимая головы, бросила: — Можешь присесть. Фраза прозвучала не как приглашение, а как разрешение собаке лечь у ног. Я послушно перебралась на стул в углу и уставилась на неё. Смотрела, как её сильные, изящные руки с коротко подстриженными ногтями перекладывают бумаги, как пальцы сжимают ручку. И я думала о том, как было бы прекрасно, если бы эти же самые пальцы сдавили моё горло, перекрыв воздух, оставив только её запах… или медленно вошли бы в меня, заставив содрогнуться от боли и наслаждения, став единственным якорем в этом хаосе. Донован больше не обращала на меня внимания, полностью погрузившись в документы. Её сосредоточенность была оглушительной. Она вычеркнула меня из реальности, и от этого становилось невыносимо горько и… сладко. Быть изгнанной в небытие её воли было своеобразной формой близости. Вскоре дверь начала скрипеть, и отряд начал собираться. Первой бесшумно вошла Анна, её взгляд сразу нашёл тётю, полный подобострастия и страха. Затем Ян и Каин, его крылья за спиной нервно подрагивали, и также Лестер. Они рассредоточились по помещению, заняв свои места. Мы всё ещё ждали остальных. Женщина снова закурила, не отрываясь от бумаг, делая пометки на полях. Дым заклубился вокруг неё, создавая живой, дышащий ореол. Наконец, явились и остальные — запыхавшиеся Дмитрий и Грег, недовольный Ноа. Воздух в лаборатории стал густым от присутствия стольких людей, но её воля по-прежнему доминировала над всем. И тогда она встала. Один плавный, исполненный безраздельной власти жест. Стул тихо отъехал назад. Она просто поднялась — и всё внимание, как железные опилки к магниту, притянулось к ней. Я тоже встала, выпрямив спину, стараясь слиться с остальными, но чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле. Она начала вещать. — Нам нужно больше людей, чтобы заявить о себе на Небесах. Никто не будет слушать кучку жалких тараканов, как сказал тот высокомерный ангел. — Её губы искривились в гримасе презрения, а в глазах вспыхнул холодный огонь. — Пока мы не можем идти дальше. Силы тратятся впустую, а люди примыкают к культу. Мы должны это исправить. Она замолчала, давая время остальным переварить её слова. В тишине лаборатории слышалось лишь потрескивание её самокрутки. — Из-за нехватки солнечного света на земле тяжко с урожаем. Боюсь, так продлится ещё долгое время. Неспособные обеспечить себе базовые потребности, люди деградируют и теряют навыки. Знания и технологии будут утеряны. На небесах таких проблем не предвидится. — Её губы снова исказились, а брови нахмурились. — Там отличные непаханные поля. Так что во что бы то ни стало нам необходимо закрепиться там. Бессмертные этому не обрадуются, но если людей станет так много, что с ними будет легче смириться, чем перебить, возможно, это сработает. Она закончила, и повисла тишина. Все обдумывали слова профессора. Через время Грег заговорил. — К культистам идут, потому что они могут обеспечить безопасность. Профессор подняла брови, но Грег продолжил: — Отродья всё ещё нападают на поселения, и к тому же, когда я отслеживал их стаи, видел на дорогах брошенные повозки. Если людей ещё и грабят, то они боятся идти в Ротков. Да вообще куда угодно, кроме культа. — Грабят? — Донован нахмурилась. — Обычно сектанты таким не занимались. Узнай об этом подробнее. Нужно выяснить, что происходит. Грег кивнул. Женщина задумалась, её взгляд стал острым, расчётливым. — Нам нужны не просто горожане, а последователи новой религии. А чтобы больше людей слушало «святую», надо повысить её значимость. И холодные глаза профессора медленно, неумолимо, направились на меня. Я жадно поймала её взгляд, чувствуя, как всё внутри замирает. Она слегка улыбнулась, и её челюсть хрустнула. — Святые творят чудеса, такое должна сделать и ты, Лэйн. По спине побежали мурашки от того, как её губы произнесли моё имя. Это было одновременно пыткой и блаженством. — Но так как чудес не бывает, мы устроим их сами. Раз людям нужна защита, мы должны её обеспечить самым эффектным образом, — закончила Донован. — Стаи отродий нападают точечно, не стихийно. Мы можем ждать этого до бесконечности, — сказал Грег. — Конечно. Поэтому мы должны убедиться, что всё произойдёт именно так и когда нам нужно. Где сейчас находятся самые большие скопления отродий? — Я пометил их на карте, — ответил Грег, показывая ей карту. Донован кивнула, её пальцы провели по отметкам. — Ян, Дмитрий, и вы двое… — она кивнула в сторону Ноа и Лестера, — отправляйтесь в несколько точек, но чтобы никто не видел. Грег, жду отчёт по поводу грабежей. Чувствую, новая информация может сыграть нам на руку. Её глаза, эти ледяные озёра, снова обратились ко мне. — Ты тоже готовься. И проводи службы как раньше, но начиная с понедельника. Пусть конфликт уляжется. Она вновь потеряла ко мне интерес, её взгляд скользнул по собравшимся. — Продолжаем работать во имя светлого будущего. Донован криво улыбнулась, развернулась и вышла из лаборатории, оставив за собой шлейф дыма и тяжёлое, напряжённое молчание. Ледяной ветер ударил в лицо, едва я выбежала на улицу, и этот холод был ничто по сравнению с ледяной волной страха, подкатившей к горлу. Отродья. Их бесформенные, чёрные силуэты на блёклом небе заставляли сжиматься всё внутри. Каждый их контур отпечатался в памяти с самого первого дня. Это был первобытный, животный ужас, от которого немели кончики пальцев и предательски подкашивались ноги. Я влилась в поток людей — испуганных, молчаливых, — что текли, как река, к центру Роткова. Мы были стадом, а над нами кружили хищники. Свинцовое небо давило на город, а на выезде, перед толпой, я увидела её. Одинокую фигуру в строгом пальто. Донован. Она стояла недвижимо, дожидаясь отряда, и её спокойствие было оглушительным на фоне всеобщей паники. Один взгляд на неё — и хаос внутри меня чуть улёгся, сменившись знакомой, почти комфортной покорностью. Она знала, что делает. Всегда. Сквозь шум ветра донеслись голоса Каина и Дмитрия. — Почему они здесь? Ловушки не сработали? Или это очередной гениальный план профессора? — голос ангела звучал резко, с нескрываемым раздражением. — Да, — коротко бросил Дмитрий. — Донован заманивает их в одну точку — к собору. Он стоит обособленно, так удастся избежать потерь в городе. Я подбежала к ним, запыхавшись, стараясь не смотреть на тварей в небе. — И что именно она задумала? — Эффектное представление, — послышался за спиной знакомый низкий голос. Мурашки побежали по спине, но на этот раз не только от страха. От неё. Я обернулась. Её строгая фигура казалась воплощением ледяного спокойствия. Пока отряд начинал переговариваться, требуя объяснений, а где-то в городе уже слышались крики — пара тварей пробралась через периметр — я могла думать только об одном: она не боится. И если она не боится, значит, и мне нечего. — Издаваемый ловушками звук очень не нравится отродьям, — женщина кивнула в сторону устройства с усилителем, и на её лице промелькнуло что-то вроде научного любопытства. — Он пугает и раздирает их нервную систему. И если изменить тональность, то это подействует как красная тряпка на быка. Что я, собственно, и сделала. На лицах отряда застыли шок и неприязнь. А я слушала, заворожённая. Её ум был так же холоден и опасен, как эти твари, но в этом была своя, извращённая красота. — Стоит только подключить ловушку, и все они слетятся сюда, — закончила профессор. — Весь рой, что мы собрали по городу?.. Это безумие! — процедил Дмитрий, сжимая рукоять оружия. — И кто, по-вашему, должен их усмирить?! — Она, — профессор медленно повернула голову ко мне, и наши взгляды впервые пересеклись. В её глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Тебе подчиняются двое бессмертных, так что яви нам чудо, будь добра. Холод пробежал по моей спине. Я больше не могла контролировать отродий, во мне не осталось и следа силы Баала. Это была ловушка. Для меня. И всё же её приказ прозвучал как единственная истина в этом хаосе. Страх перед тварями был острым и жгучим, но страх разочаровать её, ослушаться — был глубже, пронзительнее. Он парализовал сильнее. — Что? Нет, их же слишком много! — воспрепятствовал Грег, шагнув вперёд. Но было поздно. Донован щёлкнула переключателем, и пронзительный, мерзкий визг усилителя пронёсся по округе, заставляя содрогнуться. Почти сразу же снаружи донесся нарастающий рёв — это с разных концов города, словно железные опилки к магниту, начал стягиваться рой. Отряд запаниковал. А я стояла, глядя на неё, и мысленно уже соглашалась на всё. На любую её авантюру. — Слушайте! — её голос, холодный и резкий, перекрыл хаос. — Если установить ловушку на шпиль собора, то какое-то время твари будут кружить над ней, как смерч! — И что нам дадут эти несколько минут? — агрессивно спросил Грег. — Сам шпиль сделан из металла, — продолжила Донован, не обращая внимания на его тон. — Значит, проводит электричество. В моей голове, как вспышка, пробежала цепочка мыслей. Каин. Молнии. Это могло сработать. Это было гениально. И это исходило от неё. — Каин, хватай ловушку! — крикнула я, прежде чем кто-либо успел меня остановить. Голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Взгляд профессора на секунду задержался на мне, и на её тонких губах появилась короткая, но безошибочно одобрительная улыбка. Этот миг признания, эта крошечная искра одобрения обожгла сильнее любой молнии. Сердце ёкнуло, и весь страх на мгновение отступил, смытый волной пьянящего, почти болезненного счастья. Это стоило всего предстоящего ужаса. — Поняла, значит? Отлично. Подыметесь к шпилю изнутри. Мы бросились действовать. Воздух снаружи уже гудел от крыльев и щелкающих клешней. Мы мигом отступили внутрь собора, забаррикадировав массивные двери. Каин, схватив ловушку, взмыл под своды, а я, цепляясь за древние камни, полезла по узкой винтовой лестнице наверх. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало: «Отродья, отродья, отродья». Но поверх этого навязчивого ритма звучал её голос: «Отлично». И это слово было моим щитом. Вскоре мы были наверху. Каин, стоя на самом острие шпиля, поднял руки. Небо потемнело, заклубилось, и с оглушительным грохотом в стаю ударили первые молнии. Ослепительные разряды рвали тьму на клочья, и отродья вспыхивали, как опавшие листья в огне, осыпаясь дымящимся пеплом. А я стояла рядом, мои волосы развевались на ветру, поднятые бурей, — живой символ, видимый всему городу. И теперь, под рёв бури и грохот грома, страх почти исчез, вытесненный странным, экстатическим спокойствием. Я делала то, что хотела она. И это было правильно. Это было зрелище, которое невозможно было не заметить. Чудо.  Донован поднялась к нам, когда последние твари обратились в пепел. Её лицо озаряла победоносная улыбка. — Вы отлично справились. Я натравила некоторые скопления на соседние города, и в последний момент отродья переметнулись сюда. Жители узрели свою спасительницу. Они видели, как ты уничтожаешь полчища тьмы с помощью небесного пламени. Этого хватит, чтобы заявить о тебе. Пусть думают, что под твоей защитой им ничего не угрожает. Я, всё ещё опьянённая адреналином и видом поверженного врага, не смогла сдержать ответной улыбки. Но больше всего — её похвалой. Она грела изнутри, как крепкий алкоголь, заставляя забыть о том, что я была всего лишь марионеткой в её руках. В этот миг, под её одобряющим взглядом, всё это казалось не инсценировкой, не жестоким экспериментом, а настоящей победой. Её победой. И я была её частью. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.